прощание

      Всё начинается с того, что Федю заёбывает в конец жизнь в коммуналке: общая кухня станет захламленной, как её ни отмывай, по душевой тянется плесень, а чужие семейные ссоры становятся частью его проблем. Федя так-то уже месяца два как начал получать стабильную зарплату, так что мог съехать ещё тогда, но привычка экономить душила настолько, что ещё целых шестьдесят дней Федя терпел ебаную плесень не из-за того, что других вариантов нет, а только экономии ради.       Дотерпелся.       В тот же день, когда алкоголик через стенку в который раз клянётся своей сухой жене в вечной трезвости, пока их трое малолетних детей орут от голода, а старшая дочка получает жёлтый билет (исключительно метафорично), Фёдор находит лучший из возможных вариантов: не так дорого, по фоткам — всё нормально, мебель уже есть, никаких подъебов быть не должно.       Ещё через неделю въезжает.       Хозяйка — исхудавшая горбатая пенсионерка с жуткими западающими глазами — отдаёт ключи и медленно уходит вниз по ступенькам. Лифт тут не работает.       Федя в тот же вечер с удовлетворением перебирает свои вещи, раскладывает всё по полкам и отрубается в эйфории от того, что не слышит ни чихов, ни каких-то идиотских сплетен и даже не моется с плесенью.       Наконец-то новая жизнь.

***

      Откровенно говоря, странности Федя замечает не то чтобы сразу; а может, они просто не сразу начинают проявлять себя, но так или иначе первый раз, когда у Феди мелькнула мысль, что что-то не так, был спустя месяца полтора.       Он возвращается с работы уставший: попробуй не устать, когда весь день слушаешь то громкие басы музыки, сводя очередного гения современной музыки, то кучу каких-то требований — убери то, добавь это… почему так хуёво звучит? Я думал, ты профессионал. Федя-то профессионал, но эти вечные советы доёбывали.       Из планов: принять душ.       Федя прям в прихожей стягивает вещи по пути к нужной двери, потому что до ванной — шага два, и какая разница, когда он начнёт раздеваться, если он живёт один. В ванную заходит без рубашки, медленно спуская джинсы, но вдруг в животе появляется странная тревога.       Над раковиной висит стандартное зеркало: чуть заляпанное, не особо большое, никак не регулируется, зато одна дверка может отъехать под другую, а за ней покажутся две полочки, уставленные всяким старьём. Федя поднимает голову к зеркалу, всё ещё руками пытаясь вынуть пуговицу из ушитой петли, и смотрит внимательно, хмурится, думает, что же ему так не понравилось пару секунд назад. Пуговица выскальзывает, когда Федя понимает: тень на двери позади, отражающаяся в зеркале… странная. Лампочка была прямо над зеркалом, защищенная круглым светильником, так что, если учитывать минимальные законы физики и преломления света, тень должна быть на двери, но она как-то по странному ползла к потолку, растекаясь там градиентом, будто лампа светила снизу.       Федя оборачивается.       Никаких растяжек тени в потолок, только его силуэт, ничего больше, так что он возвращает взгляд к зеркалу, но и там теперь всё в порядке.       Мерещится, наверное, да?

***

      Федя напивается случайно: начинается всё с двух бутылок пива с друзьями, которые постоянно кидают сочувствующие взгляды (и с чего бы? в последнее время они все такие… другие), заканчивается — абсолютной нетрезвостью и самым долгим в жизни Феди путём до дома. Вроде, сначала с ним хотела поехать какая-то девушка… Но в такси его одного кое-как друзья затолкали, а с девушкой и возиться не стали — вызвали другое такси, чтобы она не стала поддаваться соблазну остаться у Феди… А может, уехали они в одной машине, но по разным адресам. Воспоминания туманные.       Факт в том, что Федя ужасно пьяный. Он едва попадает в квартиру, потому что ебаные ключи никак не хотят попасть в замочную скважину, потом чуть не валится в коридоре, спотыкаясь о собственную обувь. Стаскивает кеды, бросает куртку на пол.       Шатающейся походкой пытается доползти до кровати.       Так и отрубается.       Просыпаясь утром, первым делом он думает не о похмелье, девушке из бара и даже не о любимой работе. Он под одеялом. Форточка приоткрыта, чтобы было не так душно, а одеяло, то самое, под которым Федя, заботливо подоткнуто, чтобы точно не сползло, иначе Федя бы точно застудился.       Только он замечает это, на первый план сразу выходит головная боль, и тогда Фёдор поднимается с постели, обувается в тапочки… Тапочки? Вчера он дошёл… Да неважно. Может, хватило сил на то, чтобы дотащиться в коридоре ещё и до тапочек; сейчас ему лучше заморачиваться не о несчастных тапках, а о полисорбе и минералке.       Только на кухне, разводя порошок в воде, Федя задумывается о том, как же он смог в таком состоянии найти тапки, открыть форточку и даже залезть под одеяло.

