Алчба

Впервые Малина встречает её в середине семидесятых. Ему за тридцатку, а он всё ещё мальчик на побегушках у Лютого, и, чёрт возьми, ненавидит это. Малина ненавидит то, что он делает, но он не умеет делать иначе, поэтому сцепляет зубы и работает. Носится с калашом по улицам города, стреляет, бьёт, запугивает и наращивает панцирь. После тюрьмы на "нормальную" работу его брать не хотят, поэтому приходятся батрачить на Лютого. Малине тридцать три, и он давно знает, что однажды Катамарановск будет его. Целиком. Полностью. Безраздельно. И он сможет его сожрать, как легендарный волк Фенрир — солнце. Как в книжке. Скользнуть языком по палящему зною балдохи, спрятать в карман. Малина знает, что сможет. Он набирает авторитет, медленно, но верно сколачивают свою банду внутри банды Лютого. Отбирает таких же, как он: молодых, смелых, необузданных, ненавидящих правила. Однако дело идёт туго, со скрипом. До неё. Её он находит случайно, вернувшись на место перестрелки. Это что-то вроде наказания: избавляться от тел, которые Малина не видел живыми. Не убивал. Это не его работа, но Лютый любит чёрный юмор и откровенно намекает, что следующий в очереди в братскую могилу — сам Малина. Малина считает, что Лютый слишком много на себя берёт. То, что он подмял под себя область — ничего не значит. Малина может лучше. Малина сможет лучше. Лишь бы был шанс доказать… И шанс выпадает. (Дело в том, что Бог его любит. Удачливый сукин сын.) Сначала он принимает её за чью-то бабу, притаившуюся в машине во время разборок, а потом вылезшую посмотреть на своего мёртвого елдаря. Потом понимает: нихрена она не смотрит. Не плачет над телом, как показалось сначала. Она его жрёт. Не целует запястье, а пьёт. — Твою мать… Сначала Малина полагает, что она сектантка. Серийников, психов — их сейчас развелось слишком много. Каннибалы, насильники, прочая стрёмная муть. Лезут из всех щелей, плодятся, как тараканы. Но она, едва заслышав шорох шагов и потрясённый возглас, который он издал, выпускает одеревенелое мужское запястье изо рта, разворачивается к нему — слишком быстро, взгляд едва успевает уловить шевеление её конечностей. Сбегает — тоже слишком быстро, дуновением ветра. Будто её и не было. (Но она б-ы-л-а! Длинные волосы, белые руки и губы, грязные от крови.) Малина рассуждает со злым, нехорошим весельем: да я перепил! Этого не может быть. Показалось. Не стоило налегать на водку, а стоило закусывать. Недолго, неловко топчется на одном месте, как пацан, ссыкотно всё-таки, мало ли… После осматривает трупы. Со всем старанием, на которое только способен. Ни школа, ни ПТУ не дождались от него подобной усидчивости. На руках каждого находит две маленькие, едва заметные точки с заскорузлой кровью. Долго курит. Беспокойно двигает челюстью. Ситуация — пиздец. Полный аут. Он стоит на краю леса. Под ногами пять трупов, с которыми надо что-то делать как можно скорее. И где-то там, среди потрескивающих ветвей, топких болот и сумрачной хмари, есть она. Или оно. Через месяц Малина убеждается — она. Всё-таки, она женщина. Или что-то близкое к ней. Малина, покумекав, старается перенести все разборки ближе к лесополосе. Не объясняет почему, просто предлагает. Быки его уважают, поэтому чаще всего соглашаются. Они расправляются с неугодными, как обычно, ничего нового, просто место теперь одно и то же. Иногда живые остаются, иногда нет. После разборок Малина всегда старается их разогнать, остаться одному. Логично и лаконично объясняет, что от трупов избавится сам, он же типа главный среди низших, это его обязанность. Остальные не перечат — они ему обязаны и с ним повязаны. Совместными планами. Совместными идеями. Санёк, Тимоха, Димон и Жорик. Им проще согласиться с ним, чем спорить и качать права. а Лютый… Ну что Лютый. То, о чём Лютый не узнает, ему не повредит. Ни к чему им знать, чем Малина тут занимается. Он небрежно отволакивает трупы под тонкую, подрагивающую сень первых деревьев, отходит подальше и бдительно наблюдает за тем, как она кормится. Она похожа на забитую, перепуганную дворнягу, которую пинали слишком много раз, раз боится брать кусок колбасы с рук. Маленькая. Худая. С блестящими глазами. Достаточно чистая, но… Но не то, чтобы слишком. Малина в душе не ебёт, что она такое. Поэтому спрашивает, зажевав изнутри щёку. — Слыш, малая… Ты ваще чё такое? Она поднимает на него