Алчба

Они знакомятся заново. Вернее, Малине так кажется. У него в груди цветёт, бушует густое, напряжённое ощущение чего-то неминуемого, грядущего грозой и проливным ливнем. Будто он видит её в первый раз. Прошло два года войны, а она неуловимо поменялась. Не лицом, нет. Но что-то… Что-то, да. Куда-то делась это потерянное, затравленное выражение. Обтесалась немного и перестала вести себя как боязливая помойная кошка. (Но рёбра всё также торчат. Ей мало того, что было. Она хочет больше. Они в этом сходятся — Малине тоже всегда мало.) На переднее сиденье она не садится, устраивается на заднем и любопытно крутит головой туда-сюда. С интересом трогает руками кожаную обивку, но так, воровато, будто боится, что Малина её за руку поймает и отругает. Он этого не делает. Только наблюдает с точно такой же осторожностью. Мало ли, что она выкинет. Женщины — существа непредсказуемые. А женщины с клыками — тем более. — Чё такое? — он ловит её проницательный, режущий на живую взгляд в зеркале. Бельма шельмы. Вампир, ведьма. Одного рода твари. Есть в этом что-то сумасшедшее, но Малина привык ходить по грани. Небольшая увеселительная прогулка по лезвию ножа. (Если тонкий весенний лёд под ним провалится, то там, среди холода и мглы, его будет ждать она.) Киса тяжело вздыхает. Надувает щёки. Сдувает. Смахивает с нежной щеки прядь волос. Малина наблюдает за этим почти с нежностью. Она забавная, суетливая и походит на пятилетку, который нетвёрдо стоит на ногах. Хотя она и стоять-то пока не умеет. — Ты постарел. — она диагностирует это так, будто в чём-то обвиняет. Малина удивлённо поднимает брови. — Люди стареют, Кис. Это естественно. Мы ещё и умираем, прикинь? — Нет, — она вдруг перемещается ближе, суёт голову в проём между сиденьями. Так упорствует, словно хочет донести нечто важное, — ты постарел, Ро-ма. Малина снижает скорость со ста двадцати километров до ста. Потом до восьмидесяти. Катает мысль со всех сторон, пытается понять, с какой стороны нужно подступаться. Да, ему стало больше лет… И парочка новых шрамов, от пуль там… Лицо испортили, опять же… Шрам пересекает бровь, течёт зажившей белёсой кожей вниз… Спасибо, что глаз остался… Афганистан, чёрт возьми… О. Афган. Теперь он понимает. — Это ты про шрамы щас? Киса надувается снова и становится похожа на рыбу-ерша. Смотрит, как на дурака. Такой… Раздосадованный куклёныш. — После него шрамы на лице, — ситуация странная, но Малина давит лыбу от того, с какой важностью она говорит, едва ли не поучает, — а у тебя на сердце. На сердце. Вот как. Малина дёргает щекой. Хорошего настроения как не бывало. — Да, — резюмирует мрачно, — движок и правда барахлит. Киса моргает и отваливается, как насосавшийся крови клещ. Забивается за кресло и затыкается. Малина напоминает себе с неудовольствием — она и есть клещ. И давит на газ. Остаток пути они молчат. Приехав домой, в Панфилово, первым делом Малина её отмывает. Он делает это сам, впервые тащит женщину не в постель, а в душ. Сдирает с вертлявой, ералашной девчонки замусоленное, затёртое до дыр тряпье и оставляет откисать в ванной около часа. Киса напевает себе под нос, мылит голову цветочным шампунем и смывает. И так раз пять. Мажется скрабами, масками, крутит бритву. Малина основательно подготовился, не зря же с Гришкой Железным общается… Выгоды от такой дружбы как с козла молока, но хоть так чем смог, тем помог. Натка, правда, смотрела на него очень странно, когда писала список, что каждой бабе нужно. Вот Малина и купил. Симпотная рыженькая продавщица выглядела грустной и расстроенной, так что он, не удержавшись, жалостливо утешил её в подсобке сразу после оплаты. (Потом смолил. Вкатил коньячку. Полегчало.) После ванны Малина заворачивает Кису в свой банный халат, и она в нём тонет. Изучает