***

      В конце концов это становится невыносимо: в отражении зеркал Федя начинает видеть странные тени, по ночам появляется ощущение чужого присутствия, наутро непременно мучают приступы сонного паралича — и при этом всякий раз во время них Федя видит один и тот же силуэт.       Наверное, стоило бы съебать.       Только Федя же самый умный. Ну какая мистика? Он что, в дешёвеньком фильме ужасов?       Это глупо — терять такую квартиру из-за каких-то заёбов.       Сегодня он возвращается со студии чуть более уставшим, зато с баночками пива.       Может, в них и вина.       Федя выпивает недостаточно, чтобы напиться, но достаточно, что осмелеть. Он одиноко сидит на тесной кухне, когда приходит идея, глупая, абсурдная и дурацкая, но Федя поднимается с табуретки и идёт в ванную, где запирает дверь, чтобы видеть тени на ней в отражении. Включает свет с забившимся быстро-быстро сердцем и…       Смотрит.       Сначала — минуту или полторы — всё нормально, Федя уже думает уйти, но вдруг прямо на его глазах тень за спиной разрастается в секунду настолько, что снова уходит под потолок. Ноги чуть подкашивает, и приходится схватиться руками за раковину: она опасно шатается, но держится, и Федя, не отводя взгляда от зеркала, медленно включает воду, чтобы ополоснуть лицо.       Тень на месте даже после прохладной водички.       — Просто пиздец, — нервно давит смешок Фёдор, — полный пиздец.       Вдруг сзади чуть поддувает ветерок.       Ему там просто неоткуда взяться.       — Ахуеть. Я думал, белочка только у отбитых алкашей бывает.       Лампочка вдруг мигает — раз, раз.       — Я тебе не белочка, — голос звучит не то в башке, не то эхом отскакивает от кафельных стен, но так сильно пугает Федю, что он отскакивает от раковины, потом понимает, что упёрся в ту самую увитую тенями дверь и снова прыгает, но уже от неё, — спортивная подготовка так себе.       Федя выбегает из ванной так быстро, как может, запирает дверь и опирается о неё спиной, как будто это поможет.       Кажется, всё-таки помогает: голоса больше нет, ветер не дует в спину, тени не переползают под щель.       Съедет ли Федя? Да с чего бы, блять.       Глюки — просто повод наведаться в ПНД.

***

      Сон какой-то странный. Сначала кошмар, потом вдруг становится наполовину эротическим, ещё наполовину — остаётся кошмаром, потому что во сне он свою тень, вроде, снова подзывает как-то, но вместо неё приходит пацан, парень даже, смешной, потому что подвыпивший, интересный… Они в ванной, и красивый-красивый парень (но растрепанный ужасно… волосы русые, так и хочется рукой в них… он такой родной, такой знакомый…) стоит у двери, Федя зажимает его близко-близко.       Целуются до опухших губ, Федя даже лезет ему в джинсы, когда его красивый мальчик вдруг сливается с чернотой тени на стене, но тут же выплывает обратно: чуть более растрепанный, а на руках вместо татуировок теперь странная темнота, тянущаяся до локтей. Даже так — красивый. Феде почему-то больше нравится.       Они снова прилипают друг к другу, и теперь это Феде лезут к ширинке, уже хочется, чтобы…       Фёдор просыпается.       Стонет неосознанно: от возбуждения и разочарования.       — Ахуеть, — шепчет он и падает головой на подушку. Откидывает одеяло, хотя это совсем не обязательно, потому что и так знает: стоит, и стоит очень крепко. — Это перестаёт быть смешным, знаешь.       