Последняя нота - тубероза

      Горячие капли водопадом падают на волосы, стекают по лицу и быстро достигают плитки на полу. Из-за чертовых капель или из-за тысячи мыслей, что проносятся в голове со скоростью снитча, расфокусированным взглядом я смотрю на серую отделку, не до конца сосредоточенно. Темный лорд пал, мальчик-который-опять-сука-нахуй-выжил конечно одержал победу и спас весь наш бренный магический мир. Я не помню, что чувствовал или о чем думал в тот момент, наверняка стоял с застывшим лицом, смотря в никуда, ровно как сейчас на эту чертову плитку. Судебные разбирательства, поцелуй дементора для Люциуса, домашний арест Нарциссы. Её лицо словно маска, когда она смотрит на отца в его последние секунды.       Потом я ничего не помню. Все в чёртовом тумане, позовите легелимента. Я не помню как и зачем согласился на конченный повтор 7 курса в Хогвартсе. Зачем? Наверняка это было идеей Нарциссы. Она навсегда закрылась для меня: смерть мужа поразила мою мать сильнее, чем я мог даже представить. Родители были созданы друг для друга, всегда неразлучны. С кончиной отца, кажется, Нарцисса сама умерла. Я столько пытался сделать. Столько шагов, слов, обещаний. Сейчас она лишь внешняя оболочка женщины, которую я когда-то называл мамой. Теперь я могу лишь сказать, что знал её когда-то давно.       О своих чувствах я не задумывался вплоть до конца лета, пока в долбанном зеркале гардеробной не увидел левое предплечье. Метка. Я словно животное с клеймом. В те секунды дракон внутри вырвался наружу вместе со всей разрушительной яростью, болью, смешанной с осознанием, что всё-таки произошло. Я разрушал комнату как душевнобольной, все книги были либо разорваны, либо сожжены. Рамки с колдографиями разбиты в мелкую крошку стекла. Оно хрустит под ногами, пока я бегаю по комнате, взрывая стул и рабочий стол, в надежде вызвать изнутри хотя бы каплю слёз. Разбитые и разрушенные, некогда любимые вещи не приносят разочарования. Я не могу проронить ни слезы. Может стоит поменять метод? Дракон внутри меня рвётся наружу, ему нужны разрушения, однако внешние уже не доставляют ему удовольствия. Нужно что-то большее. Среди всей разрухи замечаю на полу вполне уцелевший осколок бокала. Беру его аккуратно, двумя пальцами, предвкушая. Уже уверенней сжимаю в ладони кусочек былого величия, бывшей реликвии. Проступают первые капли крови, боль словно заблокирована. Как заворожённый смотрю на метку. Я знаю что делать. Чуть больше уверенности. Сейчас дракон найдет выход.       Делаю первый порез, рассматривая мерзкое клеймо. Он выходит ровным, делит это уродство ровно поперёк напополам. А потом ещё раз и ещё. Из всех линий капает кровь, та самая чистейшая хрень, в которую верил отец. Из-за которой мама выглядит сломанной куклой. С каждым новым порезом я замечаю, как они становятся длиннее и глубже. Кожа разъезжается пополам словно девичьи платья, что я рвал на однокурсницах пару лет назад. Кровь не идёт, смотрю на открытые раны. Что-то светлое виднеется внутри, за ним розовые куски. Вот оно мое естество. Вот он я на самом деле, а не счёт в Гринготтсе, не никому не нужная чистая кровь. Мысли о ней раззадоривают дракона, ему кажется, что сделать на месте черной уродливой метки не менее уродливую красную клеточку будет хорошей идеей. Сейчас я пересекаю все предыдущие ровные линии вдоль. Получается узор моего галстука на святочный бал. Мама выбирала его с особым трепетом… Мама. Что она сделает, если я сейчас как кретин подохну в своей комнате? Дракон внутри злобно смёется и растворяется на чертогах разума. Тело охватывает паника. Воздуха катастрофически не хватает. Я не могу сделать ни вдоха, взгляд расфокусируется. Вот они, долгожданные слёзы. Они собираются в уголках глаз, и я смеюсь. Смеюсь, сидя в луже собственной крови. Крови, из-за которой оказался в этой комнате, в этой ситуации. Глаза начинают слипаться. Я закрываю их и испытываю что-то новое. Это… облегчение? Свобода? Я не знаю, но не