Как сказал портрет

Гарри вскидывает голову и встречается взглядом с серыми – нет, с красными, как угли, глазами. Слизерин – Волдеморт? – смотрит в ответ тяжело и испытывающе, почти требовательно, словно Гарри на экзамене. Нелепо, но Поттера это встряхивает и приводит в чувство: - Экспеллиармус! Грюма отбрасывает. Палочку он из рук не выпускает и атакует в ответ, едва с грохотом приземлившись у дальней стены. У Гарри нога толком не работает, но он забывает обо всём и уворачивается, бросая новое заклятие, а потом снова избегая ответного. И ещё одного, и ещё. Более быстрый и опытный Грюм загоняет его в угол, где единственным укрытием служит массивный старинный сундук. Гарри переводит дыхание и слышит шипение растревоженных змей. Приказ срывается с губ раньше, чем приходит осознание: - С-схватите его! Он враг! Грюм успевает послать всего одно заклятие, когда первые змеи – Грей и Октавий – стремительно обвивают его ноги. Ошеломлённый профессор неловко взмахивает палочкой, а в следующее мгновение клыки бросившейся в атаку Аннабель прокусывают ему ладонь. Пальцы разжимаются, и оружие падает, откатываясь в сторону. Новые змеи наползают и обвивают мужчину, он падает и отчаянно сопротивляется, но их больше. - Умно, но недостаточно. Я мог бы отозвать их, - роняет портрет, как никогда напоминая учителя. Гарри слизывает холодный пот с верхней губы и с трудом поднимается. - А я мог бы уничтожить твой портрет, - огрызается он и стискивает зубы от боли в ноге. Стопа словно превратилась в тряпку, которую кто-то усердно выжимает, перекручивая в разные стороны. Уголок нарисованного рта дёргается в намёке на знакомую улыбку. Гарри почти ненавидит себя за то, что замечает её. - Попробуй. Не давая себе усомниться, он действительно бросает Бомбарду. На куски отчего-то разлетается портрет Годрика Гриффиндора. Гарри таращится на это в оцепенении, будто и не он в последний момент сменил цель. В ушах звенит от взрыва. Портрет Слизерина, словно по ту сторону стекла, поднимает руку и упирается ладонью в невидимую преграду. «Своей тюрьмы», - уже не сомневается Гарри. - Гарри, - прокатывается непривычно нежное, с низкими бархатистыми интонациями. Зовущее и упрекающее, безмерно ласковое. – Этот портрет не уничтожить. - И ты в нём заперт, да? – выдыхает Гарри, делая шаг, забывая, что едва может стоять. Так странно: повреждена нога, а болит, разрываясь, сердце. - Моя тюрьма, - если Волдеморт и удивлён чужой догадкой, то никак это не показывает. Ничего не показывает – ни ярости, ни ненависти к врагу – только тёплое что-то, монстру несвойственное. - Почему? – должен выйти крик, а получается шёпот – хриплый и сдавленный. Почему ты здесь заперт? Почему не освобождаешь своего слугу? Почему помогал с испытаниями? Почему поддерживал? Почему учил? Почему смотришь сейчас так?! Волдеморт молчит, и Гарри задыхается. Палочка в руке плюётся искрами и напоминает ему, как Грюм на уроке показывал Непростительные проклятия. Гарри уверен, как никогда, что сможет применить на обездвиженном учителе Круцио, если не… если Волдеморт не… Проклятье! - Ты не можешь быть Волдемортом! – взрывается Гарри, и котёл, в котором он сварил зелье Подводного Дыхания, превосходно сварил под руководством портрета, сносит к потолку. На пол валится уже бесформенная груда металла вместе с обломками камня. На портрет эта вспышка не производит особого впечатления. Гарри почти стыдно за устроенную истерику. - Скажи мне, – просит он почти умоляюще. Портрет проводит руками по цепочке медальона – Гарри знает, что так он собирается с мыслями. Гарри вообще многое о нём знает. Не знает только кто он. - Некоторые заклинания не должны существовать, - отстранённо и почти неохотно заговаривает портрет, сжимая в руке медальон. - Слишком мерзкие они, слишком опасные, слишком… противоестественные. Учитель Салазара Слизерина создал подобное и назвал его Крестраж. Оно дарует бессмертие. Когда волшебник убивает, его душа леденеет, становится хрупкой, и её можно расколоть. Заклинание Крестража способно извлечь из тела осколок и поместить её в предмет. Дневник Тома Реддла был крестражем, Гарри. Гарри вспоминает того, кто назвался всего лишь воспоминанием, того, кого он без тени жалости уничтожил.