Он уже говорит с пустотой — до чего докатился. Реально пойти в ПНД, что ли… Полежит в дурке, может, перепсихуется, забудет…       — Разве я пытался быть смешным?       Федя дёргается, резко поднимается с кровати, аж голова кружится. В глазах темнеет, так что Федя чуть не падает в обморок, но чьи-то руки участливо придерживают его и помогают сесть обратно на кровать. Матрас пугающе скрипит. Наконец-то темень сходит, и теперь Федя видит своего красивого мальчика из сна.       Видит — и сразу понимает, что парень пропал.       Бывают ли настолько реалистичные глюки? Федя где-то слышал, что психически больные до последнего верят, что они абсолютно здоровы, а Федя начинает сомневаться в собственном рассудке, так что… Ха.       Шиза.       — У меня собственный домовой есть? — спрашивает с иронией, хотя по спине бежит холодный пот.       — Я Андрей, — недовольно отвечает голос, — и никакой я тебе не домовой. Сам ты домовой.       — Андрей, значит… И ты меня всё это время пугал?       — Я не хотел, — уже мягче отвечает Андрей, — но ты первый, кто не сбежал сразу. Я не знал, как подступиться.       — Сука, всё-таки квартира такая дешёвая не из-за того, что метро далеко.       Андрей на это смеётся, и Федя понимает, что голос явно не в голове и не отскакивает от стен. Нормальный такой голос. Приятный даже. Раздаётся со стороны кровати, будто от… Будто от тени.       — Ты меня укрываешь постоянно? — спрашивает Федя первое, что приходит в голову.       — Ну да. У тебя одеяло во сне часто сбивается, а ты без него так трясёшься.       — Я разговариваю с ебаной стеной, — вдруг говорит Федя и только спустя мгновение понимает, что озвучил это.       В тот же момент свет начинает мигать, это немного неприятно вообще-то, но зато теперь между делом Федя видит, как по комнате шагает Андрей. Туда-сюда, туда-сюда. Свет снова включается нормально. Андрей неловко топчется на одном месте, смотрит в пол, и Федя даже начинает верить в реальность происходящего, потому что его больной мозг просто не мог придумать настолько живого… Кого-то. Настолько живого Андрея.       Одежда даже какая-то странная: кажется, раньше была яркой-яркой, но со временем выцвела, стала чутка пыльноватой на вид и обвисшей. Ноги босые, а джинсы снизу оборваны и оголяют бледные щиколотки.       — Симпатичный у меня домовой, — говорит Федя.       Потом замолкает. Он в ахуе.       — Да не домовой я. Постень. Хватит уже.       — Симпатичный, но капризный, — кивает сам себе.       — Нахуй иди, — вяленько посылает Андрей и усаживается плечом к плечу к Феде на кровать. Сразу становится прохладно.       — Ещё и нахал.       — Ты не сошёл с ума, — качает головой Андрей.       — Ага, тень со стены говорит, что я не ебнулся. Запишу обязательно. Что ещё скажешь?       — Ты не сбегай только… Я столько лет тут один. Все сбегают.       Федя поворачивает голову к Андрею, чуть не сталкиваясь с ним носами, но даже такая интимная близость почему-то не пугает, хотя должна. Наверное, если бы Федя в самом деле сошёл с ума, то это всё не было бы таким реальным: холодок, тянущийся от Андрея, его бледные губы и красивые глаза. А ещё он сам не отбрасывает тень — вообще никакую.       — Приплыли, — говорит Федя, — да уж не сбегу.

