Videns lucem

      Кейт сидела на полу в крипте, прислонившись спиной к Омуту памяти, и растерянно крутила в пальцах сделанную по заказу волшебную палочку. Для чего эта древняя магия? Хранить ее вечно под семью замками? Но для чего? Для чего это все вообще было? Спасти магический мир?..       А кто теперь спасет ее собственный?..       Девушка сжала зубы, стараясь сдержать рвущиеся наружу слезы. Для чего нужна была эта жертва профессора Фига? Он стал для нее едва ли не вторым отцом, заменив на этот неполный год настоящего, которого Кейт никогда и не видела даже. И вот теперь потерять наставника было вдвойне больнее.       Вот оно, оружие в ее руках. Красивое, и столь же бесполезное. Какую цену пришлось заплатить за то, чтобы не иметь возможности его использовать?! В сердцах Кейт отшвырнула палочку от себя и прижала ладони к глазам, выдыхая рывками, будто воздух выбивали из легких. Будь прокляты Хранители с этой древней магией! Почему, почему именно на ее плечи свалилась эта ноша?!       Кейт рухнула вперед, на колени, и с силой ударила кулаком по каменному полу, затем еще и еще, не замечая, как в кровь раздирает ребро ладони.       — Почему? — взвыла она. — Почему? ПОЧЕМУ?! Почему Вы оставили меня одну именно сейчас, профессор?! Что мне со всем этим теперь делать, ЧТО?!       Горячие слезы хлынули из глаз, застилая все вокруг непроглядной пеленой. Хотелось кричать, громить все вокруг, разобрать проклятое хранилище по камешкам! Сжечь портреты Хранителей и похоронить себя под ними! Чтобы никто больше никогда не вспоминал о древней магии, чтобы в мире не осталось и следа о ней! Чтобы больше никогда никто не пошел по этому пути и не пережил то, что довелось пережить ей!       Кто-то сел напротив нее и осторожно положил руки на ее плечи. Кейт подняла голову, сквозь слезы пытаясь разобрать силуэт.       Виделия.       Кейт судорожно вздохнула, и через секунду рухнула вперед, в объятья подруги, пряча заплаканное лицо в ворот ее мантии. Рыдания накрыли ее с головой, будто штормом. Девушка захлебывалась слезами и воздухом, вцепившись в мантию подруги, словно в спасательный круг.       Чья-то горячая рука — это Кейт чувствовала даже через мантию — легла ей на спину. Девушка с трудом подняла голову — по левую руку от Виды сидел Себастьян. Он понимающе кивнул. По правую же сторону на пол осторожно сел Оминис и ободряюще провел рукой по плечу Гис.       — Ты не одна. У тебя еще остались мы, — будто бы отвечая на вопрос Кейт, полушепотом проговорила Вида.       Профессор Блэк вышел к кафедре и прокашлялся, держа бокал в правой руке. Большой Зал был задрапирован черной тканью. Над столами вместо привычного ребячьего гула висела траурная тишина. Даже свечи, парящие под потолком, сегодня будто светили не так ярко, как всегда.       — Профессора Элеазара Фига любили многие из вас, а преподаватели относились к нему очень тепло, как к давнему коллеге. О его любви к приключениям и выдающейся жажде знаний знали все. Это был человек бесстрашный — я бы даже сказал, безрассудный, который бросался навстречу неизведанному, презрев осторожность и благоразумие. Из этого, как ни прискорбно, нам всем стоит извлечь урок.       Натянуто-пафосный тон Блэка раздражал Кейт. Она сидела с каменным лицом, бездумно глядя куда-то в стол.       — Сильнее его любви к приключениям была лишь его преданность Хогвартсу — и, разумеется, его жене Мари… Мириам, которая, к несчастью, так же покинула этот мир.       Профессор Уизли поднялась со своего места и подошла к профессору, который замялся, не зная, чем продолжить свою траурную речь.       — Профессор Фиг был примером для любого волшебника, — куда более искренне начала свою речь преподаватель трансфигурации, заняв место директора у кафедры. — Он обладал изощренным умом, невероятной любознательностью… и безграничной преданностью друзьям.       Уизли одарила Кейт понимающим взглядом, и девушка, сжавшись под ним и сдерживая клокочущие в груди слезы, уронила голову на плечо Себастьяна, сидевшего рядом.       — Но, пожалуй, главным его качеством была беспримерная отвага. И за это мы все перед ним в долгу. Если бы не профессор Фиг… Скажу без обиняков, если бы не он, многих из нас — да что там, самого Хогвартса — уже бы не было на свете. Те, кто хорошо его знал, согласятся, что мы обязаны почтить его память так, как достойно Хогвартса, а именно сохранять рассудительность, находчивость, упорство и отвагу перед лицом любых испытаний.       — За профессора Фига! — директор поднял бокал.       Все студенты и преподаватели разом встали со своих мест, поднимая бокалы в честь безвременно павшего профессора. Кейт, дрожащей рукой обхватив свой бокал, залпом осушила его и вновь рухнула на свое место. Ноги не держали ее.       — Даже не верится, что его больше нет, — тихо проговорил Себастьян, садясь рядом. — Я знал его не так близко, как ты, но уверен, он был хорошим человеком.       — Хорошо, что профессор Уизли произнесла речь, почтив его, — кивнул Оминис. — Профессор Фиг оставил о себе добрую память.       — Я… — Себастьян глубоко вздохнул. — Я тут подумал, что то же самое нужно сделать для дяди. Надеюсь, Анна согласится со мной увидеться.       — Мне тяжело представить, каково вам с Анной сейчас, — сдавленно проговорила Кейт, с трудом поднимая глаза на Себастьяна. — Надеюсь, ты скоро получишь от нее весточку.       — Я тоже на это надеюсь.       Взгляд девушки упал на ту самую палочку, что сделал мистер Олливандер. Кейт теперь всюду носила ее с собой, словно напоминание. И вдруг она вспомнила тот день.       — Тебе нужно кое-что знать, — вдруг выпрямилась Кейт. — Это касается Виктора Руквуда.       — Я слышал, что он напал на тебя возле лавки Олливандера.       — Дело не в этом, — она мотнула головой. — Перед нападением он произнес кое-что, что показалось мне очень знакомым. Те же слова, что Анна слышала перед тем, как ее прокляли: «Детей должно быть видно, но не слышно».       — Постой… — он повернулся к ней всем телом, словно не веря своим ушам. — Что… что ты имеешь в виду?       — Это не один из сторонников Ранрока проклял Анну, а Руквуд. Это все он.       — Но… но ведь в ту ночь там были только гоблины!       — Когда Руквуд присоединился к Ранроку, поместье Исидоры заинтересовало их обоих. Вот почему он был там в ту ночь, когда прокляли Анну. Он действовал с Ранроком заодно. А когда он увидел твою сестру…       — Ему не нужны были свидетели, — Себастьян сжал кулаки. — И он ее проклял. Какая жестокость… Руквуд получил по заслугам.       Он опустил голову и тяжело вздохнул.       — Спасибо, что рассказала. Значит, это был не гоблин. Думаю, я должен перед тобой извиниться. Все это время я думал, что гоблины наши враги. А все оказалось куда сложнее…       Весна медленно вступала в свои права, обволакивая Хогвартс пышной зеленью. Хоть и лишившись одного из учителей, студенты вернулись к прежней учебной жизни. Кабинет профессора Фига был все еще затянут черной драпировкой, и некоторые из студентов иногда останавливались возле дверей в кабинет теории магии в почтительном молчании.       Пришла весна и в Фелдкрофт — деревня густо цвела и благоухала. После ухода последователей Ранрока оживала не только природа, но и сами жители. Лишь со скорбью смотрели они на девочку, лишившуюся сначала родителей, затем здоровья, а после и единственного опекуна. Как могли, они заботились и помогали Анне Сэллоу.       