Как сказал портрет

Слизерин лениво играл в шахматы с Годриком за воображаемой доской, когда в Комнату вступил студент в сопровождении змей. Салазару он сразу не понравился – интуитивно. На юноше была тёплая мантия и пустое, вежливое выражение лица. Том Реддл хотел величия, хотел тайных знаний, хотел признания. Достойные цели. …Недостойный наследник. Слизерин знал, к чему приводит разрыв души, знал характерные изъяны во внешнем облике. Он глубоко презирал трусов, бегущих от естественного порядка вещей. А Том Реддл не терпел тех, кто не признавал его. Он любил – и умел – мстить. В 1945 году Том Реддл возвращается в Хогвартс, где ему отказывают в должности преподавателя. Он уходит, но перед этим превращает портрет Салазара Слизерина в свой третий крестраж. Он скалится портрету, чей яростный вой ласкает слух. И уходит. Он возвращается в 1994-м – ничтожеством, жалким немощным гомункулом на руках трясущегося от страха волшебника с крысиным лицом. Он требует помощи, и Слизерин… Слизерин улыбается. Мальчишка так и не понял, что сотворил с собой – и с ним. Учитель Салазара, Герпий, создатель заклинания Крестраж, многим с ним поделился – достаточным, чтобы Слизерин ужаснулся и лично уничтожил своего учителя. Подобная мерзость не должна существовать. …Удачно, что в Комнате есть по меньшей мере два крупных сундука. … - Я пережил встречу с драконом и даже прошёл первый этап, - вздохнул Гарри, кутаясь в тёплую мантию. В подземелье с каждым днём становилось всё холоднее. – Спасибо. Меня, конечно, теперь вся школа боится, но это, полагаю, лучше, чем травля. Портрет Слизерина хранил молчание – густое, весомое и, на взгляд Гарри, уютное, как тяжёлое, стёганое одеяло. - Тепло, - млела рядом Аннабель. Змея лениво лежала на голых, ледяных камнях, словно под летним солнышком, и переваривала пойманную мышь. Гарри улыбнулся. Когда вопрос змеиной безопасности стал ребром, он попросил Гермиону о помощи. Подруга, желая реабилитироваться в его глазах, предложила разного вида согревающие чары, увы, бесполезные, если волшебник не будет их постоянно обновлять. Видя, что её решение Гарри не подходит, Гермиона тогда осторожно намекнула, что теперь они с Роном снова с ним и в змеях больше нет нужды. - Им положено сейчас пребывать в спячке, - напомнила она резонно и, замявшись, добавила: - Тем более, Гарри, это, знаешь… как-то жутко, что они тебя постоянно окружают. Гарри покоробили её слова, но ссориться сразу после примирения он не хотел. Молча оставив растерянную подругу в коридоре, он направился к Слизерину. О Комнате с Портретами он друзьям так и не рассказал. Слизерину забота о рептилиях тоже показалась нелепой. Однако, оценив их пользу, надиктовал Гарри коротенький и удивительно простой рецепт зелья, капля которого ограждала змею от холода почти на месяц. Варить зелье не требовалось. Требовалось лишь смешать Бодроперцовое с Драконьим тоником в нужной пропорции, что Гарри сделал без проблем, хоть и под едкие комментарии портрета. Вредный он был, но Гарри всё равно очень нравился. - Сегодня даже Малфой убрался с моей дороги, не сказав ни слова, - вспомнил Гарри, и злорадная усмешка искривила его губы. Ненадолго. – Гермиона узнала от Дамблдора, что это не я бросил в Кубок своё имя. - Забавно, - отозвался, наконец, портрет, и Гарри вскинул голову – слишком многообещающе прозвучало. - Что «забавно»? - Дамблдор с самого начала знал, что тебя подставили, - с едким наслаждением поделился мнением Слизерин. – И, как директор, он не мог не знать о травле. Гарри кивнул. Это было очевидно. - Если от магического контракта с Кубком он тебя оградить так и не смог (в чём я, заметь, сомневаюсь), то обелить твоё имя – вопрос краткого обращения