***

      На следующий же день приводит священника: находит по инету кого-то, умоляет в срочном порядке освятить хату, даже деньги предлагает, но мужик оказывается хорошим, приезжает так быстро, как может, ещё и денег не берет. Пока он ходит по квартире с умным видом и брызгает какой-то водичкой, Федя то и дело замечает, как за ними скользит тень по стенам. Так сразу и не поймёшь, чем она отличается от обычной, но Федя уже эксперт, так что он точно знает: Андрей следит за ними.       Под конец процессии свет начинает мигать, и священник на минуту теряется в лице, ахуевает, но быстро приходит в себя.       — Это бесовские силы злятся, потому что их прогнали! — находится он. — Значит, всё сработало. Денёк-два — и ничего терзать тебя не будет, сынок.       — Ага, — отвечает Федя бесцветно, потому что понимает, что нихуя священник не прогнал и Андрей ещё здесь где-то прячется, ждёт момента, чтобы показаться, — до свидания.       Мужик уходит.       Федя звонит на студию и берет ещё два внеплановых выходных: он там лучший на сведении, трудяга и вообще честный парень, так что ему позволяют, пускай и с неохотой.       Валится на кровать от усталости. В хате теперь пахнет елеем.       Андрей не заставляет себя ждать: мигает лампочка, и Христос является народу. То есть, Андрей является Феде.       — Вот так ты со мной, — разочарованно тянет он, и становится даже как-то стыдно, — зато теперь ты знаешь, что не сошёл с ума.       Ну да: священник тоже видел, как странно свет мигает.       Лампочку Фёдор менял уже дважды.       — Да ну тебя. Что делать лучше скажи. Я так точно до дурки дойду.       Андрей лениво бродит по комнате, рассматривает книжный шкаф, оставшийся от хозяйки, скользит пальцами по каждой полочке, изучает тут всё, пока Федя одним глазком наблюдает за своей незваной тульпой и думает, а надо ли пытаться ещё что-то сделать. Вроде, Андрей неплохой. Укрывает его постоянно. Тапочки таскает, как хороший пёсик. Только пёсика ещё выгуливать надо, таскаться с ним по ветклинике, если вдруг что, а этот вряд ли болеет, выгуливать себя может сам…       — А кошмары? От тебя? И сонный паралич?       Андрей отрывается от стола Феди и поворачивается, смотрит открыто и доверчиво.       — Не только кошмары же, Фёдор, — мурлычет он, и Федя дёргается немного от страха, — не нравится? Прости, кошмары — это, наверное, побочка. Что-то вроде.       У Феди перед глазами проносятся все разы, когда он, заперевшись в душе, дрочил. Или прямо в этой кровати. Щёки наливаются красным.       — А ты прям… Всегда меня видишь?       Андрей смеётся, угадывая его мысли.       — Если хочу — да. В этой квартире.       Федя сглатывает.       — А ты, конечно, хочешь, — догадывается он.       Андрей кивает и подходит к кровати, нависает над Федей. Их колени сталкиваются. Получается, Андрей из плоти? А кровь? Плоть ли это? Какого заниматься сексом с нечеловеком? А целоваться? Андрею вообще никак не навредили мутки священника?       Столько, блять, вопросов.       — Здесь были до тебя… другие. Я не был с ними таким же ласковым. А с тобой всё по-другому совсем. Это так странно.       — А имя моё как узнал? Только не говори, что ты ещё и мысли…       Андрей прерывает его своим смехом.       — Не мели чепухи, братик. Ты по телефону с кем-то разговаривал, не знаю, — поживает плечами Андрей, — никаких секретов.       — Чепуха — это говорящий пацан из стены, — ворчит Федя, но понимает, что он уже как-то свыкся с мыслью о том, что делит квартиру с шизой.       — Я старше тебя, — недовольно замечает Андрей, — наверное. Я так думаю.       Он всё-таки решается уложить свои холодные ладони на плечи Феде, и теперь видно, что они совсем как во сне — чёрные-чёрные, как будто кто-то в угольках вымазал, но грязных разводов руки Андрея не оставляют.       — Мне надо время, чтобы всё обдумать.       — Мне уйти?       Выглядит печальным.       Федя поддаётся странному порыву и кладёт свои руки поверх ладоней Андрея, с которых мигом сползает чернота, отнимает их от плеч, но для того, чтобы рассмотреть получше, даже гладит — нежно, с осторожностью, на что Андрей сверху выдыхает почти горячо, хотя Федю и обдаёт могильной прохладой. Зато, наверное, как пиздато с ним жарким летом.       — Я не знаю, — честно отвечает Федя, — а какая разница? Ты просто пропадёшь с глаз, но я же теперь знаю, что ты следишь.       — Могу не следить, — тут же с готовностью отзывается Андрей. Ну точно… Пёсик. — Только скажи, как долго тебе надо, ну, ты знаешь. Побыть одному.       — Два дня, — говорит Федя, пока подушечками пальцев изучает чужие костяшки, — да. Пару дней. Может, я надумаю съехать за это время.       Он не пытается врать.       — Это будет твой выбор, братик.       И растворяется вместе с миганием света. Тишина даже какая-то оглушающая.       Федя заваливается на подушку, чтобы отрубиться с надеждой на то, что вся эта хуйня — просто дурной сон, может, он так крепко напился, что теперь видит всякое, но вот сейчас он проснётся, да-да… проснётся… всё будет… хорошо.

***

      Просыпается в ночи. Ну ещё бы, утром он в нетерпении ждал священника, днем носился с ним, потом эта пустая болтовня с Андреем высосала все силы абсолютно. Блять, он так режим собьёт, и едва ли на студии его за это похвалят.       Федя встаёт, чтобы принять душ, и думает, что ему будет некомфортно, но никакого ощущения чужого присутствия нет.       Переступает бортик ванной.       Включает воду, регулирует температуру… А тот сон… А Андрей…       Федя шипит.       Стояк на хтоническое нечто — не то, что ему сейчас нужно, вот совсем не то. Да, вполне симпатичное хтоническое нечто, но… Блять, Фёдор уже даже не думает об Андрей как о шизе или глюке. Интересно, а следующая стадия — это что? Вопрос про секс всё ещё актуален, но теперь не на уровне простого любопытства.       Кончая, Федя правда надеется, что никто за ним не следит.

