Новолуние

Всё закончилось. Закончилась наша история, оставив за собой множество невыполненных планов, невысказанных слов, тысячи приключений и обрядов. Будто кто-то просто нажал на паузу. Но в этот раз продолжения уже не будет. По крайней мере, не с нами. Уже не с нами в главных ролях. История закончилась. Я потерян. А её просто не стало. Когда я узнал эту ужасную новость, я не мог поверить своим ушам. У меня не было дикой вспышки эмоций, я не метался из угла в угол, проклиная всё и вся. Я просто продолжил подбирать аккорды для новой песни. Продолжал поиски идеальной последовательности звуков на своей гитаре, ожидая увидеть её, когда закончится этот день. В какой-то момент мне стало смешно, будто кто-то только что рассказал мне шутку. Просто смешно. Но то была далеко не неудачная шутка. Потом я буду молиться, чтобы это была чья-то дурацкая шутка. Я засмеялся. Пальцы стали бегать по струнам, издавая дикие звуки, мало похожие на музыку, пока я просто не заорал. Орал я громко. А они продолжали мне рассказывать, как это произошло, будто не видя и не слыша меня. Я не хотел их слушать, не хотел признавать этой правды. Я кричал, отказывался от этой правды, пока не понял, что замер и не издаю никаких звуков. Буря была внутри меня, а снаружи полное безразличие, поэтому они и продолжали мне рассказывать, как это с ней произошло. Меня ударило в жар. Мысли вдруг переключились на другую тему. Хаотично. Быстро и без разбора. Я думал о том, что нужно купить продукты на все каникулы, что нужно скинуть свои идеи Булату, может быть, он предложит что-то своё для новой песни. Думал, что нужно позвонить ей и спросить, правда ли это. Правда ли, что она разбилась насмерть. Насмерть. Она. Моя Арина. Вот так всё закончилось. Закончилась наша история. А потом я просто упал на плечо Светы и зарыдал. – Пожалуйста, не надо, – говорил я. – Зачем так со мной. Света произносила только моё имя и гладила меня по голове, пока я становился слабее и беспомощнее. Вскоре к ней присоединились и остальные. Они ничего не говорили, просто обняли меня со всех сторон. Но мне хотелось быть сейчас одному. Быть с ней. Теперь это одно и тоже. – Ты не любила её! – заорал я, глядя в испуганные глаза Светы. – Ты, должно быть, рада этому! Ты не имеешь никакого права произносить её имени. Лицемерка. – Елизар, что ты говоришь? – оцепенела от моих слов Света. – Ты всячески упрекала её! Она была хорошей. Наверное, сейчас ты рада, что её не стало. – Елизар, пожалуйста, не говори так. Ты не прав! – через слёзы закричала Света и закрыла лицо руками. Сейчас мне трудно вспоминать то утро, трудно воспроизвести те эмоции. Мозг просто-напросто заблокировал доступ к этим воспоминаниям, защищая меня от той боли. Защищая меня, но даже не спрашивая меня, хочу ли я защититься от этого. А я не хочу защищать себя от той бури, от того всепоглощающего смерча гнева и обиды. Я хотел чувствовать эту боль. Но наш мозг единственный, как ему кажется, кто может нас спасти. Позже я винил Арину во всём. Винил её в том, что она оставила меня абсолютно одного, винил Арину в её беспечности и халатности, винил её в эгоизме, в её смерти. Я проклинал её имя, швыряя в стену всё, что попадётся мне под руку, наслаждаясь разлетающимися осколками. Я кричал на стену, пытаясь хоть как-то заглушить боль. Но мне ничего не помогало. Казалось, будто в мою плоть вонзили иглу, но я не могу её найти, тщетно шаря там, где её нет. Я пытаюсь найти выход, но никак не могу. Ничто не помогает. Абсолютно. Меня разрывает обида на эту несправедливость. Почему я? Почему это случилось именно со мной? Почему у меня всё должны отбирать? Почему в моей жизни нет места обычному человеческому счастью? Сначала мама, теперь Арина. Это несправедливо по отношению ко мне. Нечестно. Нечестно. Силы покинули меня, и я просто бросился на стену, пытаясь сделать себе физически так же больно, как душевно. Не помогло. Просто сполз по стене, захлёбываясь от обиды в своих слезах. Арина, как она могла так поступить? Как она могла быть такой беспечной? Почему она оставила меня одного? Она же знала, как я в ней нуждаюсь. Она же говорила, что любит меня, но она лгала! Думала только о себе! Всегда думала только о себе, действовала в своих интересах. А к чему все это привело? Я же говорил ей быть осторожнее, но она не слушала меня, считала себя самой умной и способной о себе позаботиться. Сука! Сука! И к чему её способность заботиться о себе привела? Я теперь один. Совсем один! Не верю. Не верю, что она умерла. Я набираю её номер на телефоне и жду гудков. Но гудков нет. Абонент