тусклые, мутно-зелёные бельма. Неспокойно перебирает пальцами по промёрзшей земле. Зима в этом году морозная, а она — в старом платьице с цветочками. Тревожная, переломанная, неправильно сшитая, неестественная. И опасная. Она как дуло у виска. Рванёт в любой момент. Но вместо этого нервно обнимает себя руками за колени, покачивается, глазеет, качает головой туда-сюда. Жуткая, будто вышедшая из злой и отнюдь не детской сказки. Но Малина привык, а оттого не боится. Ему просто немного не по себе. Будто он видит что-то, что не предназначено для его глаз. — Я не знаю, — у неё охрипший голос, — наверное, я вампир? Я не знаю. Я не помню, как я тут… Ты не знаешь, тут есть… Другие такие? Нет, точно нет. Если их много… Это плохо. Но он не уверен, что у неё вообще хоть кто-то есть. Её стая? Или как эти твари живут? Никто не приходит за ней, никто не заботится. — Нет, малая, — Малина щурится из-за падающих снежинок, — ты тут одна такая. Других я никогда не видел. Она двигается странно, резко. Оставляет надкушенный в сгибе локтя труп и, переваливаясь с ноги на ногу, бредёт к лесу. Малина следит напряжённо. Ждёт. Когда она подломится, упадёт… Но она не падает. Шатается, дёргается, но идёт. (Он гордится. Она у него упрямая. Справится.) Как только босые ноги пропадают в черноте сгущающихся сумерек, он, не раздумывая ни секунды, сбрасывает с себя куртку и тащит туда же. Бережно расправляет меховой воротник и отходит на несколько шагов назад. Из зарослей лысого, поредевшего листьями кустарника, вылезает когтистая, тонкая рука. Тащит куртку к себе. Малина приглядывается, но не видит, только по звукам догадывается, что она влезает в куртку и щёлкает собачкой, застёгивает молнию. Из леса разносится сопение. — А ты? — А я потерплю. Чай, не барин. Ему некуда её привести. Дело в том, что он — они — начинают с девятки, Лютого и съёмной хаты на Гоголевской. Малина не может найти ей места. Да, мимолётно предлагает ей жить с ним, но она отказывается, перепуганно мотая головой. Боится… Это почти обидно, но он терпит. Значит, рано. Значит, время ещё не пришло. Ближе к весне он приносит ей одежду и пакет с фруктами. Одежду она утаскивает, пакет безжалостно потрошит — отодвигает в сторону яблоки и апельсины, катит обратно к нему. Малина не брезгливый: поднимает и ест сам, сочно хрустя. А вот персик берет. Тщательно обнюхивает и съедает с заметным удовольствием. Выплевывает обсосанную кость. Облизывает клейкие пальцы, измазанные соком. (У Малины дёргается кадык.) Он, признаться, никогда не задумывался, что такое… Может существовать у него под боком. Но у него недостаточно денег, но достаточно власти: перерывает кучу документов в горсовете (для этого приходится замутить с секретаршей), прижимает пару челноков к ногтю (они орут так, будто он собирается их убить, но он не убийца) и основательно разделывает библиотеку (сам в шоке от своего рвения). Спрашивает у Альки… Находит что-то близкое к тому, что она есть. Вампиры. Пьют кровь людей. Быстро двигаются. Часто живут семьями, родами. Бессмертные. Практически неуязвимые. (Ей на вид — лет шестнадцать. Она похожа на школьницу. Зубастую, кровососущую школьницу.) Время идёт. Малина ходит по лесу днём, не боясь. Находит заброшенную избушку и принимается за дело: после работы катается туда, отделывает, облагораживает. Натаскивает шмотья, одеял, сам делает кровать, начиняет матрас травой, подушку — перьями… Сам не знает, почему так старается для неё, но остановиться не может. Его туда тянет. Больше не боится болот и темноты, чует, когда за спиной шелестят шаги, которых не надо опасаться. Конечно, она соглашается там жить не сразу. — Послушай, — терпеливо объясняет Малина, — у нас нет другого варианта. Оставить тебя сдыхать на холоде я не могу. У меня ты жить ссышь. Там живи, я приходить не буду. Бочка вон. Душ летний… Малая, ну… Для тебя же стараюсь. Она соглашается. Это длится долго. Достаточно долго, чтобы Малина мог перестать видеть в ней животное и увидел в ней человека. Это занимает не один год. Он проверяет. Пашет, как вол, пытается обеспечить себя, мать. Старается не дать сдохнуть этой клыкастой плотоядной дурёхе, которая не умеет охотиться сама. Он даже решает её научить. Однажды оставляет ей должника с выбитыми зубами и переломанными ногами. Не у леса, уже ближе к его машине. С каждым разом она выходит всё смелее и смелее, хотя