заново, в тысячный раз, хотя чего он там не видел? Лесная нечисть хорошенькая и совсем юная. Удивительно, но после ванны с удовольствием ест обычную человеческую еду, а не выпрашивает персики, как обычно. Малина не думал, что вампирам нужна обычная жратва, но Киса съедает два огромных стейка из сёмги и выпивает три бокала вина. Становится похожей на сытую, пригревшуюся змею. Поджимает под себя ноги, устраивается на диване и хлопает слипшимися коричневыми ресницами, пялит на Малину темно и сонно. В голове он ставит заметку — как следует выпарить её в бане и напоить водкой. Какой будет?.. Малина возится со своей порцией. Обычно у него недюжинный аппетит и жрёт он за троих, но сейчас почему-то кусок в горло не лезет, зато Киса набивает брюшко до отвала. — Я наелась, как паук! — сообщает она низким, мурлычущим тоном. Где-то Малина слышал это выражения, но не помнит, где именно. Шкрябает вилкой, мнёт рыбу. — Не знал, что тебе обычное жрать надо. Чё до этого не говорила? Она поджимает губы. — Стеснялась. Застенчивая, суматошная. Откуда ж ты такая? Как саранча — всё сметает. — Значит, обычное жрёшь? Киса двигается медленно, разморенно. Вяло угукает. — Я могу временно утолять голод обычной едой. Но если выпить хоть немного крови до или после, то я очень долго буду сытой. Спать я тоже хочу, без разницы — днем, ночью. Но днем хочется немного больше. И в туалет хожу. И дышу. И плакать могу. Мёрзну сильно, тепло нужно. Я почти как человек, только… — Лучше, — заканчивает Малина. Да, он знает. Она лучше, идеальнее, совершеннее. Либо продукт селекции, либо- -она от Бога. Он склоняется ко второму варианту. Только Бог мог создать нечто подобное, видимо, решив изобрести безупречного человека золотого века. Как в книжке. Он читал в школе. Мифы, женщина со змеями вместо волос, золотое руно, пряхи, корова Ио, свирель у пана, оливковые деревья и боги. Много богов. (У Малины он один, но и ему наверняка захотелось попробовать получить ходячее совершенство. Вышла ходячая катастрофа. Малость перестарался.) Вышло, что вышло. Киса непогрешимо хороша и грешно восхитительна. На этом разговор окончен. Ужин — нет. После плотной трапезы Малина выделяет ей комнату. Большую, с тёмными длинными шторами, дубовым шкафом, массивным письменном столом, розовым пуфиком, мягкой тахтой, отдельной примыкающей ванной и огромной кроватью, застеленной тёплым покрывалом. Куча подушек, стопки книжек, новенький мобильный телефон, ворох шмотья — платья, юбки, прочая муть. Шкатулку — пока пустую. Сам её одевает, как и раздевал. Сушит ещё влажные волосы, после послушно отворачивается, позволяя надеть белье, — сам выбирал, чёрное, с кружевами, баснословно дорогое, особенно если учесть, что он его увидит не в скором времени — выбирает простое розовое платье, расшитое цветами, чешет рыжину пушистой копны, и, наконец, преподносит первый подарок. Сам выбирал. Он всё сам выбирал. Это какая-то новая ступень помешательства. Его глушит кайф обладания своей живой кровопивческой собственностью. Малина вдевает в мочки ушей серьги. Застегивает браслет на запястье. Надевает кольцо на безымянный палец правой руки. Устраивает на груди переливающееся бриллиантовое колье. Задерживает там руку — на груди, на шее… Зарывается носом в волосы. Правила игры он теперь устанавливает сам. Прошло время, когда им позволено было командовать. Помыкать, направлять, врать, манипулировать. Теперь — сам и только сам. В этой жизни все просто. Захотел — взял. Правдой, обманом… Какая разница? Этот дом, эти бриллианты — в них не только его заслуга, но и её тоже. Малина приложил к этому руку, она — зубы. Симбиоз. Малина вытаскивает из головы учительницу по биологии — очкастую такую стрекозу, молодую и с накрашенными губами. Даже помнит, как эти губы двигались: «Симбиоз — это сожительство двух организмов разных видов, приносящее им взаимную пользу… Почему вы не пишите, Малиновский?». А он не писал, потому что не хотел. Оказалось — запомнил… Случайно, наверное. Цепануло. И пригодилось. Прочищает горло: — Какое имя хочешь? Он отпускает белые плечи, которые сжал слишком сильно. Коротко извиняется, плюхается в кресло (оно единственное выбивается из интерьера, оно — для него), вальяжно откидывается на мягкую спинку. Любуется своей добровольно-принудительной гостьей. Прелестная, изумительная. И помимо этого — прожорливая, хищная девчонка. Ему нравится, он сам такой. Киса крутится около зеркала диковинной, райской птичкой и вполне себе отражается. Похорошевшая, розовенькая, набитая до отказа кровью, вином и едой. Малина планирует продолжать откармливать её до тех пор, пока она привыкнет настолько, что не помыслит своего существования без этого. (Без него. Он нужен ей, а она нужна ему. Для всякого. Си-мби-оз. Хорошее слово, правильное.) — Я бы хотела, чтобы назвал меня Виталиной, — она сгребает роскошные рыжие волосы в узел, приподнимает, обнажая тонкую соблазнительную шейку. Такая… Очаровательно чистенькая, нежная. И не скажешь, что может осушить кровяной мешок, че-ло-ве-ка до дна, войдя в раж. — А чё так? — Мама говорила мне, что когда была беременна, то хотела назвать меня Виталиной. Но когда я родилась, то передумала и назвала Женей. В честь какого-то своего друга. Малина подпирает подбородок кулаком. — Раньше ты этого не говорила. — Раньше я и не помнила… — она отмахивается, а потом вдруг восторженно охает: — Я вспомнила! Я вспомнила, как меня зовут… Назови меня так, как звали… В ней радости — пятьдесят килограмм. Малина чувствует только закипающую, первородную ярость. У него жилы дрожат от притока. Рыкает: — Кто сделал это с тобой? Киса замирает. Вытягивает губы в трубочку, как уточка. Потом нехотя отвечает, тщательно подбирая каждое слово: — Я не знаю. Не помню. Я куда-то ехала… Не помню куда. Потом огонь, висок болит. — она касается пальцами правого виска, щупает, словно хочет что-то найти, — И всё, чернь… Я из оврага вылезла, во рту сладко и песок… Потом долго шла, ноги стёрла… И надпись такая красивая — Катамарановск. Ничего нет, башка трещит, будто неделю пила, все тело болит… Память как бублик — огромная дыра. Кусками помню… И есть хотелось страшно. Я знаю, что у меня есть семья, должна быть… Даже две… О человеческой ничего не помню. А вампирская… Не знаю, где она. Это называется «разум улья», я читала о таком. Я чувствую, что они где-то есть, но где… Не знаю. Они не искали меня. А я не ищу их. Малина утешает её, пока она плачет. Он не знает, что делать с плачущими женщинами. Обычно они делают это для того, чтобы разжалобить, надавить на жалость, получить что-то. Но она ничего не просит, просто ревёт белугой — древнее, бессмертное, смертельно опасное существо, цепляющееся за него, как за свою последнюю надежду. Последний оплот. Ревёт как девчонка. Взахлёб, шмыгая носом, всхлипывая. Малина запоздало вспоминает, что она и есть девчонка. Глупая. Одинокая. Несчастная. Всеми забытая и покинутая, никому, кроме него ненужная. Бесхозная. Он прижимает её к себе крепко-накрепко, гладит по волосам, целует в нос, в зажмуренные глаза, в лоб, в щеки, в губы, в виски. Опаляет дыханием ухо, зацеловывает шею, дрожащее горло, всё лицо… Осыпает нежностью всё, до чего дотягивается. — Всё хорошо, — уверяет, как умеет, старается, чувствуя, как неладно, тяжело, давит в груди от её слёз, — всё хорошо, не реви. Не реви, кисуль, я твоя семья. Я с тобой. Она засыпает у него на руках. Сворачивается в клубок и затихает. Невнятно бормочет во сне, хмурится, непроизвольно подёргивается, словно её беснуют судороги и непроизвольные сокращения