В один из вечеров жители Фелдкрофта с удивлением наблюдали странную посетительницу. Она спустилась в деревню пешком — не трансгрессировала, не прилетела на метле, что уже само со себе казалось странным. Невысокая фигура в изящном траурном платье и дорожной мантии уверенно шла к дому Сэллоу. Ее лицо скрывала тонкая темная вуаль.       Маленькая рука в тонкой черной шелковой перчатке на несколько мгновений замерла в воздухе, а затем все же постучала в двери. С той стороны раздались тихие шаркающие шаги, после которых дверь приоткрылась.       Анна была вся в черном. Простое черное платье, черный шерстяной платок на плечах. Боль будто еще больше прижимала ее к земле, чем раньше. Она была похожа скорее на маленькую старушку, а не на девочку пятнадцати лет.       — Кто Вы и что Вам надо? — спросила Анна, морщась от недавно прошедшего приступа боли.       Посетительница откинула вуаль с лица, и поначалу Сэллоу даже не поверила своим глазам.       — Здравствуй, Анна. Прости, что я без предупреждения.       — Вида! — все еще не веря, Анна обхватила руки гостьи и увлекла ее в дом. — О небо, Вида, ты не представляешь, как я тебе рада!       Анна закрыла дверь и крепко обняла старую подругу. Уж кого-кого, а увидеть ее она не ожидала.       — Прости, что я не навестила тебе раньше, — виновато улыбнулась Виделия, обхватывая ладонями дрожащие руки Анны.       — Ты так изменилась, — Сэллоу смотрела на Флинт, как на восьмое чудо света. — Стала такой взрослой… Что это у тебя?       Она вдруг заметила белую прядь волос у ее левого виска.       — Я расскажу тебе, чуть позже, — проговорила Вида, стягивая дорожную мантию. — Мне много есть тебе, что рассказать.       — …Он лишил меня не только дяди, Себастьян лишил меня брата-близнеца! — в сердцах бросила Анна, глядя на сидевшую у своих ног подругу. — И теперь ты просишь меня о таком?! Оминис, а не он, помогал мне! Оминис мне стал большим братом, чем этот… глупый, взбалмошный мальчишка! Ему пора бы повзрослеть, и немедленно!       — Именно это он и делает, — Вида сжимала холодные руки Анны в своих. — Позволь ему увидеться с тобой, позволь почтить память дяди.       — Ты не была там в тот день, ты не видела, с каким лицом он это сделал!       Виделия отвела взгляд и будто ненароком коснулась своей седой пряди.       — Подожди… — Анна заметила этот жест. — Ты…       — Ты не заметила меня, тебе было не до того. Соломон отключил меня, чтобы я не лезла в драку. Но я очнулась как раз перед тем… Перед тем, как Себастьян выпустил в него Убивающее заклятье.       — И даже после этого… после того, как это повлияло на тебя, ты просишь меня простить его?!       — Я прошу тебя не простить его. Я прошу тебя позволить ему искупить свою вину. Ему теперь жить с этим — до конца своих дней. Совесть — лучшая тюрьма.       Анна поднялась и обхватила себя за плечи, плотнее кутаясь в свой платок.       — Я никогда не забуду, что он сделал, Вида.       — Как и он никогда этого не забудет, поверь мне. Дай ему шанс начать свой путь искупления.       …Впятером они сидели за столом в доме Сэллоу. Себастьяну было больно смотреть на сестру — за этот вечер она ни разу не взглянула на него. С их последней встречи она стала еще бледнее, еще больше осунулась. Боль будто давила на нее сверху, пригибая к земле.       Отодвинув стул с тихим скрипом, Вида поднялась и взяла свой кубок в руки.       — Я была мало знакома с Соломоном Сэллоу, однако по рассказу своих друзей знала, что он был человеком высоких моральных принципов. Он был верен себе, верен принципам мракоборцев, но самое главное — он был верен семье. Пусть нам не дано было понять его мотивов, я верю, что все, что он делал, делалось лишь во благо. Пусть те, кто знал мистера Сэллоу, запомнят его смелость, его честность и стремление защитить ближних. За Соломона Сэллоу!       — За Соломона Сэллоу! — проговорила Анна, поднимаясь.       — За дядю Соломона, — вторил сестре Себастьян.       Кубки с тихим стуком опустились на стол, и в комнате повисла неловкая тишина.       — Моя тетя, Конкордия Флинт, приютит вас до вашего совершеннолетия, — наконец, проговорила Вида, осторожно кладя руку поверх ладоней Анны. — Я знаю, ты не хотела бы покидать этот дом, однако Министерство настаивало на том, чтобы вовсе отправить вас обоих в приют.       — Я понимаю, — вздохнула Анна. — Но как ты…       — В нашем мире все решают связи, ты ведь знаешь. В конце концов, у меня в кузенах не только бестолковый Фуриор Флинт.       Кейт непонимающе смотрела на подруг, переводя взгляд с Виды на Анну.       — Жена нашего директора, Урсула Блэк, ее кузина. Урожденная Флинт, — Оминис словно заметил замешательство Кейт. — Все чистокровные семейства так или иначе связаны между собой. И в Министерстве Магии работает немало Блэков, Флинтов, Селвинов, Розье и так далее…       — Я не люблю пользоваться положением моей семьи, — вздохнула Виделия. — Однако это был исключительный случай. Через пару дней тебя навестят работники Министерства и отвезут к тетушке. Она очень добрая женщина, в отличие от большинства из моих драгоценных родственников.       Девушка закатила глаза, всем своим видом показывая отношение к своей многочисленной родне.       — А Себастьян..?       Анна подчеркнуто не обращалась к нему, как брату, делая вид, что его даже не существует в этой самой комнате.       — Он тоже отправится туда на лето, — Вида осторожно наблюдала за реакцией подруги, но та лишь закрыла глаза и коротко кивнула. — Тетушка живет на побережье, в Сеннен-Кове, и полагает, что морской воздух пойдет тебе на пользу. Своих детей у нее нет, поэтому она была только рада, когда я попросила ее приютить тебя и Себастьяна.       — Ты так повзрослела за этот год.       Вида сидела в гостиной Слизерина у камина, уже в который раз перечитывая письмо тетушки. Она писала, что Анне уже гораздо лучше, и они часто прогуливаются вместе по побережью. Тетушка Конкордия одновременно восхищалась и удивлялась стойкости, с которой Анна переносила приступы боли.       — Это меньшее, что я могла для них сделать.       Оминис сидел боком за ее спиной, устроив голову на ее плече и вслушиваясь, как неподалеку полушутливо бранятся Себастьян и Кейт. Последняя отчитывала юношу за то, что он едва не взорвал котел Гаррета Уизли на занятиях по зельеварению не далее, чем нынче утром. В гневной речи Гис несколько раз пролетело выражение «ревнивный кретин».       — И все-таки, что за магия снохождения? — вдруг спросил Оминис.       Он ощутил, как дрогнула Вида. Однако ответить она не успела — над ними раздался знакомый до боли в печенке насмешливый голос.       — Разноглазая седая уродка, к тому же еще и лунатичка, — Кэрроу вздернула нос. — Самое то младшему из наследников Салазара Слизерина, которому не досталось ничего из его благородной семьи, даже зрения.       — Умей проигрывать, Карда, — тяжело вздохнула Виделия.       — Проигрывать? А как по мне, так я только выиграла от того, что не связала свою жизнь с таким, как этот…       Дослушивать Оминис не собирался. Ему порядком надоел этот шум гостиной, а потому он поднялся с пола, протягивая Виде руку.       — Пойдем отсюда. Здесь слишком шумно.       