перед завтраком. Всего пара фраз и вся школа поддерживала бы тебя, Гарри. Почему же Дамблдор предпочёл ничего не делать? Гарри опустил глаза на змею. Та лежала неподвижно, словно мёртвая. Подготовка к Турниру требовала очевидной помощи учителей или хотя бы старшекурсников, которой Гарри лишился, будучи «выскочкой». Более того, ему мешали, портили вещи и просто отравляли жизнь – какая уж тут концентрация на испытаниях? Если бы не Слизерин и змеи, Гарри изувечила бы, если не убила, хвосторога. Так почему Дамблдор на смягчил его положение? Гарри не знал. - Чтобы не поднимать панику? – предположил он даже на собственный взгляд хлипкую версию. Но что ещё могло остановить директора? На душе скребли кошки. Портрет издал смешок – короткий, издевательский и полный непонятного Гарри наслаждения. - Он не смог защитить Кубок, не смог защитить школу, не смог защитить надежду Магического мира – тебя. Дамблдор слишком высоко и комфортно сидит, чтобы рисковать потерять своё место, признаваясь, как в очередной раз прошляпил угрозу на своей территории. Куда проще, - прошептал Слизерин, поймав взгляд Гарри, — позволять всем думать, будто маленький сирота просто жаждет внимания, и вовремя отворачиваться, пока над жертвенным агнцем будут измываться. Гарри дёрнулся, крепче сжал переплетённые под коленом пальцы. По-детски хотелось закричать, что это неправда, что Дамблдор не мог так поступить. Но правда в том, что Гарри понятия не имел, на что мог и не мог пойти директор. Его уже один раз почти сместили с поста, когда открыли Тайную Комнату, и едва ли маг его статуса воспринял подобное спокойно. С другой стороны, в школе постоянно что-то происходило. Гарри становился то всеобщим героем, то вторым Волдемортом. Логичнее оставить подростков разбираться со своими отношениями самостоятельно, чем подставлять себя под удар. Логичнее, да, только неправильно. А насколько вообще правильный их директор? - Что до твоих друзей, - прервал чужие размышления Слизерин, - ты их простил? Закрыл глаза на предательство? - Я не держу зла на Гермиону, - помедлив, Гарри обхватил согнутую в колене ногу, и устроил голову на предплечье. Мысленно отмахнувшись от мотивов Дамблдора, с которыми всё равно ничего не мог поделать, он легко переключился на новую тему, задумчиво хмыкнув: - Но она не поверила мне. Гермиона и Рон – мои лучшие друзья. И они не поверили мне, - Гарри поднял горящие глаза на портрет. Вопрос жалил язык: - Почему? Слизерин ответил не сразу. Он провёл длинными, ухоженными пальцами по цепочке медальона. На мгновение его лицо перекосило от какой-то злобной мысли, но, возможно, это просто свет факелов исказил и без того острые черты. Никого другого из основателей на портретах не было. Полотна вообще в последнее время постоянно пустовали. - Друзья будут рядом, пока думают, что понимают тебя, - сказал Слизерин подчёркнуто небрежно и столь же красноречиво тихо. – То, чего люди не понимают, они ненавидят. Ты – другой, Гарри Поттер. Они это отрицают, но вечно закрывать глаза не смогут. Им уже некомфортно с тобой. Дальше будет хуже. - Предлагаешь остаться одному? - А сможешь? – вот теперь портрет точно скалился. – Позволяй им быть рядом, но не полагайся на вашу связь. Это иллюзия. Однажды они снова сломаются и предадут. Они всегда предают. Прозвучало до отвращения безнадёжно. И лично. - Ты вообще не веришь в дружбу? – спросил Гарри – не наивно, нет. Наивность в нём выжигали с особым старанием сначала Дурсли, а потом и вся школа. Да и была ли она у подростка, чья жизнь полностью состояла из выживания? Нет, Гарри задавал вопрос с дальним прицелом, желая разозлить и вывернуть Слизерина наизнанку. Что-то в нём казалось отчаянно знакомым, что-то