хочу, чтобы это чувство эйфории заканчивалось. Даже не думаю о варианте встать, найти палочку, попытаться вылечить себя, позвать эльфа на помощь… А потом темнота…       Я слышу голоса надо мной. Один голос. Вернее один тихий плач. Нарцисса. Пытаюсь осторожно открыть глаза. Их словно режет изнутри от яркого света и светлой комнаты. Ну конечно, больница Святого Мунго. Где я ещё мог проснуться, не на том же свете, в самом деле. Мечтательный ублюдок. Мама замечает, что я проснулся. Она мгновенно смахивает остатки слёз и подходит ко мне. Нарцисса берет меня за руку, так нежно и невесомо, боясь сделать больно. Совсем как в детстве. Она не знает, что мне сказать, но в глазах я читаю ещё большую тоску, чем раньше. Я не представляю, что делать в такие моменты.       Размыкаю слипшиеся губы. Каким-то чужим, хриплым, гортанным голосом выдаю единственное, что крутится в голове:       — Прости…       Матушка лишь закрывает глаза и начинает дышать глубже, крепко сжимая мою руку. Она не может потерять ещё и меня.       «Мама, присядь» — всё ещё незнакомый мне голос. Не уверен, что это я, и вообще говорю это вслух. Но она слушается. Покорно садится на краешек кровати, не отпуская руки. Я пытаюсь дотянуться до неё другой рукой. Метка никуда не делась, но сейчас в глаза бросается россыпь шрамов в виде квадратиков. Теперь этот кошмар заключён в клетку, хотя бы на моей руке. Про себя усмехаюсь шутке. Нарцисса следит за моим взглядом на метку в шрамах. В этот момент её чувства выходят на волю, она в судорогах опускается на мою грудь и плачет. Я стараюсь её обнимать, гладить по болезненно худой спине. И бормочу не одну тысячу извинений.       Спустя миллион лет по моим меркам и пятнадцать минут по меркам реальности в палату заходит целитель. Ничем не примечательный мужчина лет тридцати пяти. Его взгляд был настолько искренним и открытым, что я в страхе поморщился.       — О, мистер Малфой, Вы уже проснулись. Мы скучали. Как Ваше самочувствие? — спросил доктор в весёлом и быстром темпе. Ему искренне интересно? Ну конечно, ведь это его работа.       — Я в порядке, мистер…       — Роузен.       — Мистер Роузен, со мной всё отлично, могу выписываться.       — Конечно, молодой человек. Однако есть ещё кое что. Я уведомлён о Вашей ситуации и решении суда, но в сложившейся ситуации мы были обязаны принять меры. Теперь Вы должны посещать психолога и заниматься своим душевным здоровьем.       — Спасибо, но я откажусь. — естественно я не позволю копаться у себя в мозгах какому-то чудику с маггловским дипломом.       — Всё обговорено с Министерством. Это Ваша обязанность, в противном случае Вы будете проходить лечение в стационаре.       — Чудесные новости, могли в таком случае и не спасать меня.       Нарцисса ничего не говорит, не возражает, лишь просто стоит с отсутствующим выражением лица, внимая каждому слову этого… нет слов.       — Если язвите, значит всё действительно в порядке. Через полчаса я принесу Вам необходимые для заполнения документы. Будьте готовы.       Он быстро удаляется, наградив нас весёлой улыбкой перед тем, как закрыть двери.       — И что это было? — Я впервые за это время задаю матери вопрос.       — Это то, что тебе необходимо. Ты должен пойти туда, не из-за Министерства, а из-за себя. Я так боялась за тебя, Драко. Ты - последнее, что осталось у меня…       — Хорошо, мама. — слова сразу слетают с губ. Против неё я бессилен. Если я её единственная причина жить, тогда я должен пойти на это.       — Ты вернёшься в Хогвартс, закончишь обучение и начнёшь нормально жить. Будешь ходить к этому человеку. Ты должен. Я не могу потерять тебя.       — Конечно, мама. — ещё одно согласие, да что я блядь творю? Какой Хогвартс? Ещё на чертовой платформе меня встретит «Авада». Это точно будет моим самым худшим годом в жизни.        