и поглядывает искоса, стремится держать в поле зрения. Дурында. Его не надо бояться. Запах страха на вкус — гнилые вишни. Она пахнет гнилыми вишнями. И чем-то сладким, восхитительным. Должника она не берет. Опускается на колени, берет запястье… Хмурится. Сводит брови. Смотрит на него. У неё глаза похожи на болотную хлябь. Она сама — хлябь этого сраного болота. (Малина напоминает себе в тысячный раз — не человек.) — Он ещё живой, — она крепнет на дармовых харчах, и у неё звонкий, девчоночий голос. У Малины от её слов стягивается жаркий узел внизу живота. Он убирает руки в карманы, хрустит бычьей шеей. — Ешь. Других пока не будет. Она кормится воющим, хныкающим должником, сильно зажмурив глаза. Малина нервно берётся за лисичку подрагивающими пальцами. Он сходит с ума. Он хочет коснуться её волос — длинных, темно-рыжих. Намотать на кулак, запрокинуть шею до хруста. Согнуть её, зажать, вколотить хоть в постель, хоть в кожаную обивку салона. Это вообще нормально, что он мечтает поиметь нечто пронзительное, неподвластное никому и ничему, свободное от оков человечества? Это вообще — нормально, что он видит в ней не только дикое, озлобленное животное?.. (Малина уверен — она будет кусаться во время секса.) Он узнает. Может, не сегодня и не в этом десятилетии, но узнает. Про-ве-рит. Он и проверяет. Там, позже. Первую часть. После первого съеденного должника — не до конца, конечно, она берет не слишком много, ровно столько, чтобы он просто отрубился, а не сдох, — Малина начинает водить к ней живых. Совсем скоро замечает, что после её кормежки люди становятся мягкими, уступчивыми, осоловелыми. Будто пьяные. Малина экспериментирует, пробует и приходит в состояние неописуемого ликования: ничего не понимающие, обдолбанные потерей крови, они послушно ставят подписи на нужных документах и дают нужные обещания, которые он тут же готов закрепить на бумаге. У Малины зоб спирает от восторга. У него есть свой собственный ручной вампир. Самое прекрасное из оружий. Самое точное, самое безукоризненно работающее… С полной амнезией, с пристрастием к бытованию в лесной избушке и норовом, который можно укротить. Дней мало для её доверия, и он методично берётся за годы. Вода точит камень, и она подходит все ближе и ближе. Совсем рядом — протяни руку и схватишь. Но Малина не спешит. Он хитрее. Он опытнее. Он сильнее. Он умнее. Он всё распланировал. Вот только наступает семьдесят девятый, и он уходит в Афган. Бросает на подстилку переплетённых трав ключи от своей квартиры на Гоголевской. Рокочет низко, решительно: — Там живи. С едой проблем не будет, куча маргиналов, никто не хватится. Если я не вернусь… Она шелестит кронами деревьев. Отвечает перекличкой птиц глубоко в чаще. Смеётся грибным дождиком. — Ты вернёшься, Ро-ма. Я подожду. (Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой. Райка вот не дождалась, а ей зачем ждать?) Малина оставляет ей столько, сколько может. Делит нажитое потом и мозолями пополам между ней и мамкой. Мамке же и говорит о том, что когда она придёт… Нет, если придёт… Она не понимает. И никто не поймёт, даже Малина не совсем разбирается в том, что происходит в его жизни. Время, наполненное кровью, хрустом костей и ненавистью к самому себе бежит так быстро, что он и не замечает, как стареет и матереет. А Афганистан заканчивает начатое. Толкает смуглым плечом натужно скрипящее, проржавевшее до печёнок колесо сансары. Оно крутится, кряхтя. И если из армии вернулся Малина, из тюрьмы вернулся Малина, то с войны возвращается уже он. Не Малина, а Роман Дмитриевич. Старое умирает где-то там, в пыли и степях. Там же — в боли и скорби, рождается новое. (Среди грохота пуль и запаха пороха, ему снится болото, поросшее рыжьём диковинных кувшинок.) После Афгана Малина отлёживается в объятиях шлюх. Как одна — рыжих. Он с ними не разговаривает дольше положенного, только уточняет цену. А что им говорить? «Сделай вид, что сношаешься с одноклассником, которому даёшь исключительно по любви, а не с незнакомым мужиком с пачкой зелени, которого ты видишь первый и последний раз»? Он же не совсем дурак, чтобы верить в любовь от шлюхи. Не купится, сколько не старайся. У него вся жизнь, начиная с тринадцати лет — круговорот самых разномастных девок. Малина забирается на вершину покоцанный и измотанный, прущий на ослином упрямстве. Мама плачет, когда узнаёт, что