неясное, призрачное, неуловимое. Хотелось поймать. Гарри был ловцом, как-никак. И хорошим ловцом. - Я верю в выгоду, - резко отозвался портрет. – И в страх. В Комнате было ужасное освещение. Гарри чудились красные блики в одержимо горящих глазах Слизерина. - Я не хочу, чтобы со мной дружили из страха или выгоды, - сказал Гарри с упрямым выражением в голосе и лице. – Это не дружба. И Гермиона с Роном точно не такие. - Все дружат из выгоды: чтобы не остаться одним, чтобы не было скучно, чтобы не быть уязвимыми… «Не такие»! Можешь навесить любой приятный глазу ярлык, мне плевать. Ему не было плевать – Гарри видел это. И хотел увидеть больше. (Он не знал, что и его самого хотели разглядеть ближе и лучше) - Я считаю тебя другом, - сказал Гарри искренне, и Слизерин резко вскинул руку. Гарри зачарованно сосредоточил взгляд на нарисованной ладони, что врезалась в пространство перед собой, словно в невидимую стену. В само полотно картины. У Гарри было множество возможностей понаблюдать за волшебными портретами, и никогда ещё он не становился свидетелем тому, чтобы изображенный на холсте человек вёл себя как запертый в зарамном пространстве узник. Дохнуло холодом. У Гарри все волоски на теле встали дыбом. Он не мог оторвать взгляд от портрета и человека на нём. Или в нём? … Рон был тем, кто предложил опустить золотое яйцо в воду, подслушав способ от кого-то из пуффендуйцев, чтобы в итоге крайне неловко помириться с Гарри. Гермиона разгадала, что местом второго испытания станет Чёрное озеро. Как в старые добрые времена они втроём засели за книги в поисках способа дышать под водой. Софакультетники враз забыли, как игнорировали Гарри, и теперь он слышал от них лишь осторожные слова поддержки и одобрения. Учёба и подготовка ко второму испытанию отнимали всё свободное время. Гарри начал плохо спать и потому частенько стал пробираться под Мантией-Невидимкой к Слизерину в Комнату с Портретами. В хитром, подчас жестоком и изворотливом мужчине он неожиданно для себя нашёл не то друга, не то наставника, не то будто самого себя. Кого-то, на кого бесконечно хотелось быть похожим, в чьим словах угадывал собственные, далёкие от нормальных мысли. Гарри всегда старался быть хорошим, чтобы люди лучше к нему относились. Для Дурслей он был удобным и полезным, для простодушного Хагрида задавал наивные вопросы и скромно опускал глаза. Когда появился Рон, Гарри сделался открытым и дружелюбным. Он вёл себя до того естественно, что никто бы и не заподозрил в нём сироту, ночующего в коморке под лестницей, сколько себя помнит. Гарри приспособился под Хогвартс, под выбранный им Гриффиндор, под своих друзей и даже под врагов – он делал, что от него ожидали, и в ответ получал дружбу, заботу и признание. Сказка лопнула, как мыльный пузырь, стоило случайно заговорить на змеином. Но близкие друзья, несмотря на это, остались рядом, и Гарри решил, что ведёт себя правильно. Он отыгрывал гриффиндорца и героя до последнего, и все в итоге остались довольны. Он знал, что это ненадолго. Когда в жизнь Гарри пришёл Кубок Огня и выплюнул его имя, было сожжено то, что, казалось, сжечь нельзя – дружба. Гарри не понимал, в чём ошибся: он говорил правду, ничего не скрывал, оставался хорошим и правильным. И от него отвернулся Рон, отвернулась Гермиона, отвернулся Хагрид и вся школа. Гарри остался один на один с травлей и с опасностью, обещанной Турниром. Ему никто не помог. Никто. Гарри принял это к сведению, не затаив зла, не видя смысла в обиде на друзей. Он не хотел быть один, «не смог бы» – как правильно заметил Слизерин. Он вообще многое замечал в Гарри и в глаза называл его лжецом. С портретом Гарри не приходилось приспосабливаться – тот в ответ на все