находится вне зоны действия сети. Ещё раз. То же самое. Ещё раз. Ещё раз. Ещё раз. Снова. Снова. Снова. Я пытаюсь дозвониться до неё. Пытаюсь, но не могу! Я не могу, блять, до неё дозвониться! Почему? Что-то душит меня, мне сложно дышать. Больно. И ничего не помогает от этой всепоглощающей боли. Какое-то время я сижу один в тишине, обняв колени и уткнувшись в них носом. Голова абсолютно пустая. Смотрю на разгром, учинённый мною во время вспышки ярости. Потом придётся прибраться. Придётся выбросить то, что уже не починить. Комната кажется такой пустой. Тёмной. Тихой. А за окном уже смеркается. Кажется, я просидел в трансе весь день. И никто меня не побеспокоил. Рука тянется к пачке сигарет, которая лежала рядом со мной. Открываю пачку и вижу в ней только одну. Где же остальные? Оглядываюсь по сторонам и замечаю десяток бычков рядом с собой на фоторамке. Фотографию снизу уже не различить под слоем пепла. Дрожащими руками закуриваю и поднимаю фотографию, стряхивая пепел и бычки на пол. Снова становится больно от того, что вижу. Наворачиваются слёзы. Разбиваю рамку и достаю фотографию. Мы сделали эту фотографию летом. Я и Арина лежим на песке на фоне далеко простирающейся водной глади. На её голове широкополая соломенная шляпа, из-под которой бурным огненно-рыжим водопадом стекают на плечи её волосы. Её лицо и плечи в веснушках, в частичках солнца, как я говорил ей, когда она сетовала на то, что вся в веснушках. Ее глаза светятся и, даже несмотря на то, что я держу всего лишь фотографию, мне кажется, что это она живая наяву смотрит на меня и улыбается широко-широко. Я улыбаюсь ей в ответ. Это было этим летом, когда один из наших дней любви прервал звонок Светы. – Ждите нас через час. Сегодня едем на Волгу, – с ходу, не дав сказать мне и слова, начала тараторить в трубку телефона Света. Арина посмотрела на меня, широко раскрыв глаза. Испугалась, что ребята уже подъезжают, а мы абсолютно голые лежим во дворе в траве. Я смотрю на неё и не могу понять, что там бормочет моя подруга детства. – Собирайтесь, скоро будем, -– сказала напоследок Света и сбросила. – Она уверена, что ты понял её? – подняла одну бровь Арина и улыбнулась. – Говорит, что они будут через час, – сказал я и наклонился над своей возлюбленной. – Тогда нам следовало бы немного прибраться. Полностью-то прибраться мы всё равно не успеем. У нас дома такой беспорядок, что чёрт ногу сломит. – Я думаю, что мы можем потратить этот час на более полезное занятие, чем уборка, – заговорщицки улыбнулся я. – Ну да, конечно. Вставай давай. Твоя Света итак меня недолюбливает. Всё время следит за мной, как будто твоя мама. Свекровь, блин. – Она просто беспокоится всё время за меня и хочет быть уверена, что сдаёт меня в хорошие руки. – А ты сам-то не знаешь что ли, в какие руки ты себя сдаёшь? – Знаю. Друзья приехали через полтора часа. Мы закинули все необходимое в багажник машины Сергея и двинули в дорогу. Мы с Ариной решили поехать на мотоцикле. Я давно на нём не сидел, а моя девушка хотела острых ощущений. Я чувствовал, как она прижимается ко мне, но не из страха, а из нежности. Ей нравилось ехать со мной, и она доверяла мне. Доверяла свою жизнь, зная, что ею я буду дорожить, как ничем другим в этой жизни. Но я не сберёг её. Не смог. Не углядел. Прости меня, моя дорогая Арина. Я должен был быть внимательнее к тебе. Должен был уследить за её новым пристрастием, за её компанией, в которой она вращалась круглыми сутками. Но я не придал значения первым звоночкам. Она же говорила, что всё в порядке, что всё под контролем и нет причин для беспокойства. У неё всегда всё было не под контролем. Я же всегда это знал. Всегда замечал, как очередное её кулинарное творение оборачивается фиаско, когда она пытается научиться заниматься сразу несколькими делами одновременно. Её варёные в сковороде котлеты на пару (без пара и воды) я точно никогда не забуду. Или как она поставила вариться яйца и забыла про них на целых три часа. Но это не вызывало у меня злости. Это наоборот-таки умиляло меня. Видеть, как девушка, которая никогда не заботилась о том, чтобы приготовить что-то новенькое, взялась за сковороду и каждый день пытается сварганить что-то эдакое. И всё это она делает только ради меня. И пусть у неё не получалось, она всё равно пытается как-то удивить меня и сделать мне приятно. Мне даже начало казаться, что девушки, которые могут приготовить всё на свете, не так милы и интересны, чем те, что с сигаретой в зубах читают пошаговую инструкцию по приготовлению мяса в горшочках и незаметно для себя стряхивают