Он вывел ее из гостиной Слизерина, не обращая внимания на насмешки Кэрроу им в спину. Убедившись, что в коридоре никого нет, он подошел к одной из стен и взмахнул перед ней палочкой. К удивлению Виды, стена вдруг ушла внутрь и отодвинулась, открывая темный проход.       — Еще одна крипта?       — Не совсем, — Оминис не выпускал руки девушки из своей, увлекая их обоих в темноту. — Я не люблю это место, но здесь куда спокойнее.       …Старый кабинет Салазара Слизерина вызвал у Виды вздох одновременно восхищения и благоговейного трепета. Вековая пыль и паутина ее, похоже, нисколько не смущали.       — Сколько же еще тайн скрывает Хогвартс?       — Уверен, что немало, — кивнул ей Оминис, усаживаясь на пол. — Итак, что это за магия?       Вида села напротив него, в сомнении закусив губу.       — Это старая и очень тонкая магия, требующая немало условностей, — Оминис слышал неуверенность в ее голосе. — Она позволяет… В общем, снохождение позволяет посвятить кого-то в то, что видел, слышал и чувствовал сноходец. Даже если тот, кому передаются воспоминания, нем, глух… или незряч.       Она выпалила это на одном дыхании, словно бы боялась, что сомнения поглотят ее окончательно.       — Обязательное условие — у палочек должна быть одна и та же сердцевина, но лучше всего эта магия работает, если эта сердцевина — волос единорога, — продолжила Вида уже чуть спокойнее.       — Ты поэтому так закапывалась в книги? Изучала эту магию? — Оминис осторожно взял девушку за руку и переплел свои пальцы с ее.       — Да, — Вида перешла на шепот, словно бы кто-то здесь мог их услышать. — Она не сможет вернуть тебе зрение, но… Жить только в воспоминаниях опасно, я читала о случаях, когда люди не желали покидать воспоминаний, потому что не могли вынести реальности…       — Я не боюсь и не хочу жить одними только воспоминаниями, — Мракс чувствовал, как дрожат ее пальцы. — Здесь у меня есть ты, Себастьян, Кейт.       Виделия глубоко вздохнула и соединила кончики их палочек.       — Somnia ambulus.       Вместо непроглядной тьмы, к которой он так привык, глаза вдруг прорезало невыносимым белым светом. Оминис зажмурился, однако свет никуда не исчезал, от него было даже больно. Он помотал головой, желая сбросить это наваждение, однако Вида чуть сильнее сжала его руку. Свет вдруг стал клубиться, обретать формы, превращаясь в туман, который вдруг отступил. К своему удивлению, Оминис видел под ногами яркую зеленую траву. Не слышал, не ощущал очертания через палочку… Видел. Видел собственные ботинки и полу мантии. Видел маленькую дрожащую руку в своей.       Рывком он поднял голову, с изумлением глядя на стоящую напротив него смущенную девушку. Виделия старалась смотреть куда угодно, но не на него, и все же он видел ее. Лицо, еще сохранявшее детские черты, темные волосы, собранные в небрежный пучок на затылке. Светлую седую прядь, идущую от виска к уху. Левый глаз ее был карим, правый же четко по вертикали был разделен — темный янтарь соседствовал с серо-голубым ангелитом.       Его отвлек шум где-то сбоку, и невольно он повернул голову. Это был двор Хогвартса, ведущий к полю для квиддича. Невысокая девочка с непослушными каштановыми волосами отчаянно колотила по спине лежавшего в траве мальчишку, который хохотал вместо того, чтобы отбиваться. Рядом с ними в траве сидел он сам — еще первокурсник.       — Это же… Анна и Себастьян… — словно неверяще проговорил он и огляделся. Неподалеку на каменных ступенях сидела еще одна первокурсница, с такими же разноцветными глазами, как и та девушка, что стояла рядом с ним самим.       — Я всегда наблюдала за вами, с самого первого дня в школе, — тихо проговорила Вида.       Оминис вдруг ощутил нахлынувшую на него смесь одновременной радости и какой-то глубокой тоски, словно от неосуществимого желания.       — И с первого курса…       Вида только кивнула, понимая, о чем он говорит.       — Что случилось в тот день, когда ты поссорилась с Анной? — вдруг спросил Оминис.       Виделия вздрогнула и сжалась, словно бы на нее разом нахлынуло чувство вины. Совсем не это хотела она показать Оминису.       — Пожалуйста, мне нужно знать.       Он был ее слабостью. Не эмоции, а он. Противиться его вкрадчивому, почти по-змеиному тихому голосу Флинт не могла.       Обстановка переменилась. Он увидел самого себя, выходящего из крипты вместе с Анной. Оминис почему-то хорошо помнил этот день — они вместе подтрунивали над Себастьяном за то, что тот влюбился в профессора Чесноук и именно в тот день выпалил ей, что вырастет и сделает ей предложение. Невольно Оминис улыбнулся, вспоминая это, и вдруг ощутил, как в горле начинает клокотать обида и жгучая, застилающая разум ревность. Он поднял голову и увидел стоявшую на лестнице Виду.       — Ты подумала, что я и Анна начали встречаться? — подобная мысль даже не укладывалась в его голове, но чужие эмоции и чужая боль буквально вдалбливали ее.       — Мне до сих пор стыдно за это, — Вида закусила губу, силясь не расплакаться. Получалось из рук вон плохо. — Фините.       Привычная и столь благодатная тьма вновь окутала все вокруг, возвращая Оминиса в хорошо знакомый ему мир тактильных ощущений и звуков. Самое время — от света и цвета у него начинала понемногу болеть голова.       Виделия попыталась высвободить свою руку, однако Оминис лишь крепче сжал ее пальцы. Опустив свою палочку рядом с собой, он протянул вторую руку и положил ладонь на мокрую от слез щеку девушки.       — Ради меня ты изучала снохождение, изучала палочки, училась определять их? — он почувствовал, как Вида кивнула. Где-то внутри разливалось нечто, похожее на тепло, которое он ощутил, вдохнув запах от Амортенции. — Спасибо.       Он притянул девушку к себе, нетерпеливо-требовательно вовлекая ее в поцелуй, пытаясь передать через это прикосновение губ все то, что обуревало его в этот момент.

***

      — Как давно? — шепотом поинтересовалась Гис, глядя поверх котла на Оминиса и Виду с нежностью, с которой мать смотрит на своих детей. Булькающее в котле зелье интересовало ее сейчас меньше всего.       — Где-то с третьего курса, — повел плечом Себастьян, делая вид, что вчитывается в инструкцию учебника. — Я начал замечать, что он всегда прислушивается к ее шагам, чуть поворачивает голову в ее сторону, когда она отвечала на уроках, старается сесть ближе, когда Вида и Анна болтали в гостиной.       — Тогда почему он сам не решился?       — Думал, что она отвергнет его из-за его слепоты. Боялся даже намек ей дать на то, что неравнодушен.       — Интересно, что он чувствовал, когда понял, — мечтательно вздохнула Кейт.       — Я думал, его от переизбытка чувств разорвет на сотню розовых пушишек, — фыркнул в ответ Себастьян. — После того занятия с амортенцией, помнишь? Когда она обмолвилась о маргаритках и лунной росе. Мы как-то пытались утащить лунную росу в «Трех метлах», но Оминис пролил часть на себя, мантия пропиталась ей так, что ничем было не вывести.       Кейт тихо хихикнула.       — Так вот, после того занятия, он в крипте метался из угла в угол с таким счастливым выражением лица, будто выиграл в лотерее миллион галлеонов или стал Министром Магии.       — Ну, как по мне, так он выиграл в «лотерее» кое-что куда более весомое, чем миллион галлеонов.