мышц. Малина остаётся с ней на ночь. После ночи в неудобном кресле ноет спина, но он не жалуется. Он не привык жаловаться. Он привык пахать, как вол и не бояться пачкать руки. (Только её пачкать больше не хочет. Хватит с неё. Он обещал, что позаботиться о ней. А Роман Малиновский всегда держит свои обещания.) Малина правит ей документы. Алик смотрит на него остро, испытующе, но лишних вопросов не задаёт. Малина ничего не объясняет. Просто делает. Он женится на Кисе без её согласия, знатно приплатив тётке в ЗАГСе. За одну сделку она получает больше, чем официальная выручка за полгода. Потом приносит Кисе документы, в которых она — Малиновская Евгения Алексеевна двадцати лет отроду, уроженка города Белозёрска. «Восстанавливает» её аттестат о среднем образовании. Приплачивает, кому надо и где надо, чтобы не всплыли проблемы, пробелы биографии. Ставит её своей наследницей первой очереди, прописывает в доме. Малина делает всё, чтобы обеспечить ей комфортную жизнь даже после его смерти. (Хотя он и не собирается умирать. Не теперь, когда у него есть такие возможности. Когда у него есть о-н-а. Его козырь в рукаве, его туз. Карта, которой можно побить всё.) Он без особых проблем легализует её питание: спонсирует больницу, открывает донорский кабинет. Часть пакетов проходит мимо списков. И овцы целы, и волки сыты. Мы должны заботиться о тех, кого приручили, вот Малина и заботится. Когда-то он обелил себя, теперь старательно обеляет и её. Даже рисует в карте болезнь — он не шибко разбирается, но лепила уверяет, что с такой болезнью донорскую кровь они могут получать и официально, хотя куда реже. Но это… Многое объясняет. Просто у Малины жена сильно болеет. Вот и всё. Вот почему он так раскошеливается. Ради неё. Киса много ест, много спит, бродит по дому, читает книжки и смотрит фильмы. Малина частенько выпускает её гулять во дворе, но требует не покидать территорию дома. Шпыняет охрану, чтобы глаз с неё не сводили. Киса дуется и шкерится от него по тёмным углам. Глядит уязвленно. Топает ногами. — Ты не говорил, что будешь держать меня взаперти. Мне это не нравится. — Я не буду, — обещает Малина и бессовестно врёт. Только она не чухает и каждый вечер, дождавшись его с работы, несёт ему расческу и садится к нему в ноги, пока Малина неумело заплетает ей кривые, неряшливые косы. Но ей нравится. Это высшая степень доверия. Не на грани, а за ней. Полёт в пропасть без парашюта. Только шарманку с гулянками по лесу она заводит всё чаще и чаще. Не просит даже, а требует. — Я постоянно сижу дома. Мне скучно. Я хочу… — Я знаю, — грубовато обрывает Малина, закипая, — я знаю! Не трахай мне мозги. Как только я разберусь с другими бригадами, тогда выведу тебя. — Я могу помочь… Она отлично умеет помогать. Потерявшие дохрена крови должники, осоловело моргающие, будто в аргоне… Послушно подмахивающие нужные документы. Соблазнительно простое решение проблемы. Нет. Нет! Война научила делать всё самому. — Нет! — Малина впервые повышает на неё голос и, видать, больно прихватывает прядь; она пищит, — Я сказал — сиди дома! Киса отбрасывает его руку, чуть не вырвав себе волосы, вскакивает на ноги, шустрая, как лань и сбегает. Малину горбится. Измождённо трёт лицо ладонями и стонет. Он обожает её. Она — нечто волшебное, нечто потрясающее. Малина трясётся за неё, как дракон за сокровище. И он не держит её под контролем. Значит, не может быть уверен, что если он отдаст приказ — она подчинится. Своенравная, сердитая малявка. Привыкла к одиночеству, но время самоуправства кончилось. Малина вытащил её из грязи, отмыл, накормил и огранил. Из алмаза — бриллиант. Но выставлять на всеобщее обозрение ещё рано. Но скоро. Очень скоро. Малина знает одну прописную, всем известную истину. Объезженной бабой легче управлять.