пепел в этот же самый горшочек. – Но я ничего ей не сказал, – смеюсь я, рассказывая кому-то из своих друзей, что незаметно для меня вошёл в мою разгромленную комнату и принёс мне чаю. – Я всё съел. Правда, получилось остро, видимо, она переборщила со специями, но я всё съел. На душе становится как-то даже теплее и не так больно. Тепло так же, как рядом с ней, будто она сидит рядом со мной. Она всегда будет рядом со мной. Я никогда её не забуду, ведь это моя первая любовь. Всегда буду вспоминать, когда почувствую запах роз, похожий на запах её тела. – Мне будет её не хватать. С ней я не чувствовал себя одиноко, – произношу я и кто-то обнимает меня за плечи. – Ты и не будешь одинок, - отвечает мне Арина, - я всегда с тобой. Как мы любим? Почему любовь обязательно приносит нам страдания? Почему мы должны проходить через эту боль? Неужели нет иного выхода? Почему всё не может быть просто хорошо и спокойно? Мы всегда сталкиваемся с какими-то проблемами и разочарованиями. Обречены следовать по этому пути. Обречены на счастье и боль. Но одинокими мы тоже быть не можем. Получается, это какой-то замкнутый круг, какая-то война с горькой победой или капитуляцией. Быть близкими друг другу, а потом чувствовать боль. Быть брошенными и обиженными теми, кого мы любили и желали. Быть преданными. Быть разбитыми и обессиленными, как птица, которую потрепал страшный ветер, а она всё пытается лететь с разбитыми крыльями. Я всё ещё чувствую этот запах роз повсюду. Он всё ещё со мной в каждой вещи в этой комнате. Всё здесь мне напоминает о ней. Мне больно смотреть на диван, на котором мы спали в обнимку под одним одеялом. Но со временем... со временем её запах выветрится. Мне остаётся плыть дальше по реке, которая всегда стремится вперёд. Течение будет уносить мой разбитый плот дальше, а я буду с тоской оглядываться на провожающую Арину. Буду смотреть на дорогое моему сердцу лицо, которое неумолимо отдаляется от меня и становится еле различимым. Она тоже будет смотреть на меня с грустью, тоской и печалью, провожая в далёкое приключение под названием «жизнь». Мне не отплыть назад в прошлое, чтобы взять её с собой. Она навсегда останется стоять там одна, в безмолвном одиночестве на старом мостике. А меня будет уносить прочь, пока я не перестану различать её лицо, веснушки, глаза, огненно-рыжие волосы, в которых больше не будут плясать солнечные блики. Там, где она теперь, не светит солнце. Она ничего не говорит. А что она может сказать? Что ей стыдно? Что она не хотела оставаться там одна, что поступила бы иначе, зная все наперёд? Машина времени? Нет. Сделанного не изменить, после смерти к жизни никто ещё не возвращался. Как бы мне не было обидно и грустно, я не могу на неё сердиться. Больше не могу. Да и признаться честно, не хочу. С ней мне было хорошо. Её мне заменить никому. С Ариной я забыл про одиночество. Забыл, каково это быть в толпе и всё равно оставаться одному. С ней мне было хорошо. Но всё не должно было так заканчиваться. Она должна была приехать через пару дней. Мы снова должны были плыть в потоке страсти, слившись в единое целое днями и ночами напролёт, должны были спать на этом скрипучем диване, укрывшись одним одеялом. Должны были быть вместе. Я ведь даже позволял себе мысли о нашем совместном будущем. О том, какая бы вышла из нас семейная пара. Смешное было бы зрелище, ведь Арина из тех людей, что не представишь в фартучке на кухне, порхающей перед плитой. Скорее всего, мы заказывали бы еду на дом и, обнявшись, сидели перед телевизором, смотря очередную серию какого-нибудь сериала. А с утра мы вставали бы на работу с синяками под глазами, уже переключив будильник около десяти раз, и с чашками быстро приготовленного кофе, как зомби шли бы на балкон, чтобы покурить в нашей небольшой квартирке. Я подбрасывал бы её на работу, забирал её вечером. По пятницам мы с друзьями ходили бы в бар, а в субботу просыпались далеко за полдень. И снова еда на дом и сериалы до полуночи, пока у нас не появятся силы для чего-то другого. В воскресенье либо сериал, либо плановая генеральная уборка, с походом за продуктами в супермаркет. Но теперь это так и останется в моей голове. Наша история закончилась. Тот, кто когда либо терял близкого человека, поймёт меня. Теперь я вынужден один плыть на плоту дальше, а она так и останется стоять там позади одна. Навсегда в полном одиночестве, пока я не перестану различать её далекий силуэт. А потом она пропадёт, оставив после себя холодную могильную плиту с какой-нибудь фотографией, которую она ни за что бы себе не выбрала.