Алчба

У Кисы на лобке красуются его инициалы. Три буквы с изящными завитушками. Лихо закрученные, загнутые. Лобок гладкий, а буквы шероховатые. Малина жмется к надписи губами, восторженно нежит, почти алеет смущённо, как мальчишка. Даже немного стесняется — это слишком много. Как клеймо, как роспись мастера. Вот где она была, вот о каком салоне говорила. Нет никаких любовников, было только несколько часов сеанса. Итог производит эффект разорвавшейся бомбы. Малина ощущает себя гранатой с выдернутой чекой — ещё немного. Ещё чуть-чуть… (И он реально сойдёт с ума. От неё и из-за неё.) Киса любовно пропускает меж пальцев пряди его волос. — Ты белены объелась, — Малина рокочет в кожу, проводит языком, ли-жет, — вот дура баба… Это ж навсегда… Она смеётся. Как будто серебряные бубенцы звенят. — Ты мне тоже навсегда, Ро-ма. Малина жмурится до белых пятен перед глазами и задирает скользкий атласный халат повыше, чтобы не мешал. Разводит ей ноги. Воздаёт благодарность как честный человек. Как мужчина — своей женщине. Поклоняется и преклоняется. Киса стонет, и это задушенный, жгучий звук, от которого вскипает кровь в венах. Котелок едва не взрывается от напряжения, мысли становятся тугими, вялыми и до неприличия грязными, всё туманное, зыбкое, дрожащее, подёрнутое манящей пеленой чего-то неощутимо волшебного… Их первое утро после его смерти — как утро на болоте. Топко, трясина, кувшинки, замусоленная, засаленная играми в прятки правда и много голой кожи. Заснять бы на плёнку и носить у сердца. Спрятать этот сокровенный, интимный момент поглубже в карман и никому никогда не показывать. — Посмотри на меня. Ногтями Киса проходится по его затылку, собирает волосы в кулак, несильно дёргает наверх. Ей идёт доминирующая роль. Оттого Малина послушно смотрит на неё — алчуще. Теперь он знает о голоде всё. (От и до. Наизусть. Назубок. От А до Я. От первой и до последней буквы. Каждую обсосал и проглотил.) Голод с ним всегда, жуткий и непроходящий. Дикий. Первоначальный. Малина голоден до еды. До крови. До Кисы. До денег. Он чревоугодник, захлёбывающийся собственными пороками. Зависим, практически одержим. Бесславно бьётся в попытках насытиться и насытить. Теперь-то прекрасно понимает, почему ей всегда и всего было мало. Он и сам такой. Киса объяснила ему, что это со временем притупится, но не полностью. — Станет лучше, — она ловит его губы губами, навязчиво приклеивается и неотступно тянет к разворошенной, пропахшей ими сверху донизу постели, — станет лучше, я обещаю… Сначала плохо, но потом… Потом ты поймёшь. Малина кивает и бережно обхватывает её лицо ладонями. Трепетно, с большой осторожностью. Его сила растёт в геометрической прогрессии, и он боится ей навредить так сильно, что трогает через раз, едва-едва дыша. Она говорит, что будет лучше, жажда наживы духовной и материальной однажды пройдёт, но Малина не против остаться жить с этим. Он с детства был голоден, потому что ничего не имел. Теперь он имеет все, но ему мало. Он новый русский, бывший бандит, вам-пир — ему привычно это состояние. Оно заставляет его сражаться за свое место под солнцем и кусок пожирнее. (За их. И за них. Пора привыкать к тому, что они скрепили брак собственными жизнями, плотью, кровью, костями и душами, а не Малина намухлевал с парой бумажек в ЗАГСе.) Это голая права. Красивая, как свежий перелом. Это сбывшаяся мечта. Взрыв сверхновы. Небосклон, усеянный мириадами звёзд и вселенных. Одну — крохотную и багряную Малина делит с Кисой. И собирается делить ещё много, много лет. Столько, что не хватит и человеческой жизни, чтобы сосчитать все дни, в которые он будет любить её. А Малина любит. Постоянно, ежедневно, беспрерывно. Они занимаются сексом почти всё то время, что остаётся после сна, еды и работы. Будучи вместе, не вылезают из постели с тех самых пор, как Киса говорит, всё ещё укачивая его, как болеющего лихорадкой ребёнка, в своих руках, прохладных и нежных: «Ты теперь тоже вампир, Ро-ма. Теперь вместе. Навсегда. Ты мой, а я твоя. Мы — одно…». Они сплетаются в одно целое прямо там, на полу и теряются друг в друге, путаются, где чьи ноги, руки, губы и пальцы. Кто кого ласкает. Кто стонет. Забываются и забывают, что бывали порознь. Малина