***

      Федя просыпается с осознанием, что его два дня прошли.       Два выходных в полном одиночестве. Лезет под подушку за телефоном и понимает, что до начала рабочего дня ещё три часа, так что он мог бы со спокойной душой лечь спать ещё часа на два, но вместо этого Федя поднимается с кровати и зевает.       — Хорошо, — говорит он достаточно громко, чтобы, если Андрей где-то в другой комнате… А у него вообще приглушаются звуки? Может, он даже не в этой квартире? Тогда где? — Я подумал!       Вместе с хаотичным мерцанием света объявляется и Андрей.       Воодушевлённый, он бросается к Феде, но случайно по дороге падает на колени, так что оказывается у Феди в ногах, что выглядит, надо признать, неплохо, но Фёдор пообещал себе больше не думать о сексе с кем-то неживым.       — Не уедешь? — с надеждой спрашивает Андрей и вцепляется ему в пижамные штаны.       Низкая цена, относительная близость работы и неплохой вид из окна против личного… Андрея, который и укрыть может, и на коленки встать. Считай, Федя просто живёт со своей девушкой. Только у девушки член, морозные касания и привычка растворяться тенью в стене, но это мелочи, и не такое, как говорится, видели. Да, от Андрея кошмары и сонный паралич, но и от девушки свои проблемы: когда Фёдор жил с соседками, вечно чистил сливы от длинных волос, находил тут и там оставленные серёжки, а ещё не мог свыкнуться с резкими ароматами.       А есть ли член у Андрея, кстати?       — Не уеду, — мотает головой, — но у нас определённо должны быть какие-то правила. Мне не нравится думать, что кто-то может наблюдать за тем, как я дрочу.       — Да я же не осуждаю, — пытается Андрей, но Федя его прерывает.       — Нет. Не-а. Ни при каких обстоятельствах. Особенно если не осуждаешь.       — Хорошо, — кивает Андрей и устраивается у его ног поудобнее: поджимает их, чуть вытягивая спину, чтобы потянуться, как делают котики поутру, — никаких подглядываний за дрочкой.       — И за тем, как я моюсь. Или ссу. Или…       — Да я понял. Не то чтобы меня возбуждает такое.       — И на этом спасибо, — закатывает глаза Федя, хотя сам улыбается от дурацкой шутки. Шутки ли? — А ещё… Лучше тебе, наверное, не объявляться, когда у меня кто-то будет. Возникнут вопросы, сам понимаешь.       Андрей моргает, хлопает ресничками и внимает каждому слову так, будто либо вот-вот заглянет Феде в рот, либо достанет из-под своей помятой тишки блокнотик, чтобы начать конспект. Федя продолжает озвучивать очевидные вещи, а сам залипает, на какое-то мгновение он даже забывает, кто… нет, что Андрей такое, поэтому появляется желание погладить эти мягкие бледные щёки, на которых такие живые и реальные следы двухдневной щетины. Она с Андреем всегда. Как и этот шмот.       — Хорошо, — отвечает Андрей, поднимаясь-таки с колен, — но и у меня будут свои правила. Всё-таки я настоящий хозяин этой квартиры.       — Но я…       Свет тут же мигает. Андрей пропадает из виду, и Федя начинает чувствовать, что кто-то оказывается у него за спиной: холод забирается под пижамную футболку и неприятно лижет позвонки; Федя испуганно подрывается с кровати и видит, что Андрей теперь стоит на коленях на пледе и улыбается — ни следа щенячьего взгляда. Теперь свет не мигает, хотя Андрей и по-странному растекается в тенях складок, и от этого у Феди подкашиваются ноги и начинает кружиться голова: что-то настолько странное не должно происходить, это против всех законов логики, природы и физики, это…       За спиной Феди опять гуляет холод, но теперь он не может пошевелиться, будто снова оказался в сонном параличе. Андрей укладывается головой на плечо Фёдора, а руками рыщет под его футболкой, пока Федя пытается не умереть от разрыва сердца.       — Это мой дом, — чётко говорит Андрей. По ушной раковине будто пускают лёд.       Федя впервые думает, а надо ли оно ему вообще? Может, съехать нахуй?       — Мне не очень понравился весь этот спектакль с батюшкой, — продолжает Андрей, вжимаясь так плотно, что холод забирается уже под кожу, ощущение, будто Федя вышел в минус двадцать в чем мать родила, — не очень вежливо выгонять хозяина из его же жилища, не находишь?       Федя прикрывает глаза.       — Будешь меня слушать?       — Да, — отвечает Федя и тут же лижет пересохшие губы, — конечно.       — Хорошо.       Ощущение обморожения пропадает, как и чужое тело за спиной.       Андрей рисуется перед ним, но теперь с улыбкой — куда более приветливой и мягкой.       — Ты чего так напрягся, братик? Пока мы будем прислушиваться друг к другу, всё будет хорошо.       Да уж.       — Правило первое: о гостях предупреждать заранее, — начинает Андрей, усаживаясь на оставшийся от хозяйки старый офисный стул. Она ли хозяйка? — Хотя бы за день. Правило второе: никаких домашних животных.       — А это почему? — спрашивает Федя раньше, чем успевает подумать.       Андрей, кажется, не злится: неуверенно пожимает плечами, поджимает губы, но явно не злится — никаких внезапных появлений за спиной и инфернального холода. От облегчения хочется выдохнуть.       — Была тут одна с котиком… Он мне нравился вообще-то, да и я ему, но там… знаешь, это не так уж важно. Прими за аксиому.       — Конечно, — повторяет Фёдор.       — И правило третье… — Он вдруг подозрительно переводит взгляд на стол, где Федя имел неосторожность оставить свой ноут ещё пару дней назад, хотя обычно прятал его на отдельной полке в шкафу. — Я хочу иметь доступ к дотке.       Федя сначала ахуевает, потом выдавливает смешок неверия, а потом снова ахуевает. Домовой-дотер? Спасибо, что не симс. Наверное, член всё-таки есть.       — Ага, а если ты полезешь в мой ноут и там что-то не то сделаешь? — замечает Федя. Странно, но он больше не испытывает того же животного страха, что был буквально минуту назад.       — Да зачем мне это, — отмахивается Андрей, и в принципе это очень даже справедливо: нежити уж точно не сдались дела Феди, — я просто хочу к своей любимой… Федечка, братик, ты меня тоже пойми…       Федя чувствует себя слабаком, потому что понимает.       Помнит?       — Ладно. Посмотрим, что из этого выйдет.       Хах, вот уж пиздец: он будет давать поиграть в доту шизе.

