Последняя нота - тубероза

      Холодный осенний воздух раздувает волосы и пола мантии. Вдыхаю этот особенный запах черного озера, опавших листьев и заморозок. Я бы часами мог сидеть под деревом и курить, глядя на озеро, мне бы очень этого хотелось. Но расписание дня этого не позволяет. Делаю еще одну затяжку, дым проникает куда-то дальше легких, и я всеми клеточками тела чувствую его полет во внутрь и обратно, когда выдыхаю, запрокидывая голову вверх и оказываясь под его куполом. Это мой маленький глоток спокойствия, которое необходимо мне как воздух. Он действует на меня как плацебо - после него я не задумываюсь о смерти.       Из хранилища мыслей меня выдергивает чьё-то присутствие, я не вижу человека, потревожившего меня. Чувствую абсолютно незнакомый аромат. Что это? Кажется, кориандр, смола и какие-то цветы… запах кажется знакомым, но я никак не могу его идентифицировать. Нарциссы? Я не знаю девушек с такими ароматами, иначе запретил бы носить на себе любой намек и упоминание матери.       — Я весь во внимании. — наконец подаю голос, чтобы обозначить, что я курсе нахождения незнакомца здесь. Ответа не следует, но я чувствую, как по телу начинает разливаться то, от чего так хочется начать сдирать с себя кожу - тепло. На меня наложили согревающие чары. Для чего?       — Я не нуждаюсь в заботе. — голос насмешливый, стараюсь не подавать больше эмоций. Никакого гнева. Просто отчерчиваю границы. Я стараюсь, блять, но меня выводит это из себя.       — Ты весь посинел уже. Еще чуть чуть и помер бы здесь. Блять. Нет. Скажите, что я ошибся. Голос стал ровнее, в нём появилась незнакомая сталь, но манера говорить голосом профессора и искорки не исчезли. Грейнджер. Я не планирую ей отвечать, в мои планы не входит утренняя перепалка.       Чувствую, как тело опускается и садится недалеко от меня. Я её не приглашал, что за привычка нарушать границы? Это просто невыносимо. В тишине мы сидим добрых пять минут, удивительно, что она способна просидеть такое время молча и без дела. Я достаю из кармана мантии уже помятую и потрепанную жизнью пачку сигарет, она пережила такую же войну, как и я за последний день. Поднимаю глаза и встречаю взгляд Грейнджер. Она поднимает левую бровь и заинтересованно смотрит на пачку. Я лишь мотаю головой, чтобы стрясти с себя этот взгляд чёрных дыр.       — Неужели у тебя нет портсигара? Ты же аристократ. — у неё такой уставший голос, как будто она выдаёт это из последних сил. Непонятно для чего. И для кого…       — Мне без разницы.       — Хорошо, тогда просто дай закурить и мы помолчим.       Вот так. Просто твой школьный враг, объект травли и противоположная сторона в войне просит у тебя закурить. Она продолжает смотреть на меня своими потускневшими чёрными глазами, и сейчас, когда я поймал взгляд, в них пляшут какие-то чёртики, они мечут огонь, глядя на меня, от чего я ощущаю какой-то неестественно сильный жар. Такой, что хочется посмотреть и проверить, нет ли где дырки или ожога. Но в моем сознании определенно есть дыра. Это Грейнджер просверлила её своими чёрными глазищами, смотрит и пробует на вкус, а я смотрю в ответ и запоминаю её. Ещё секунда и она начнёт осваиваться в моей голове, пускать туда свои корни, которые я уже не смогу вытянуть из себя.       И я в замешательстве. Мы смотрим друг на друга, не отрываясь, сколько? Несколько секунд? Вечность? Начинаю задыхаться от водоворота мыслей, потому что ни за одну из них я не могу ухватиться. Меня начинает потряхивать от объёма навалившихся эмоций, но они все неправильные и сюда не подходят, должно быть что-то ещё. Но нужное не находится, и на её место встает одно. Самая знакомая эмоция. Самая простая и самая близкая, за неё стоит ухватиться и держать как можно крепче. Нужно пустить её по венам и всему телу, чтобы не дать этим черным глазищам поселиться внутри.       Н е н а в и с т ь.       