осторожные попытки понравиться лишь глумился, словно видел его насквозь. Не любезным, не услужливым, не дружелюбным или приятным – просто Гарри. И чем больше они общались, тем глубже Гарри убеждался, что Слизерин больше, чем старинный волшебный портрет. Сколько себя помнил, Гарри не мог пройти мимо тайны или загадки, какой бы опасной она ни была. … - Поттер! Поттер! – карканье Грозного Глаза Грюма било по перепонкам, но Гарри привычно прикинулся глухим и ловко затерялся среди студентов. Профессор ЗОТИ не переставал пытаться выведать у него о делах с Турниром, что, учитывая отсутствие помощи от учителей, включая даже декана Гриффиндора, наводило на нехорошие мысли. Грюм выглядел подозрительно, вёл себя подозрительно и занимал должность, на которой двое из трёх предшественников пытались навредить Гарри, а самый нормальный едва его не загрыз. Хах. В общем, Гарри совершенно точно не собирался сближаться с Грюмом. Зато познакомился с портретом сэра Сидли Смирк Платтера, некогда великого волшебника и президента Международной конфедерации магов в шестнадцатом веке. Портрет сэра Платтера висел на четвёртом этаже, в стороне от лестниц и других картин – в связи с испортившимся за века характером. Гарри он сразу напомнил Слизерина и тем очень понравился. С пятой попытки поговорить и он стал нравится сэру Платтеру. Ну, по крайней мере портрет перестал сыпать проклятиями. Успех. Именно сэр Платтер рассказал Гарри, что ни один нарисованный волшебник (или животное) не ощущает себя на полотне пленником. Напротив, это весь его мир, и покидать свою картину волшебники не любят, ведь лишь на ней чувствуют себя комфортно и правильно. - А если портрет тяготится своей картиной? – спросил Гарри с лёгким, учтивым любопытством. – Неужели не было исключений? - Нонсенс! – вскричал сэр Платтер. – Хотеть покинуть свою картину – это всё равно что хотеть умереть! Нет-нет! Мы с полотном едины и покидаем его только из острой необходимости! Крайне важной! Например, игры в шахматы. Гарри моргнул, удерживая на лице рассеянную улыбку. - Сэр, готов поклясться, что видел, как нарисованный волшебник ударил перед собой руками, словно от меня его отделяло нечто вроде стекла. Сэр Платтер часто заморгал, наморщил лоб, потёр переносицу и как-то рассеянно, уже утратив к беседе интерес, бросил, отворачиваясь: - А ты уверен, что это его волшебный портрет? … - Доверие, - хмыкнул Слизерин, поигрывая цепочкой медальона на шее. – Доверие неизменно нуждается в понимании. Какое доверие ты можешь получить от счастливых детишек любящих родителей? Вечно избалованные, вечно зависимые, вечно пресыщенные заботой, что их окружает. Что они знают о тебе и твоей боли, Гарри? Что они знают о гложущем тебя одиночестве, о беспомощности, в которой стыдно признаться?.. Время. Добавь десять капель крови рыбы и соверши шесть помешиваний по часовой стрелке. Гарри послушно отмерил из пипетки ровно десять алых капель. Запах из котелка поднимался преотвратный. Убедившись в правильном исполнении инструкции, Слизерин рассеянно свернул с темы доверия на принципы зельеварения. Потому что он обожал болтать. Нет, разглагольствовать. - Ты берёшь способность рыб дышать под водой, а значит, вмешиваешь их сущность в основу, отвечающую за время. Шесть раз по десять минут – этого срока тебе должно хватить, чтобы отыскать своё сокровище в озере. Помнишь, кто ещё там обитает? - Кальмар, - как хороший ученик ответил Гарри. – Русалки, гриндилоу. - Кальмар тебя не тронет, а прочие боятся магии, - степенно качнул головой своим мыслям Слизерин. – Держи палочку наготове. Время. Опускай в котёл угли. Три – один за другим. - Угли, - повторил Гарри, щипцами подцепляя раскалённые чёрные кусочки и по очереди