***

      — Ну прости! — снова пытается Федя, потому что его заебала перегорающая лампочка, мигание света и постоянные шорохи без появления Андрея за спиной. Блять, сначала Федя думал, что жутко — это привычка Андрея возникать тихо, но эффектно. Сейчас Федя думает, что жутко — это полное отсутствие Андрея при наличии признаков его присутствия рядом. — Я же предупреждал, что гости будут! Ещё за три дня до! Что тебя не устроило?       Вообще-то целиком и полностью не прав был Андрей, но Андрей умеет заёбывать, а Феде даже противопоставить нечего. Разве что… уезд отсюда, но мог ли Федя в действительности так сделать? Взять и съебать? Спустя столько времени: они живут (ой, то есть уже жили) душа в душу несколько месяцев, Федя уже обвыкся с мыслью о том, что он мог поехать крышей, но по крайней мере поехать крышей интересно.       — Ты не говорил, что это будет девушка, — впервые за два дня отзывается голос Андрея, и Федя от облегчения прикрывает глаза. Сука, скучал же. — Ты не говорил, что это будет свидание с девушкой.       — Да, потому что это было не так уж важно! Какая разница: посиделки с друзьями или свиданка? Андрей, прекрати уже портить мои лампочки!       Свет сначала начинает дрожать ещё сильнее, будто назло, но тут же успокаивается, и тогда появляется Андрей.       — Есть разница, Фёдор, — Андрей понижает голос, так что это звучит почти интимно. Становится стыдно.       — Я просто не понимаю… — Федя качает головой. — Не понимаю, почему тебя это так зацепило. Ты её испугал тогда вообще-то.       — Ну извини, что у меня не было желания смотреть за чьим-то сексом.       — Да ничего бы такого!..       Андрей начинает раздражаться: это видно по его нахмурившимся бровям и потемневшим глазам, но даже если он снова сломает очередную лампочку, то Федя хотя бы будет спать спокойно с мыслью, что наконец-то увидел его, услышал знакомый голос.       — Прости, — вдруг по-искреннему виновато раскаивается Андрей и делает шаг к Феде. Федя с понимаем дела раскрывает руки для объятий, потому что за эти несколько месяцев уже отлично понял, как скучал Андрей по человеческим касаниям и как боялся потерять Федю. — Но ты… не понимаешь.       — Да, — признает Федя, прижимаясь ладонями к ледяным лопаткам. Мороз чувствуется даже через ткань. — Не понимаю. И вряд ли пойму, если ты так и будешь молчать, Андрей.       Сеанс психотерапии для домовых?       Сеанс психотерапии для глюков?       Как же, блять, по-странному меняется жизнь Феди: от шумной неприятной коммуналки до этого.       Андрей водит носом по его шее, пальцами то цепляется за одежду, то забирается под неё, словом, делает всё, лишь бы сохранить в себе капельку тепла Фёдора, а Фёдор и не против особо: его всякий раз одолевает такое спокойствие, что хоть бери Андрея на работу, чтобы в нужный момент просто расслабиться.       — Я ревную, — тихонько говорит Андрей и зарывается носом куда-то между шеей и плечом.       Федя прикрывает глаза.       Он ожидал этого — с самого начала. Все эти укрывания в ночи, куча совместных проведённых вечеров, призрачный (ха, каламбур) флирт и нежные касания ничего другого значить и не могли, так что Федя просто был в ожидании, к чему это приведёт — и вот привело.       Бедная девочка два дня назад так быстро убежала, что забыла проездной. Она даже не писала ему после этого.       Федя думает.       Андрей интересный вообще-то: шарит за музыку, искусство, книги и даже за доту, иногда, правда, слишком много умничает и капризничает, как избалованная сука, но Федя в последнее время начал за собой замечать, что и к этому привык. Прикипел как-то. Может, даже больше.       