Весь этот рагнарёк в голове разворачивается за ничтожных десять секунд, и я наконец протягиваю ей пачку. Она достаёт сигарету своими худыми бледными пальцами. На коротких ногтях почти бесцветный маникюр. Эти же пальцы ловко хватают сигарету и зажимают между губ. Она вновь смотрит на меня в ожидании, чтобы я поднёс зажигалку. Я еле еле достаю её из кармана, пытаясь скрыть тремор, который тоже стал неотъемлемой частью жизни после войны. Подношу пламя к сигарете. Она начинает тлеть, а я разглядываю отражение пламени в её глазах. Вот так всё на своих местах. Убираю зажигалку обратно и спешно отворачиваюсь. Диалога не предвидится, это было бы слишком. После всего, что было раньше, она должна была уничтожить меня, как только увидела в Хогвартсе, однако спустя два месяца я ещё жив, а она просит у МЕНЯ закурить.       Это просто немыслимо. Ещё лет в двенадцать я перестал разбираться в эмоциях, перестал их узнавать и идентифицировать, перестал пользоваться ими. Они ненужный балласт, тянущий вниз. Мой мир - замерзшее озеро, ледяное и спокойное, в нём нет места теплому ветру. А эта женщина словно Адское пламя, которое хрен чем потушишь, и легче просто принять смерть. Если только не появится Поттер, чтобы выволочь тебя оттуда на своей чудо метле. Я в очередной раз смеюсь со своей шутки, абсолютно не замечая, что воздух из носа от усмешки вышел чуть громче, чем я планировал.       Повинуясь какому-то инстинкту, я поворачиваю голову в сторону Грейнджер. Она тоже повернулась ко мне. Чёрт, чёрт. Это невыносимо, нужно уносить ноги. Но я смотрю. Смотрю на чёрные, словно уголь, блестящие интересом глаза. Смотрю на розовые, искусанные, пухлые губы, из которых она выпускает дым. Смотрю на забавную складку, что легла по середине лба. Смотрю на напряжённые плечи и замечаю, что она сидит в жалкой кофте, наверняка согревающие чары её не спасают. Грейнджер подтянула колени к груди и сложила на них голову. Пытается согреться.       Я поднимаюсь и снимаю с себя мантию и свой «спасательный круг» - пиджак, помогающий мне в трудные минуты без тепла. Я снимаю его и кладу ей на спину,словно укрывая. Рывком забираю мантию и отправляюсь прочь. Прочь от этого костра и тепла. Быть в одной рубашке холодно, но кажется даже холод сейчас меня не отрезвляет. Вся жизнь катится на данный момент в ад, полностью проработанный сценарий вмиг перечёркивается, как только с моих губ вырывается:       — Я буду здесь вечером.       Наконец-то убираюсь с этого чёртового места.       Врываюсь в школу как ошпаренный, на последних импульсах двигаюсь в сторону спальни. Мне срочно нужно избавиться от этих воспоминаний. Как же я вляпался! Проебался. В принципе, можно забыть о пиджаке, у меня таких десяток, можно найти другое место для курения. Но эти воспоминания…       Я испачкался в чём-то невесомом. В близости? В нормальном отношении к людям? И испачкался, по своим ощущениям, настолько, что даже если весь оставшийся день проведу в душе - не отмоюсь. Потому что эта грязь, эта зараза - она внутри. Она гложет, она разрастается там. Приду вечером к озеру и пропаду. Зацеплюсь за несуществующую близость и общение с кем-то.       Придурок. Почему ты вообще решил, что она придёт? Ну придёт, отдаст пиджак и уйдёт. Или не придёт вообще, так даже проще получается. Не нужно задаваться вопросом: «что делать?». Прекрасный вопрос. Театр одного актёра какой-то: сам себе что-то придумал, накрутил себя. И сейчас я сижу, раздираю кожу на ногах через брюки. Ложусь на идеально заправленную кровать. Жаль мять её, портить идиллию этой комнаты. Здесь так спокойно, всё так, как должно быть. Здесь нет никаких пожаров и идиотских решений.       Пытаюсь сделать какую-то дыхательную гимнастику, привести себя в порядок. Всё нормально, я контролирую всю боль, контролирую все эмоции. Встаю с кровати и подхожу к столу, чтобы взять пергамент и перо. Стоит начать свою исповедь, пока Горгона не сдала в дурдом, тем более обязательность и ответственность всегда были моими главными качествами. И как начать?       Драко Люциус Малфой, 17 октября       Блядство. Из меня писатель, как из Нарциссы домовой эльф. Заставить меня писать о своих чувствах то же самое, что не умеющего плавать кинуть на глубину и исчезнуть. Но даже если это так, то решения всё равно два: ты либо погибаешь, либо пытаешься спасти свою шкуру. А погибать в лечебнице не входит в мои планы. Но из-за утреннего рандеву получается только тонуть, за столько лет спокойной и отстранённой жизни я не привык к любому проявлению каких-либо чувств. А сейчас мне мало того, что нужно писать о них, ведь потом придется ещё и справляться с последствиями.       «Утро было самым обычным. Я проснулся по будильнику в своей голове, принял душ, пошёл на завтрак пить воду и наблюдать за однокурсниками. Они всё такие же раздражающие, как вчера, позавчера и несколько лет назад. Я не вывожу их присутствия, поведения и внешнего вида. Я их не вывожу. Пошёл курить под деревом у озера. Ко мне пристала самая раздражающая из однокурсников. Дал сигарету, покурили. Увидел, что ей холодно, накрыл пиджаком и сбежал. Зачем? Не знаю, отстаньте от меня, я не хочу проживать опыт этого позора заново. Сейчас я попрощаюсь с вами и отправлюсь на оставшиеся занятия, на которых снова буду лучше всех. Au revoir»       Для первой записи за два с половиной месяца я написал больше, чем мог и хотел. Чувствую себя выжатым лимоном и уже не уверен, что хочу идти учиться. Но правила обязывают. Достаю из шкафа очередной черный пиджак, спешно кутаюсь в него и отправляюсь прочь из спальни на зельеварение. Время поджимает, и я понимаю, что к моему нежеланию идти на занятия прибавляется еще факт опоздания, поэтому я принимаю решение отсидеться в библиотеке. Оценки хуже не станут, а душевное равновесие восстанавливать надо.       Ещё в проеме я заметил её сидящей за столом. Почему именно она? Почему за этот день я встречаю её чаще, чем за всё время обучения? Мы вообще не должны пересекаться, Дамблдор не может вести свою большую игру прямиком из гроба. А иных объяснений у меня нет.       Уже собираюсь развернуться и уйти обратно, пойти на чертовы зелья и забыть об этом дне. Но глаза впиваются в пиджак на её плечах. Мой пиджак. На её блядских плечах. Она ходит в нём с утра, а сейчас ещё и сидит в библиотеке. От осознания этого факта всё тело поражает фантомная боль, словно кто-то запустил «Круцио», но остановился ровно в тот момент, когда ноги несут меня прямо к её столу. Я останавливаюсь напротив и пытаюсь продышаться. Грейнджер слишком увлечена какой-то книгой и абсолютно не заметила моего появления. Как будто я прилетел сюда на метле, а не притащился на полусогнутых.       Решаю заявить о своём присутствии, молча пялиться на неё будет ужасной идеей, она может подумать, что я слежу за ней и специально вылавливаю.       — Удобно? — глупый вопрос, ужасный, отвратительный. Неужели я не мог придумать что-то получше? Стараюсь не выдавать ни единой эмоции, задействовав для вопроса лишь губы и глава, указывающие на пиджак.       Несмотря на мой ровный голос Грейнджер всё равно вздрагивает и чуть ли не подпрыгивает на стуле от неожиданности. Её глаза округляются от удивления, когда она видит меня, а открытый рот, готовый выдать тысячу и одно определение моему нахождению здесь, закрывается, издавая лишь лёгкий вдох.       — Я планировала вернуть его вечером. — Грейнджер мнётся и переводит взгляд своих глаз-галактик в окно. — Он действительно помог мне, спасибо. — ещё одна пауза, я не могу продумать план действий. Мне нужно что-то ответить или просто уйти? — Тебе что-то нужно от меня?       — Что? - Блять, действительно стоило уйти, стою здесь, как мудак. Вопрос из трёх букв срывается быстрее, чем я успеваю подумать о нормальном ответе. И уже мысленно я рою себе яму за этот цирк.       — Ты не оскорбляешь меня, даёшь закурить, накрываешь пиджаком и не задаешь ни одного вопроса. Что тебе нужно?       — Грейнджер, мне нет до тебя никакого дела, и я ничего от тебя не хочу. К взаимным оскорблениям мы можем вернуться хоть сейчас, а не дать тебе заледенеть на этом озере было проявлением хороших манер. А, точно, ни один из твоих дружков и не слышали о таком.       В конце моего монолога, а это самое длинное, что я говорил за последние два месяца, она пытается скрыть улыбку в рукаве пиджака. С ней точно что-то не так? Где взрыв эмоций, где слова о том, насколько я жалок и ничтожен по сравнению с Поттером?       — Что тебя рассмешило, Грейнджер? Я вроде бы не транслирую шутки.       