его комиссовали за ранение. Лютый сдох в междоусобных войнах с другими авторитетами, а Малина… На то он и выжил, чтобы сделать то, что собирался сделать в тридцать три. И он берёт город. Только не один. Проходит много времени, но Малина вспоминает о своём самом верном и молчаливом соратнике. Он возвращается к лесополосе, хромая. Ждёт, пока она выглянет — всё такая же молоденькая, хорошенькая, как персики, которые ей так понравились. Говорит, чувствуя себя предателем: — Я больше не буду ездить. Она замирает, как олень в свете фар. У неё окровавленный рот. Смотрит растерянно, как обманутый ребёнок. — Я знаю, что у тебя нет стаи. — Семьи, — поправляет. Нервно складывает руки за спиной, вытягивает шею. — Семьи, — покладисто соглашается Малина. Он с чем угодно согласится, лишь бы её получить, слишком долго ждал. Всё это время она пряталась от людей по зелёным углам чащи, боясь навредить. Водилась только с дедом-знахарем и показывалась на глаза лишь ему, — я не знаю почему так вышло, но ты одна. И ты либо загнешься от голода, либо начнёшь жрать всё подряд. Что ты ела до меня? (Даже уходя на войну он обеспечил её как мог. Раз жива — хватило. Она не стала бы охотиться сама, это он давно понял. Слишком слабая, не зверь, а добыча.) Он не говорит «кого». Он говорит «что». Он гладит её по шерсти. Подбивает на откровенность. Они никогда не вели разговор о том, что было до их встречи, но время настало. Она переступает с ноги на ногу, сжимает ручки в крохотные кулачки, трогательная, несчастная. Признается с заметным усилием: — Что попадалось. Пару раз влезала в морг, но они быстро начали замечать, что с трупами… Что-то не так. Крала кровь для переливания из больницы. Разрыла могилу однажды, но не смогла, вырвало от отвращения. Искала бомжей… Или бродяг… На трассе дальнобойщиков ловила… Но это опасно. И страшно. Но их много, и они редко возвращаются, не расскажут. Все равно всех покалеченных на местных шлюх скидывают… — она прижимает руки к груди, торопится, будто боится, что он в ней разочаруется, — Но я никого не убивала! Потом сюда забрела… Пожалуйста, не уходи, я… Я не знаю, как… Когда тебя не было, то опять… И морг, и тот дом, о котором ты говорил, я туда приходила… Я ждала тебя… Я не знаю, как… Не знает, как жить без постоянного источника пищи. (Он не верит в любовь шлюх. Но верит в верность от вампира. Не идиот ли?) Малина слушает внимательно, не перебивая. Оглядывает цепко, что-то прикидывает. Он давно уже все решил, просто держит её напряжённой, натянутой, как тетива лука, готовой умолять. Он постарел и поумнел, два года прошли за двадцать. — Звать тебя как? Она нервничает. Бормочет, колеблясь: — Ева. Малина цыкает зубом. — Если будешь мне врать, кисуль, я уйду. Она заламывает руки. Волнуется. Может, ждала привычного малая? Но Малина устал от их игры в незнайку. — Евгения. Он кивает. Ну что же, Евгения. Ну что же… — Лет тебе сколько? — Восемнадцать. Тогда, когда встретились. Малина ловит её взгляд своим. — Семьи у тебя нет. Жрать тебе без меня нечего. Я тебе нужен, кисуль. Поехали со мной. Обещаю, как сыр в масле кататься будешь, ни в чем не откажу. В ажуре всё будет. Деньги теперь у меня есть, влияние… Пожрать я тебе всегда с запасом найду. За мной будешь, как за каменной стеной. Никто не обидит. Я тебя не брошу. Ни в чем нужды не будет. У неё длинные волосы. Недоверчивые бельма. Маленький, но ненасытный рот. — Почему? Малина выбирает правильное слово. Щурится. Гасит желание ответить правду. — Ты мне тоже нужна. Он не может сказать — хочу тебя себе так сильно, что который раз, когда хочется потрахаться снимаю только рыжих малолетних шлюх и никак не могу найти нужную. Он не может сказать — у меня баня течёт, кажется. Он не может сказать — меня по тебе ломает. Он не может сказать — подыхая, там, в Афгане я только о тебе и думал. Боялся, что ты тоже сдохнешь. Потому что Малина знает — не существует такой женщины, чтобы свести его с ума. Но она и не женщина. Не человек. Высшая ступень пищевой цепочки. (Которая однажды станет ему полностью подконтрольной.) Она подаёт ему руку, но Малина не принимает, а просто сгребает её в охапку, как котёнка и тащит в тачку. Наверное, стоило сделать это тогда — в первые их совместные годы, которые он так бездарно проебал в погоне за золотым руном, что так и не нашёл. Зато нашёл кое-что получше. Ну или кое-кого.