опуская их в зелье. – Три штуки. В котле всё забурлило, пар сменился с белого на красный, а потом и на чёрный, пока, в конце концов, не исчез вовсе. Вместе с невозможным запахом. - Туши огонь, - удовлетворённо прикрыл глаза Слизерин. – Зелье Подводного Дыхания готово. Первый вариант – Жабросли – Гарри достать не сумел. В кладовой Снейпа их не нашлось. … На Святочном балу Гарри вальсирует Парвати Патил с равнодушием змеи. Он старается не путаться в ногах, не наступать на туфли партнёрше и не обращать внимания на её нервные попытки заговорить. Она боится. Они все так нелепо боятся, словно он уже объявил себя Наследником Слизерина. Гарри немного смешно, но в основном ему плевать. Тёмное и злое пульсирует огнём в шраме – он едва удержался от того, чтобы взять с собой Аннабель. Пускай бы смотрели. Пускай бы видели. - Мм, уверена, ты пройдёшь второй этап, - улыбается Парвати так старательно, что кажется, её рот в розовых блёстках вот-вот треснет. Гарри вспоминает, как Аннабель, заглатывая огромную рыбину, поразительно широко раскрывала пасть. На мгновение он представляет, как челюсть Патил повторяет этот трюк до отчётливого хруста костей. - Пройду, - роняет он сухо, всем видом призывая девушку замолчать. Парвати и правда замолкает. Тонкие девичьи пальцы в его руке дрожат. Гарри уходит, едва заканчивается официальная часть. Он ничего не говорит расстроенному из-за Крама и Гермионы Рону, не желая его компании – ничьей компании, кроме змей и портрета. Всю ночь он проводит в Комнате. Глубокий тембр Слизерина приятно ласкает слух, змеи лениво перешёптываются на грани слышимости, где-то за потолком плещутся воды Чёрного озера. Что-то внутри, наконец, отпускает Гарри, и он расслабляется, откидывая голову на трансфигурированные подушки. Ему снятся алые глаза и холодные, как у змеи, руки с длинными изящными пальцами. Ему снится медальон со стилизованной S на крышке, падающий на грудь, чей-то жуткий вой и глухие удары кулаков о несокрушимую невидимую стену. Ему снится Волдеморт с диким оскалом и Слизерин с надменной улыбкой. Ему снится… ему снится… … - И Гарри Поттер финиширует четвёртым! – оглушает голос комментатора. Маленькую французскую девочку Рон уже помог затащить на помост. Они оба целы. У Гарри всё тело в порезах от оружия русалок и когтей гриндилоу. Он едва не захлебнулся, правая нога онемела и не слушается, лёгкие горят. Как сквозь туман он принимает заботу Гермионы, но полотенце не греет, а о чарах никто не вспоминает. Все кричат, и радуются, и аплодируют, и скандируют имена чемпионов. Дамблдор объявляет, что Гарри за свою самоотверженность получает второе место. Гарри в ответ хочется их всех проклясть. Ему нужно в Комнату, нужно к Слизерину. Профессор Грюм отлавливает его у самого входа. Чары этого места действуют таким образом, что, если даже кто-то и увидит, как он туда входит, воспоминание об этом тотчас сотрётся. Грозный Глаз останавливает Гарри за один шаг до активизации чар. Сильная мясистая рука сдавливает плечо и дёргает. Гарри рефлекторно пытается вырваться, но повреждённая нога подводит, и он падает, увлекая за собой профессора. Чары срабатывают, и они оба оказываются в Комнате с Портретами. В гулкой тишине Грюм ошарашенно оглядывается, Гарри отползает от него, на ходу нащупывая палочку. Он не успевает ничего сделать, когда профессор вдруг вскрикивает. Хватается за левое предплечье и поспешно задирает рукав, обнажая чёрную, воспалённую по краям татуировку черепа и выползающей из его пасти змеи. Чёрная Метка Пожирателей Смерти. Знак Волдеморта. - М-мой Лорд! – хрипит Грюм, и Гарри почему-то совсем не удивляется, когда портрет Слизерина низким от злости голосом выплёвывает: - Бесполезный идиот!