думает, — когда возвращается способность думать — что это какая-то особенность их вида. Постоянное желание случки — это ненормально, но они едва ли не рвут друг друга на куски от проснувшейся жадности. Трещат кожа и кости. Они дико продолжают обмениваться собственной кровью, липнут, мажутся, стонут и рычат в один голос. Иногда Малина думает, что они сливаются в одно-единое существо. В прямом смысле слова становятся одним целым, безо всякой лирической мути, которую импульсивно способна выдать влюблённая по уши не-женщина в порыве бесконечной, всепоглощающей любви, наполненная ликованием и получившая надежду на их стабильное будущее, где ей не придётся хоронить его однажды и оставаться всегда молодой, безутешной вдовой. (Малина тешит себя мыслью, что если бы он на самом деле умер, то она была бы безутешна. Любит и ненавидит эту мысль. Любит — осознавать масштабы её зависимости от него, не любит — причинять страдания. Даже воображаемые.) — А чтобы ты делала, если б я сдох тогда? Сонная, размякшая Киса поднимает голову. Душераздирающе зевает. У неё красная, глубокая и хорошо изученная глотка и рот, полный острых зубов. У выдвижения клыков забавный механизм — либо сами лезут от голода, либо нужно надавить на десны, и они выскакивают, раскрывая плоть. — Ну, — она уставшая после ночного рандеву, взмокшая и гладкая, пахнущая им самим, потом и солью, — мне пришлось бы захватить ад, вернуть тебя обратно и оторвать голову. Малина улыбается как дурак, глядя в тёмный потолок. Он чувствует себя самым счастливым человеком на свете. Или правильнее сказать — не-человеком? Раз теперь он тоже в этом клубе кровососов. Но мысли о своей новой, изменившейся натуре не колышут так сильно, как-то, что между ним и Кисой. Киса — вот главное. Она жива, умиротворена и удовлетворена. Значит и Малина доволен тоже. Сумасшедший накал страстей проходит далеко не сразу, они варятся в этом годами. Запекаются в собственном соку. Шепчутся, урчат, возвращаются от человека обратно к животному. Преодолевают путь на миллиарды лет назад, шагают в пещерную пропасть древности. Словно остаются только две потребности, когда они наедине: питание и размножение. Поэтому они жрут и трахаются. Шаловливо пропускают время сквозь пальцы и хохочут рот в рот. Ходят, как привязанные, не расплетая переплетённых пальцев. Малина бурно радуется, когда Киса заканчивает университет и остаётся дома чаще прежнего, царица маленького царства. Королевна. А она ликует, когда он берёт двухнедельный отпуск и отключает телефон. Прочий мир — тот, где они существуют порознь и вынуждены отвлекаться на кого-то третьего, сопутствующего — расплывается, становится ненужным. Кряхтит и ломается. Ползёт ржавчиной и гнилью. Колесо сансары хрипит от натуги и дальше не идёт. Это всё — шелуха. Скуренные до фильтра сигареты и коньяк на дне стакана. Всё это бесполезно, когда есть возможность возвышаться над всеми, кто ходит, дышит и живёт в этом городе. Малина и раньше ставил себя выше остальных, но теперь это биологически так. Констатация факта. Прилив высокомерия. Он даже говорит Альке: я лучше, чем человек. Сильнее, идеальнее- -совершеннее, ведь- -для меня — для н-а-с настал золотой век. И Греция тут совсем ни при чём, хотя они и посещают её в свой второй (третий?) отпуск. Купаются в Эгейском море после захода солнца и босыми ступают на территорию храма Афродиты — по крайней мере, плешивый гид, говорящий на корявом английском, уверяет их, что зала с беломраморными колоннами и алтарём, усыпанным благоухающими цветами, принадлежит древнегреческой богине любви. — У неё много имен: Афродита, Венера, Иштар, Рати, Фрейя, Хартхор, Эрзули… И это не всё! Ещё… (Малина пропускает всю лекцию мимо ушей. Он уже видел любовь с лицом женщины. Тогда, в лесу. Сейчас, под ним. Он держит её за руку.) Всё пульсирует, переливается, журчит. Дни летят за днями, потом превращаются в годы, сезон сменяет сезон, а чувство полного единения, абсолютной правильности, целостности, никуда не девается. Не пропадает, не становится меньше. Их отношения не превращаются в обыденность, в привычку. Словно сделали только пять шагов из тысячи. Малина понимает и принимает. У него никогда не получалась с этим бороться. Ни со своими чувствами, ни