Собираю свои пожитки из палаты и расписываюсь во всех документах, не читая их содержание. Какая разница, что там? Даже если это разрешение использовать «Аваду Кедавру» на меня у выхода из Мунго. Мне всё равно. Роузен радушно прощается с нами, а я думаю о том, как бы умереть по быстрее, не ступив ни ногой в Хогвартс. Это место уничтожит меня. Аппарирую с Нарциссой в мэнор. Она просит домовиков накрыть завтрак в малой столовой и приглашает меня. Я соглашаюсь и плетусь в свою комнату. Идеально восстановлена. Будто всего не было. Ни рваных занавесок, ни сожжённых книг и перевёрнутой мебели. Будто всё было лишь сном. Как и то призрачное ощущение свободы в темноте.       Спустя 2 дня случается мой первый визит к психологу. Надеваю чёрный костюм под цвет настроения и вот я мнусь, как первокурсник перед заветной дверью. Меня уже пригласили, кажется мандраж и тремор рук только усилился. Вздыхаю словно в последний раз и беру себя в руки. Дёргаю за ручку. Кабинет светлый и просторный, бежевые стены украшают дипломы в рамках, на рабочем столе практически нет вещей, ни личных, ни рабочих. А вот полки сзади заставлены бесчисленным количеством каких-то фигурок. Я лишь мельком оглянул кабинет, прежде чем приметить аккуратное светлое кресло напротив стола. Хочу сразу направиться и приземлиться в него, но глаза задерживаются на девушке за рабочим местом. Голубые, словно холодные топазы, глаза пронизывают насквозь, она совсем не улыбается, только заинтересованно разглядывают. Чёрные, будто уголь, волосы настолько гладкие и длинные, что доходят практически до талии. Девушка тоже одета в чёрное. Подмечая это, едва заметно ухмыляюсь: «хоть в чём-то мы сошлись».       — Добрый день, мистер… Драко. Меня зовут Гардения. Присаживайтесь. — девушка наконец нарушает глупое молчание, указывая глазами на то самое светлое кресло.       — Добрый день, Гардения. Какова сегодня цель моего визита? — всё-таки приземляюсь в кресло. Кажется, ноги уже начали предательски дрожать. Что она там придумала уже?       — Такая же, как и в любой другой визит - исцеление. — она едва заметно улыбается. Кажется рада, что я не набросился на неё с кулаками. Молчу. Не знаю, что говорить, о каком исцелении идет речь? Неужели она думает, что я имею право жить как раньше?       — Что ж, предлагаю начать. Я поверхностно знакома с Вашим делом. Есть ли что-то, о чем Вы бы хотели поделиться? О чем хотели поговорить?       — Нет.       — Хорошо. Как Ваше самочувствие?       — Со мной всё в порядке.       — Рада слышать. Может быть расскажете, что с вами приключилось, из-за чего Вы оказались в больнице?       — Вы знаете всю мою историю от и до: когда я родился, что ел на завтрак, когда стал Пожирателем Смерти, когда и почему меня оправдали и по какой причине я оказался в больнице несколько дней назад. Я не вижу смысла в этих вопросах. Вы знаете все ответы. Задавайте новые или не задавайте вовсе.       — Вы правы, я знаю Вашу историю, но это лишь сухие факты с датами. Мне важно услышать Ваше мнение, Ваши чувства по поводу этих событий. Без этого мне не собрать воедино картинку, и я не смогу помочь Вам.       — Вопросы. Кажется, я упомянул, что жду новых вопросов от Вас.       — Вы пришли ко мне только из-за решения Министерства?       — Нет. Я обещал Нарциссе, что буду ходить сюда.       — Это в корне меняет дело, ведь у Вас есть человек, который верит в Ваше исцеление, постоянно поддерживает.       — Я сам себе неплохая поддержка, а это просто обещание, которое я выполню, чтобы она хоть изредка улыбалась, когда я принесу отсюда результаты. Дайте мне бланк с вопросами, я отвечу на все заготовки и пришлю Вам сову.       — Мистер Драко, здесь нет бланков, тестов или заготовленных вопросов с готовыми ответами. Мы ведём диалог, с помощью которого я смогу помочь Вам справиться с трудностями.       Я начинаю закипать. Диалог? Какой нахер диалог? Она надеется, что нальёт мне чай, и я как сопливая пуффендуйка буду плакать на этом кресле и делиться своими проблемами? Вздор.       — Я повторю свой вопрос. Как Вы оцениваете свое состояние на данный момент?       — Ну, даже после выписанных штрафов Министерства, несколько сотен миллионов галлеонов всё ещё имеются.       — Язвите? Хорошо, я понимаю, что пока Вы не намерены мне открываться, но мы можем попробовать другую методику.       — Сколько у Вас есть методик копания в мозгах людей? Может быть попробуете легилименцию?       — У меня их достаточно, и легилименция не входит в них. Я хочу предложить Вам делиться своими мыслями и попробовать быть честным с самим собой. Попробуйте вести записи. Записывайте свои мысли, чувства, когда будете чувствовать «триггер». Их не нужно показывать мне, если Вы сами не захотите ими поделиться. А до этого мы будем встречаться раз в неделю, и я буду задавать обычные вопросы. Так будет комфортнее?       — Ну, теперь я сопливая пуффендуйка со своим дневничком, а так… могло быть и хуже.       Мы прощаемся, я выхожу из кабинета весь дёрганный. Что ж, начало положено, и оно лучше, чем я мог подумать. Дерьмово, но лучше чем мои мысли… Завершаю полеты по библиотеке своих воспоминаний, возвращаюсь в реальность. Вставляю «книгу» обратно на самую дальнюю полку. Пора выбираться из разрушающего цунами и идти на очередную показательную казнь, которую называют завтраком в большом зале.       Всё изменилось. Больше никого не волнует мое положение в обществе, потому что его больше нет. Всё уничтожено войной. Никого не пугает мой отец, ибо он мёртв. Гриффиндорцы не упускают возможности сказать мне что-то глупое в надежде, что это хоть как-то заденет. Я просто бросаю в них «Селенцио» и иду дальше. Взгляды и выходки вокруг стали обыденными, а после войны это стало слишком банальным. У людей округляются глаза, забавно приоткрывается рот, а на лбу проявляется морщина: таким образом они пытаются контролировать гнев. В их глазах вспыхивает неприязнь, начинают шептаться, тыкать пальцами, а особо смелые кричат что-то в мой адрес. Но я этого не слышу, так как я нахожусь в своем личном вакууме. Что ж, со своей ролью живого магнита я справляюсь на ура, хоть и не выбирал её. Так суждено. Суждено быть единственной свечой и источником света для всех людей. Они тянутся ко мне словно мотыльки. Кто-то из них хмурится при виде меня, кто-то смотрит оценивающе, раздумывая, выгодно ли будет общение со мной сейчас. И к такой реакции на себя я привык. Оценивание, омерзение, жажда мести — всё это росло во мне с каждым годом жизни, а после войны эти черты стали неотделимы от моей души. Ибо я и есть холод. Но полярные чувства, тепло и поддержка, — их я не знаю, не понимаю и не выношу. Во мне нет тепла, его нет и никогда не было. Сидя в подземельях Слизерина мне часто приходится зарываться в шерстяные пиджаки, чтобы не заледенеть окончательно.       Но это нормально, терпимо. Это мой путь и моя жизнь. Ибо я её выбрал… ведь так? Однако единственное, что всё ещё выводит меня из равновесия, это вопросы. Град вопросов. Почти со всеми однокурсниками я потерял связь, мы не перебрасываемся даже парой слов. Но они тоже задают вопросы, не изменившиеся с первого курса: «С тобой все в порядке?», «Как ты себя чувствуешь?». Я ничего не чувствую, я просто живу в своём собственном мире, в своём режиме со своими правилами.       На последнем курсе перед войной мне задавали единственный вопрос: «Может ты хочешь изменить что-нибудь?». Если бы я мог, я бы всё вырвал, зачеркнул, переписал. Но такой властью я не обладаю, поэтому подчиняюсь внутренним правилам и живу дальше. Наверное это и есть я. Мне так нормально, не плохо и не хорошо, а нормально. Это мой выбор. И сейчас я не нуждаюсь ни в семье, от которой ничего не осталось, ни в «друзьях», которые кажутся лишь силуэтами и зарисовками из прошлого. А есть ли вообще у меня друзья? Что такое дружба, если даже главный пример этого термина — великое золотое трио терпит крах?       