Я Лорд Волдеморт

Крестраж. Осколок души. Живой осколок… … и убитый. - Я не… Я не знал. Я не хотел. Я не мог иначе. - Дневник стал первым, но не единственным, - продолжил портрет, не сводя с Гарри кроваво-красных глаз. – Волдеморт не мог положиться на один «якорь» и создал ещё несколько, не заботясь о том, во что превращается и что теряет. Однажды он пришёл сюда, в эту Комнату, и превратил портрет своего великого предка в крестраж. Слизерин был в ярости и поклялся отомстить. Этим летом Волдеморт вновь явился в Комнату – беспомощным гомункулом на руках трусливого слуги, но, что важнее, от его души остались жалкие крохи. Слизерин воспользовался этим, чтобы поквитаться. «Гомункул», - зацепился за слово Гарри. Он вспомнил свой летний сон, от которого отмахнулся Сириус, о котором просил не думать Дамблдор. Тот сон, где Волдеморт обрёл плоть, но был слаб и во всём зависимым от Питера Петтигрю. Это оно и было – гомункул? - То была подстраховка Герпия на случай, если что-то с разрывом души пойдёт не так, - продолжал меж тем портрет. – Обратное заклинание, способное притянуть осколки друг к другу. Но если осколки неравные, более крупный притягивает меньший. Да, Гарри, - видя понимание в зелёных глазах, подтвердил портрет, - всего несколько слов, и портрет Слизерина вырвал то, что осталось от души Волдеморта из его гомункула, и запер в себе навечно. «Ценой жизни Питера Петтигрю», - не стал он добавлять, скользнув мимолётным взглядом по сундуку, за которым скрывался Гарри во время схватки с Краучем. Удачно, что древнее волшебство не позволит трупу разлагаться и отравлять зловонием Комнату. Это был слуга Волдеморта, но узник портрета ощущал одно лишь удовлетворение, что мальчику не придётся с ним столкнуться. - Волдеморт больше ничего тебе не сделает, Гарри, - добавил он тише. И Гарри вздрагивает, как от удара. Моргает, не находясь со словами. Смотрит воспалённым взглядом, заставляя того, кто в портрете, испытывать противоречивые, выворачивающие эмоции, постичь которые не проще, чем секрет философского камня. Гарри не понимает, кто сейчас с ним разговаривает. Тот, кто изображён на портрете, говорит и о Волдеморте, и о Слизерине одинаково отстранённо. Гарри сталкивался и с ранней версией своего врага, и с поздней, и оба были отстранённо милы, оба честны в своём глумливом, извращённом смысле. В словах портрета Гарри слышит звенящую искренность, тёплое расположение и смирение, полное достоинства – ничто из этого Волдеморту неприсуще. - Кто же ты? Ответ волновал мучительно больше, чем гарантия собственной безопасности. Безопасности школы и всего Магического мира. - Хотел бы я знать, - роняет портрет. – Я должен быть Волдемортом. Я должен быть Салазаром Слизерином. НЕ СТОИЛО ПРИТРАГИВАТЬСЯ К МЕРЗКОЙ МАГИИ! Гарри отшатывается, едва не приседает от вспышки чужой ярости. Человека на портрете корчит и ломает, изображение смазывается, распадаясь, словно магия портрета разрушается под гнётом чужой воли. Оно вновь складывается и вновь расщепляется, и вновь обретает чёткость – так быстро, что в глазах рябит. Гарри тревожно и больно смотреть на это. Где-то за спиной, словно в другой реальности, кричит, беснуясь, Грюм в живых тисках змей. Кажется, ему откровения портрета сильно не понравились. Кажется… Гарри тоже. Он не хочет об этом думать. - Это ты призвал змей, да? – спрашивает Гарри, потому что хочет заглушить крамольные мысли. Спрашивает, потому что молчать нельзя, потому что спрашивать иное – невыносимо. Он предчувствует катастрофу. «Что же тут плохого, если