с Кисой. Настоящий борец с сердцем — это Алька. Вот он всегда берёт первые места за умение работать мозгами и полагаться лишь на логику, а никак не на интуицию. (Чувства могут обманывать. Подтверждённые временем факты — нет.) Алик рассматривает их со странным, непонятным чувством, приятно напоминающим хорошую, белую зависть. Потрясённо выдаёт: — Ва-ай мэ-э… Поит их саперави и кормит шашлыком. Киса съедает свою порцию и даже утаскивает что-то из тарелки Малины — тот заботливо оставляет ей самые красивые кусочки. После она кормит его спелой, сочной клубникой прямо с рук. Алька молчит. Когда кормление перерастает в непристойный, раскованный флирт, переходит от невинной игры во что-то распущенное, развратное, тёмное, он, закатив глаза, уступает им диван, подарив полчаса на необходимые плотские утехи. Выразительно долго отходит покурить на балкон. После поспешного, грубого секса вотпрямщас в моменте, Киса спит, уложив буйную, беспокойную голову Малине на колени. Алик наливает себе ещё один бокал и выдувает до дна, не морщась и отбросив манеры куда-то в угол. Где-то там валяется мораль. Возможно, даже совесть притаилась… Под километровым слоем пыли. Малина в рассеянье гладит Кису по волосам. Она спит, как убитая. Даже дышит слабенько, и он зорко следит за её сном, реет, как коршун над гнездом. Накрывает пледом, поглаживает. (Уверяет себя, что всё в порядке. Она просто немного устала.) — Ну? — Алик хмуро водит носом, требует ответов. — Я не знаю, как так вышло, — сыто объясняется Малина, кричит шёпотом, косит взглядом на мерно поднимающуюся грудь Кисы, — я пил её кровь иногда. Она делает сильнее, активнее, самочувствие улучшается, раны затягиваются… Мы ж не знали, что всё дело в крови… Но Кису никто не учил… Намеренно не обращала, корче, оно как-то само получилось… Алик качает головой. — Значит, всё дело в крови. Как в книжках. Всё дело в крови. Она и лечит, и калечит. Малина чувствует себя придурком и принимается торопливо уверять: вот, мол, в зеркале она отражалась, серебро носила, приглашения в дом ей не потребовалось, под солнцем ходила… Вот и не подумали, что для обращения надо сдохнуть, налакавшись крови как во всех фильмах и книжках… Алик вздыхает. Дебилами не называет и на том спасибо. — Что дальше? — Малина отчего-то робеет. Альке Киса никогда не нравилась, так может, теперь и он не нравится? Ну там… Клыки, жратва… Алик берёт ещё одну лисичку. Причмокивает губами и неожиданно улыбается. От глаз бежит тонкая сеточка морщинок. Малина откуда-то знает, что их называют гусиными лапками. Только не помнит откуда. — Жить, Рома-джан. Счастливо жить. Женщина твоя за всё это время не постарела ни на день. И не постареет. И ты теперь тоже. Вечно сорок лет, чем плохо? Так что живите. Любите, спите, ешьте. Малина смотрит, не мигая. У Алика седина на висках и усталые глаза. Тридцать девять лет тягот. Изнеможение медленно подбирается к его ногам, пачкает брючину шерстью. Тоска, измор — бродячим котом гуляет под окнами. Запрыгивает на подоконник, хочет влезть в дом через приоткрытую форточку. Малина впервые замечает какой Алик разбитый. Измотанный, надломленный. Хворый. Не в его смену! — Я-то буду жить, Аль… А ты? — это не намёк, это жирным шрифтом и огромными буквами на весь листок. Как праздничный плакат. Алик дёргает ртом. Усталь, умотка… Жутко утомлён. — Я подумаю, Рома-джан. — А ты подумай, — воодушевляясь, разгоняется Малина. Летит на всех порах соблазнительной, сумасшедшей мысли, — подумай. Я. Киса. Ты. Инка. Разве плохо, Аль? Алик молчит. И это молчание умеет говорить лучше многих слов. (Алику нужна семья. И им с Кисой тоже нужная семья. Семья — это очень важно.) Малина целует сопящую Кису в сладко пахнущую макушку. Дело остаётся за малым и вот-вот напялит ковбойскую шляпу. Всучить маракасы и вперёд, плясать до тех пор, пока ноги не отнимутся. Остаётся только ждать. И он ждёт. И дожидается. За следующие годы Малина почти захватывает город и набивает две новых татуировки. Первая, лаконично-короткая, на рёбрах: «Киса» значит всё и ничего одновременно. А вторая куда забавнее, пониже ключицы: «Крови нет, сосите хуй». Киса плачет с первой и хохочет вусмерть со второй. Целует линии слов. Потом сосёт и то, и