Бросаю взгляд на стол Гриффиндорцев. Они все выглядят… живыми? Нет. Они выглядят, словно им по венам пустили ток вперемешку с маггловским амфетамином. Все улыбаются, переговаривают друг с другом, у них какой-то неиссякаемый запас радости и энергии. Шрамоголовый и нищ сидят, увлеченно беседуют, не отрываясь от еды. Фу, меня аж потряхивает от этого зверства. Кажется, что эти крошки летят прямо на мой пиджак. На самом деле я терпеть не могу Гриффиндорцев не из-за соперничества факультетов или каких-то положений в обществе. Это не так, просто они слишком поверхностные. Отважные, смелые, храбрые, но такие раздражающие. Такие люди всегда считают себя правыми, пытаются научить жизни, диктуют свои правила и лезут к тебе без всякого уважения личных границ. Заставляют внутри сжиматься что-то отвечающее за давно забытое чувство теплоты. Единственное верное решение — это вычеркнуть, не подпускать, грубить, задевать самому. Всё что угодно, лишь бы не вспоминать те чувства, похожие на детство…        Поттер и Уизли смеются, как будто ездили на каникулы в Париж, и никакой войны не было. А Грейнджер? Почему она сидит молча и даже не вникает в беседу? Почему не читает книгу? Почему эта девушка сидит и весь завтрак смотрит в одну точку, не притрагиваясь к еде? Может быть настоящая Грейнджер где-то в другом месте, а это просто кто-то под оборотным зельем? Из всего трио я считаю эту девушку наиболее раздражающей, потому что была слишком живой. Её горящие глаза, будто в них вставили свечи для подсветки, лицо, идеально отражающее каждую её эмоцию и мысль. Но она не открытая книга, нет. Грейнджер невозможно прочитать даже если потратить на это всю жизнь. Единственное подходящие определение к ней-катастрофа. Грейнджер это катастрофа, и она отражается в каждом сантиметре личности девушки. В её волосах, похожих на гнездо, пережившее ураган. В ужасно активной мимике, которая выдаёт её полностью, и этих горящих глазах. Эта катастрофа уничтожает всё на своем пути. То, к чему она прикладывает руку, становится другим. А я не хочу быть другим, не хочу быть уничтоженным. Поэтому мне срочно нужно блять отвести от неё взгляд. Нескольких секунд хватает, чтобы заставить что-то внутри меня дёргаться словно от щекотки. О, Мерлин, она точно катастрофа…       Только сейчас с этой катастрофой что-то не то. Она становится другой. Какой к чёрту другой? Больше похожей на тебя? Какой же я ублюдок, зачем я вообще замечаю её. Зачем я замечаю, что её глаза больше не горят, а лицо становится всё более серым и статичным, походящим на маску? Для чего я подмечаю, что она уже не вхожа в трио, не вхожа к своим друзьям Гриффиндорцам? Я больше не вижу ее голову-катастрофу. Куда делся этот ураган? Где обещанные лавры и овации от победы специально для золотой троицы и подруги Поттера?       Слишком долго размышляю о ней, об этой ситуации, о вещах, которые меня не касаются, это не моё… Пытаюсь зарыться в пиджак и абстрагироваться от всего, что не является частью моего мира. Что там говорила гарпия Гардения? Писать о своих чувствах? Забавно, какие чувства она имеет ввиду? Неужели не догадалась, что с 12 лет я живу словно робот? У меня есть свой четкий распорядок дня, четкий спектр допустимых эмоций. Я состою только из выверенных действий, в моей жизни нет места чувствам. Я существую, и единственное мое чувство — это холод.        Недавно в мой распорядок дня вошла совсем новая и нетипичная привычка - маггловские сигареты. Во время первых вылазок в новую для меня часть Лондона моя голова раскалывалась на части, а глаза были на старте вытекания из глазниц. Слишком много окклюменции. В таком состоянии у какого-то бара меня увидел маггл и предложил сигарету. И вот уже три месяца это действие мой новый ритуал. Я курю после еды, когда мне пусто, скучно или есть свободное время. Я трачу его, чтобы поспособствовать своей смерти, забавный факт. Он даже смешит меня иногда. Что ж, по-видимому придётся внести в распорядок дня еще и глупые писульки о чувствах. Буду писать обо всём, что меня злит и раздражает, так хоть по сорок страниц в день можно делать. И пусть эта Гаргулия читает на здоровье, главное, чтобы отвязалась.