твой враг заперт и больше никогда тебе не навредит?» - вопрошает внутренний голос. У Гарри кругом идёт голова. Кажется, его вот-вот стошнит. - Их призвал Волдеморт. Нет, не то. Не тот ответ, не тот вопрос. - А ты, - Гарри не успевает себя остановить, и предательские слова срываются с языка, - насколько ты Волдеморт? Дурное предчувствие сдавливает горло, всаживает в заполошное сердце когти и давит, давит, давит, пока нарисованные искусным художником губы не размыкаются и уже ставший родным голос не наносит последний удар: - Полагаю… не больше, чем ты. … - Да! И мы приветствуем победителя!... Нет! Победителей Турнира Трёх Волшебников! Седрик Диггори! Хогвартс! Гарри Поттер! Хогвартс! Чемпионы держат Кубок! Людо Бэгмен напрасно надрывает голос – даже Сонорус не помогает перекричать восторженный, сумасшедший гомон зрителей и теряющуюся на его фоне, но всё же громкую, неумелую игру оркестра. Статный красавец Диггори сияет широкой улыбкой, деликатно удерживая Кубок полусогнутой рукой, чтобы более низкорослому Гарри не приходилось за ним тянуться. Денежный приз чемпионы делят пополам, как и обещанную славу, от которой одного из юношей невыносимо мутит. Выходят статьи в «Ежедневном Пророке» - хвалебные и не очень – гремит тихий скандал из-за найденного в сундуке Аластора Грюма и бесследно пропавшего Барти Крауча-младшего, им притворявшимся; раздражает напряжённый разговор с директором, тяготит тихое прощание со змеями и неискреннее обещание писать друзьям. Гарри Поттер покидает Хогвартс, снова и снова прокручивая в голове момент, когда вся его жизнь… рухнула? - Я не могу быть крестражем! – отрезал он категорично. Портрет осклабился. Он и не называл Гарри крестражем. Он просто парой фраз завёл его в ловушку. - Ты лжёшь, - слова приходилось выталкивать из себя, но злость помогала, и Гарри держался за неё, как утопающий. – Однажды ты уже пробовал переманить меня на свою сторону. Помнишь? Ты обещал, что вернёшь мне родителей. Но это невозможно. И то, что я крестраж, не больше, чем… - Ты говоришь на парселтанге, - вкрадчиво обрывает его запальчивую речь портрет. Он не злится, не смеётся, просто… загоняет в угол. Гарри ненавидит это ощущение. Он бормочет: - Директор сказал, что это силы Волдеморта попали в меня во время… - Попали, да, - соглашается портрет, – вместе с крохотным осколком души. Гарри, силу волшебника нельзя «обронить» на кого-то, её нельзя украсть или передать. Иначе Волдеморт это давно бы сделал. И не отбиться. Это не кулаки Дадли, не заклинания Малфоя, это правда. От правды не сбежать. - Нет, это не… директор сказал бы. - Сказал бы тебе, ребёнку, что ты хранишь в себе часть души Волдеморта? – Гарри замолчал, и портрет дал ему время. Признаться, Волдеморт даже не задумывался, почему дитя из пророчества – змееуст. Лишь в последние месяцы, уже запертому в портрете, ему пришло осознание. Крестраж. Жертва Лили Поттер, несработавшее Убивающее проклятие, незаживающий шрам, их связь и способность говорить со змеями. Мальчик-Который-Выжил и тот, кого Тёмный Лорд отметит, как равного себе. Так очевидно. Лорд Волдеморт никого не считал равным себе. Никого, кроме самого себя. Портрет перевёл внимание на слугу, уже принявшего свой настоящий облик. Барти Крауч-младший, преданный Волдеморту, фанатичный и, что не менее важно, умный. - Ты всё слышал, Барти? – тот, изнурённый борьбой со змеями, издал слабый хрип. – Хорошо. Запомни, в свете открывшихся обстоятельств, Гарри Поттер неприкосновенен. Подчиняйся ему, как мне, ибо он и есть я. Гарри вздрогнул.