Вспоминается сон, который был ещё тогда, в первые дни. Он… повторялся. В разных сценариях, но заканчивался всегда одним и тем же, и Федя всякий раз ловил себя на мысли, что его это правда возбуждает, блять, его стали возбуждать эротические кошмары — и всё из-за Андрея.       — И замолчал, — печально шепчет Андрей, не отрываясь от нагретого (или, если точнее, охлажденного) места, — думаешь, съезжать или нет?       Его перемены настроения — тоже отдельная тема. Злой, печальный, весёлый, будто даже подвыпивший, раздражённый… И всё это — в один день. Такое должно, нет, обязано заёбывать, но. Всегда ебучее но.       — Не буду я никуда съезжать, — отвечает Федя с тяжёлым вздохом, — тебе надо было сказать прямо раньше. Не было бы тогда никаких свиданий.       Федя тоже придурок: сам не понимает, зачем привёл в квартиру девчонку, когда мог сводить её в кино, кафе или хотя бы на прогулку — так нет же, решил именно к себе позвать, хотя понимал прекрасно, что дома Андрей, Андрей, который неясно, как отреагирует. Вот и отреагировал. Если уж быть совсем откровенным с самим собой, то, наверное, именно этого Федя и добивался — ревности. А вот такого долгого игнора он вообще не ожидал.       Андрей недовольно мычит, и в этом мычании Федя угадывает простое: «а ты почему молчал?» — и такое понимание сути даже без слов тоже уже стало частью его жизни.       Думать о долговременной перспективе страшно.       Ледяные пальцы вдруг пробираются под футболку, чтобы погладить спину, Андрей нежно-нежно гладит позвонки, пока Федя судорожно пытается принять решение, надо ли позволять этому заходить дальше; губы снова елозят по коже, но теперь скорее мягко выцеловывают дорожку от шеи к линии челюсти, и Федя понимает, что ему совсем не хочется сопротивляться, так что он кладёт ладони на раскрасневшиеся, как от лихорадки, щёки Андрея, чтобы… Да-да, вот так… Они медленно сокращают расстояние — ещё совсем немного.       Сердце так колотится, что, кажется, эти бухи отдаются шумом в голове.       В конце концов они целуются.       Свет снова мигает — как будто даже в ритм сердцебиению Феди: быстро-быстро, но хаотично, беспорядочно, такого не было даже двое суток назад.       Всё мысли и переживания как-то вмиг испаряются.       Целовать Андрея… приятно. Приятнее, чем что-либо на свете. Ладно, может, ещё музыку писать примерно на таком же уровне доставляет удовольствие, но, к сожалению, Федя не может делать и то и другое одновременно, поэтому сейчас он выбирает целовать Андрея.       — Ого, — выдыхает Андрей ему в губы; они, вроде, отстраняются, но только губами, а так — всё ещё стоят близко-близко, — ого.       Свет потухает.       — Ну вот, — вздыхает Федя и отстраняется, но только для того, чтобы включить свет на вытяжке, — ещё одна лампочка полетела. Если это будет происходить каждый раз, придётся грабить Оби.       — Прости, — раскаивается Андрей и сразу исчезает.       У Феди всё ещё появляется странная тошнота при виде того, как Андрей становится одним целым с тенями на стенах, но к этому чувству быстро привыкаешь. Как и к тому, что Андрей любит исчезать, чтобы оказаться за спиной вплотную, обвивая своими длинными холодными руками.       — Ты мне нравишься, — сообщает Андрей.       В мягком свете едва работающих лампочек в вытяжке его пальцы выглядят ещё белее, почти прозрачными, и Федя накрывает их своими ладонями, чтобы ощутить привычную прохладу.       — Вот уж неожиданность, — улыбается Фёдор.       Он чувствует вес чужой головы на своём плече — это такое же реальное ощущение, как и холод тела Андрея, разве может быть всё это обычным сном, глюком или ещё черт знает чем? Постень знает чем? Андрею бы пошло быть чёртом больше.       — Не тот ответ, братик, — мягко настаивает Андрей. В голосе слышится улыбка.       — Ты мне тоже нравишься, Андрей.