Внутри начинает зарождаться злость, моя спина становится ещё более прямой, чем раньше. Будто в позвоночник вставили палку, не дающую шанса сдвинуться ни на миллиметр. Язык на долю секунды выглядывает из рта и обводит верхнюю губу. Дыхание замедляется и становится всё более поверхностным, а из-за рук, лежащих на груди, кажется, что она вообще не поднимается, и я не дышу. Но это не так, во мне начинает течь злость, я чувствую, как она разливается по венам и не даёт нормально реагировать.       — Злишься? — сейчас она уже не прячет улыбку, а тычет ей в меня, сидя напротив. Смотрит, не отводя взгляда.       — С чего бы? И зачем тебе пытаться разгадывать меня? — голос не подводит, он ровный и низкий, дыхание нормализуется, давая гневу сделать мне инъекцию адреналина и вести себя непринуждённо, только кадык изредка дёргается, давая намек на нервозность.       — Разгадывать? Малфой, не льсти себе, ты простой как задания первокурсников. Мне не нужно разгадывать тебя, чтобы видеть, что сейчас ты взорвёшься, дай только повод. Сначала ты запираешь себя, надевая маску равнодушия, но из-за этой маски и напускного игнорирования тебя с потрохами сдаёт каждая мелочь.       — Очень наблюдательно. Двадцать баллов Гриффиндору. — эта девушка не так проста, видя даже меньше верхушки айсберга имеет смелость дерзить. Отважные Гриффиндорцы.       — А если бы ты был более наблюдательным, то обратил внимание не то, что я сейчас сама по себе, и колкости в сторону Гарри и Рона мне безразличны. Пытаться задеть меня с помощью них было по-дилетантски, пусть и когда-то действенным.       — Золотая двойка выбросила тебя за борт? Не поделили лавры победителей? Поссорились из-за приза зрительских симпатий? Ну же, поведай мне эту душещипательную историю, у нас еще есть время. А если она окажется достаточно интересной, я даже не потребую свой пиджак обратно.       — О, если эта игра включает в себя приз, даже в виде твоего предмета гардероба, она перестаёт быть бесполезной. Я в деле. Каковы критерии оценивания?       — Всё просто. Ты рассказываешь - я молча слушаю и выношу вердикт. На всякий случай: в кармане нашего трофея есть платок специально для женских слёз.       — Что ж, раз так, то и история соответствующая. Я сама выбросила себя за борт. Мне легче в одиночку - эта война забрала у меня слишком много, и я не в состоянии радоваться и строить какие-то планы на дальнейшую жизнь. Я живу здесь и сейчас. Конец. — Грейнджер рассказывает это на одном дыхании, словно я первый человек, который слышит эту правду. Она выглядит взволнованной и запыхавшейся. А в глазах загораются привычные огоньки. Она начинает светиться сразу после того, как наконец-то поделилась с кем-то своими страхами. И этим кто-то, как на зло, оказался я. Самый худший из всех возможных вариантов. Она становится более спокойной и раскованной. Поднятые вверх, напряжённые плечи медленно опускаются вниз, а руки, зажатые в кулаки, разжимаются. Она превращается в Грейнджер, которую я привык ненавидеть. Она начинает гореть, а мне становится невыносимо жарко от запаха гари.       — Это первое правильное решение в твоей жизни. Награда твоя. Я обескуражен. — бросаю ей эти слова, параллельно разворачиваясь к выходу из библиотеки, подальше от этого огня, дальше от катастрофы, которая будет крушить всё на своем пути. Мне срочно нужен глоток спокойствия, глоток холода.       За три шага достигаю выхода и уже переступаю порог, но в спину, словно ножи, прилетают следующие слова:       — Я буду у озера вечером.       Сейчас задохнусь на месте, рухну на пол, и в графе причина смерти укажут асфиксию. Нужно уносить ноги. И я уношу, непонятно зачем отвечая в пол голоса:       — Я запомнил.       В аффекте от адского пламени, с пеленой под глазами, плетусь в гостиную факультета. Автоматически выговариваю пароль, хочу плестись к своей коморке, но меня кто-то окликает и кладёт руку на плечо. Рука лёгкая, еле касается тела, но отрезвляет, словно за плечи меня трясли трое. Оборачиваюсь на источник звука сбоку.       — Блейз. — киваю товарищу. Мы общаемся с детства, но до «дружбы» до сих пор не дошли. Приятели - хорошее слово для определения наших взаимоотношений. Блейз хороший парень, он не лезет ко мне с советами, держит дистанцию и в нужные моменты оказывается рядом, а за это я готов ради него на многое.       — Драко, выглядишь дерьмово. Где ты был? — он улыбается и изучает меня взглядами.       — В библиотеке, я опаздывал, и неохота было идти.       — Понял. Мы собираемся устроить вечеринку для своих, ты с нами?       — А у меня есть варианты? С вами.       — Да неужели? Мы думали, ты никогда не выберешься из своего затворничества. — голос подала обладательница руки на моем плече, о которой я совсем забыл. Пэнси не обижается, она тоже привыкла ко мне и моим тараканам. Но, кажется, сейчас я превосхожу сам себя по игнорированию социума.       — Однако я снова с вами. — неизвестно, что я услышал бы на свой ответ, но мулат уже впихивает в Пэнси бокал с огневиски и она добровольно замолкает.       В следующие секунды бокал достаётся и мне, и я театрально подношу его к губам. Напиваться сегодня, как и в любой другой день, не входит мои планы. Но моих действий никто не раскрывает, и я ретируюсь на диван ближе к углу. Оттуда удобно наблюдать, находиться в тени, но быть в курсе всего. Долго находиться в одиночестве мне не приходится, ко мне подсаживается Тео. Кажется он так же сидел в углу и наблюдал за всеми, и что-то колоссальное заставило его выйти из укрытия и подсесть ко мне. В этом мы похожи. Мы - немые наблюдатели, которые стараются лишний раз не обращать на себя внимание, особенно после всего случившегося на войне.       Тео принял метку несколько позже меня, но так же не по своей воле. Мы находились в одном лагере и мучались от одних и тех же кошмаров, жили в одинаковом кошмаре. В отличие от Блейза и Пэнси, у нас не получилось сбежать и сделать вид, что мы не при чём. У нас не было чьей-либо поддержки, в следствие чего пришлось стать расходным материалом в служении Тёмного Лорда. Уверен, он даже не надеялся, что мы подохнем, он знал и ожидал, только когда это произойдет. Мы отправлялись на самые горячие точки, оказывались во всех сражениях, из которых не было возможности выйти живыми, и нам приходилось подстраиваться под обстоятельства.       Тео ночью тихо плакал в палатке и корил себя за каждое непростительное. Он вымаливал прощения у самого себя, у Мерлина, в одну ночь я даже слышал, что он в мольбе обращается к маггловскому Богу. И несмотря на всё это он не сломался, он не стал жестоким и смог найти в себе силы на жизнь после палатки. А я нет. Я менялся постепенно, но самой первой проснулась именно жажда крови.       В ту ночь я видел свой первый действительно жуткий кошмар. Со мной кто-то говорил, тихо шептал что-то про защиту и помощь над моей головой, я не видел его лица, но этот шёпот был громче и сильнее любого крика. Шёпот поклялся защищать меня любыми способами и просил только о том, чтобы я принял его, пустил к себе ближе. Голову сковывало словно тисками, я метался по сооружению, похожему на кровать, и не мог никуда деться… я сдался.       В эту же ночь на наш лагерь напали, но я впервые не чувствовал страха, я чувствовал потребность убивать. Тео задавал мне кучу вопросов, пытался вытрясти хоть что-то, но ответ был однозначным: «я не знаю, что со мной». И о той ночи я не помнил. Она выпала из моей памяти, как и еще сотня таких же. О каждой мне в слезах рассказывал Тео.       — Ты выглядишь помятым. — мои размышления о нём прерывает кудрявый. — Плохо спалось сегодня?       — Все в порядке, Тео. — я стараюсь выглядеть как можно более непринуждённо, но выходит слабо. Пальцы до побеления в костяшках сжимают бокал, а морщина меж лба становится только заметнее.       — Драко, скажи мне, это опять началось? Где ты сегодня ночевал? — Парень, кажется, стал не на шутку обеспокоенным, быстрый темп речи, на пару тонов ниже обычного, почти граничит с шёпотом, его полуулыбка исчезла с лица, а глаза разглядывают меня, в надежде найти ложь.       — Я был у себя в спальне. — я отвечаю уверенно, но намного резче, чем рассчитывал. Голова начинает раскалываться, словно её пытаются разрезать пополам. А глаза собеседника становятся пугающе пустыми, Тео пару раз открывает рот, словно рыбка, пытающая вдохнуть воздух. И наконец где-то вдалеке я слышу его голос:       — Я видел, как ты выходил из спальни в два часа ночи и вернулся только под утро…