«Ибо он и есть я».

Такая ложь. Он не был и не будет Волдемортом. Настоящий Волдеморт заперт в портрете, искажён магией Слизерина, сам на себя не похож. Хах. Совсем как Гарри на втором курсе, когда задавался вопросом, почему они с Томом Реддлом так похожи. Дамблдор убедил, что это неважно, что схожее прошлое, общее умение не делают его самого Волдемортом. Вот только Шляпа не на парселтанг смотрела, когда уговаривала Гарри согласиться на Слизерин (первый Поттер на змеином факультете). Гарри хотел знать, кто такой портрет, но теперь не знал даже кто он сам. - Какая разница? – спросил портрет многим позже, когда змеи отпустили Крауча, и тот скрылся; когда Гарри успел передумать тысячи вариантов, обвинить себя, Волдеморта, директора и тут же найти оправдание каждому. – Все считают тебя Гарри Поттером. Ничего, в сущности, не изменилось. Хочешь, притворяйся дальше маленьким смелым гриффиндорцем. - А ты? – вскинулся Гарри. – Ты согласен застрять здесь? Портрет скривил губы. В алых глазах полыхнула ярость и тут же погасла. - Это не моя картина, - проговорил он ровно, - не до конца. Я пленник. Вырывая душу из Волдеморта, Слизерин не сомневался, что это необратимо. Волдеморт, создавая крестражи, также был уверен, что осколок после неразделим с сосудом. Вопрос моего согласия, Гарри… бессмысленен. Звучало ужасно. - Будь осторожнее с Дамблдором, - негромко посоветовал портрет. – Он не может не догадываться о тебе и крестражах, у него не может не быть на тебя планов. Едва ли они тебе понравятся. - Пока я жив, жив и Волдеморт? – опустошённо проронил Гарри и вздрогнул, когда портрет фыркнул: - Мерлин, мальчик! Волдеморта больше нет! Мы с тобой – всё, что от него осталось; маленькие осколки, сросшиеся с чем-то чуждым, но цельным. Я уже никогда не выберусь из картины, а ты волен быть кем пожелаешь – новым Тёмным Лордом, Мальчиком-Спасителем или просто Гарри Поттером. Выбор за тобой. …Поезд начал замедляться, прибывая на станцию Кингс-Кросс. Гарри никто не встретил, и он впервые не почувствовал по этому поводу досады. Он покопался в книгах и действительно нашёл подтверждение словам портрета: силы или способности волшебника невозможно как-либо передать другому. Дамблдор намеренно солгал ему. Возможно из лучших побуждений (возможно, нет). Итак, в Гарри живёт частица Волдеморта. Мысль об этом уже не так пугала. В сущности, а что изменилось? Осколок был с ним всю сознательную жизнь, не вредил и даже помогал: не зря же шрам болел рядом с Квирреллом. Так рухнула ли вся его жизнь с этим знанием? «Иди, Гарри Поттер, - на прощание сказал ему портрет. – Иди и покажи мне, кем можешь стать». При воспоминании о его последних словах Гарри охватывает жгучая, почти болезненная эйфория. Он не сомневается, что портрет манипулировал им, зарождая сочувствие и желание свершить невозможное – освободить крестраж из заточения. Что ж… тем больше поводов им видеться и беседовать. Сколь многому его сможет научить тот, кто владеет знаниями Тёмного Лорда и Основателя Хогвартса? Гарри окидывает маггловскую сторону вокзала рассеянным взглядом, выхватывая из беспокойной толпы неподвижно смотрящего на него человека. Неприметно одетый мужчина быстро проводит по губам языком и чуть кланяется головой. Хах. Как сказал портрет, он может стать кем угодно. Гарри Поттер сходит с площадки и, растворившись в толпе, покидает вокзал.