***

      Федя просыпается уже уставшим. Ему надо на работу, да, точно, понедельник ведь, он и так за последние полгода брал слишком много выходных, отгулов и больничных; в студии на это закрывали глаза только потому, что он был лучший в своём деле, но, кажется, ещё немного — и у Влада лопнет терпение, так что лучше бы Феде быть на работе. Он пытается подняться с кровати, но тут же слышит, как Андрей мычит, будто просыпается, хотя Федя так и не выяснил, может ли он в принципе засыпать.       — Не-ет, — недовольно тянет Андрей и хватает Федю за предплечье, заставляет улечься обратно, хотя Федя и так еле-еле заставил себя сесть нормально, а ему ещё надо было умыться, чтобы точно проснуться, и вообще… — Останься. Пожалуйста.       Федя смотрит в глаза Андрею.       — Мне надо…       — Федь.       Ну вот оно: всего одно «Федь» — и тут же логика как будто испаряется, перестаёт существовать, потому что именно после этого Фёдор лезет под подушку, чтобы позвонить Владу и сказать, что его опять не будет… Нет, сегодня точно надо…       — Фёдор.       А с другой стороны, ну, это же будет последний раз, да? Андрей уже успел затащить его обратно в постель, так что Федя без особого сопротивления укладывается с желанием снова уснуть, но у Андрея, кажется, свои планы: он очень удобно переползает на колени к Феде — полностью обнажённый, заалевший и даже на вид чуть более живой, чем несколько месяцев назад. Его вес приятно ощущать на себе.       — Ты не пожалеешь, что остался, — мурлыкающе обещает Андрей и подтягивается чуть повыше, прямо к члену Фёдора, скрытому тканью нижнего белья, потому что он не мог засыпать полностью голым.       Утренние стояки перестали беспокоить его в последнее время, но и Андрей не каждое утро начинал с того, чтобы осторожно проехаться задницей по паху, так что Федя уже чувствует, как потихоньку вся кровь из башки перетекает к члену.       Андрей красивый.       Худощавый, с чуть выпирающими костями рёбер и ключиц, немного волосатый, но и это стало только возбуждать.       Федя хватается за тощие бёдра, чтобы оставить побольше своих следов: все равно пропадают так быстро, что налюбоваться не успеваешь, а Андрею нравятся отпечатки ладоней на коже даже больше, чем Феде, так что он с удовольствием сжимает пальцы на коже посильнее, пока Андрей упирается руками ему в грудную клетку и выглядит объебанным от желания потрахаться.       И хотя Фёдору до тяжести в животе нравится, когда Андрей сидит вот так (или — восседает, потому что в утреннем полумраке он выглядит так, будто сошёл на престол), он всё равно тянет за руку Андрея на себя, чтобы он разлёгся. Так гораздо проще становится поменять их местами, и теперь Федя нависает над довольно улыбающимся Андреем, который вцепляется пальцами в его бока, это больно, неприятно, зато следы-лунки от ногтей служат напоминанием о реальности происходящего, так что Федя не пытается возмущаться.       Одеяло от их возни сбивается и падает куда-то за кровать.       Андрей разводит ноги, обхватывает ими Федю, и Фёдор мычит, потому что так — хорошо, так — правильно, так — знакомо. Он склоняется, чтобы поцеловать налившиеся красным губы, и пропадает в этом поцелуе: Андрей сразу лезет языком, так что с губ начинает тянуться влага прямо на подбородок, но разве есть у Феди право остановить это? В какой-то момент Андрей чуть отрывается, чтобы потянуть зубами нижнюю губу, и от этого прокусывает её: кровь выступает крупными каплями и течёт прямо Андрею в рот.       Федя отстраняется, лезет под подушку, где находит тюбик смазки. Раньше там валялся только телефон, теперь — такое. Да и телефон, наверное, сел давно. Из плюсов: не надо тратиться на презервативы.       Окно не открывалось уже несколько месяцев, и Феде должно быть жарко, но от Андрея тянется такой холод, что Федя чуть подрагивает, когда спускается пониже, чтобы оказаться между разведенных бёдер. Они тощие, да, но зато такие мягкие, что Федя не удерживается от того, чтобы укусить пару раз то левое, то правое, а потом оставить яркий засос, который всё равно пропадёт уже через несколько минут.       Федя выдавливает смазку на пальцы и входит сразу двумя. Холодно, но приятно. Холодно — приятно, это уже как рефлекс.       Андрей мычит, тянет костяшки в рот, чтобы стонать не так громко, и извивается на простынях настолько сильно, что она тоже вот-вот начнёт сбиваться складками. Федя тонет в морозе тела; наверное, он мог бы и не растягивать, но трахать Андрея пальцами — почти так же приятно, как просто трахать, потому что от этого Андрей начинает метаться и загораться, оживать, изгибаться так, как не смогла бы ни одна девчонка.       — Федечка, — нежно тянет Андрей и тут же отвлекается на новый стон, потому что Федя хорошо знает, как сделать ему приятно, — ты же знаешь… Знаешь, как я тебя люблю, да?       Говорит с придыханием и прерывисто, но достаточно чётко. Значит, Федя ещё недостаточно постарался.       Он двигает пальцами быстрее.       — Давай уже, — недовольно хнычет.       И Федя даёт.       Подтягивается обратно, хватая Андрея за бёдра, чтобы войти, войти сразу до упора, ощущая, как приятно изнутри его сжимают тесные стенки. Кровать натужно скрипит, пока Федя размеренно двигается внутри, пытается держать ритм, но Андрей грубо дёргает его на себя, вцепляется в волосы и скрещивает ноги за спиной, заставляя оказаться ещё глубже, хотя глубже, казалось, уже и некуда.       — Я правда тебя люблю, — повторяет Андрей.       Федя знает.       Федя понимает.       Федя толкается сильнее. Андрей откидывает голову на подушку, оголяя шею, к которой Фёдор тут же припадает, снова оставляя бессмысленные засосы.       — Останься со мной, — шепчет Андрей уже совсем на изнеможении.       Сейчас должна была перегореть лампочка, как и обычно, но никто их не менял уже очень долго.       Кончая, Федя думает: а был ли мальчик?

***

      Фёдор больше никогда не выходит из этой квартиры.