другое. На своей могиле в качестве эпитафии Малина мечтает начеркать едкое: «Умер от оргазма на любимой жене в девяносто лет». По его мнению — самая достойная из смертей. (Только вот незадача — он у-ж-е умер. Обидно.) Рука об руку они завершают восьмидесятые и готовятся вступить в девяностые. Малина делает из этого целое цирковое представление, готовится несколько месяцев, стряпает сюрприз, который преподносит Кисе в первый день весны. Они лежат в постели. Потные, тяжело дышат. Пахнет кровью, мускусом, жаром. Тянущей истомой. Воздух спёртый. Надо открыть окно. Малина устало садится, взъерошивает волосы, поднимает пиджак, в порыве страсти сброшенный на пол. Достаёт из внутреннего кармана два новёхоньких паспорта, укладывается обратно и показывает Кисе. Она кокетливо прослеживает губами чернильную вязь слов на его ключице. Шаловливая, весёлая. Ну какая же девчонка. Родная до одури, ласковая, любящая неистово. Каждый день с ней — как последний. — Что это? — длинные розовые ногти пробегаются по груди, животу, полоске волос ниже, нахальная ладонь ныряет под резинку трусов, но Малина ловко перехватывает тонкое запястье и мягко отводит в сторонку. Не сейчас. — Наша новая жизнь. Безглазыми не полезем. Киса оставляет его бельё в покое и заинтересованно приподнимается на локте. Расхристанная, пышущая необузданной, пылающей страстью. Алчба. Неспособная остановиться, замедлиться, притормозить. Действующая исключительно интуитивно, по наитию. Маленький кровожадный монстр. Интуитивно — заигрывает с ним, распушает хвост. Прикрывает веки и томно поглядывает через кофейную мокку мокрых ресниц. Упирается кончиком языка в уголок губ, склоняет голову к плечу. Рассветным маревом льётся пряно-рыжий шёлк волос. Легендарное руно. Малина его отыскал, в отличие от Ясона. — А что случилось со старой? Малина хмыкает в усы. Он чувствует себя самодовольным и немного голодным. Как добытчик тащит всё награбленное, заработанное добро домой, бросает ей под ноги. Тысячи лет назад мужчины носили своим женщинам шкуры и мясо, а он несёт всё подряд. (Хочет её одобрения. Восхищения. Любви.) — Малиновский Роман Дмитриевич умер на городском кладбище ранним утром 17 мая 1986 года. Суровое бандитское прошлое невовремя подсунуло взрывчатку. Бах — и никого. Ток тараканы. — У дедушки за печкою компания сидит… И напевая песенки, усами шевелит… — Киса напевает себе под нос детскую песенку про тараканов, доведших деда до инфаркта, почти мурлычет, — Ну какая жалость! Взрыв случится всего через два месяца, так скоро… Мне уже готовить траурный платок? — Нет, — Малина мягко прихватывает её ладонью за горло, слабенько сжимает до первого всхлипа, — его любимая жена, Малиновская Евгения Владимировна, погибла вечером того же дня. Не справилась с управлением и вылетела с трассы в овраг. Машина всмятку. Почти всё сгорело. Опознают только друзья семьи по золотым часикам и серьгам. Киса задорно хихикает. Шустро забирается сверху, торопливо стягивает с него белье, обнажает. Устраивается, насаживается, игриво покачивается на пробу, подбирает удобный, правильный темп. Ей хочется нежно, а Малине хочется её. Всегда. Постоянно. — И что же дальше? — она замедляется и останавливается. Малина принимает правила игры: обречённо стонет сквозь плотно сжатые зубы, сжимает руки на тонкой талии. Киса жестокая и ехидная. — Хоронить будут… В закрытых гробах… Обоих… Алик всё сделает… Даже гробы выбрали с ним… Отгрохает постамент… Золото, мрамор… В полный рост… — Какая пошлость. — Ну… Так заведено… Всё чин по чину… Киса снова двигается, упирается руками ему в грудь. Пахнет так, что башню сносит напрочь. В голове только что-то розовое, мягкое, трепещущее… Такое воздушное облако. Мыльный пузырь, который не лопается. — Умирать — это грустно. — Ага, — перед глазами все плывёт. Малина трахает её кучу лет и всё не может остановиться, дуреет без неё, волком воет, — потом… В Тольятти поедем… Там… АвтоВАЗ… Рэкетирские войны… Войдем как цари… Имена придумал — Багиров Михаил Борисович и Багирова Виталина Алексеевна, как ты тогда хотела, помнишь?.. — Ещё денег хочешь? — Киса опускается на локти и утыкается носом его в шею, прикусывает, но не до крови, — У нас есть деньги. Много. В нашем лесу трупов за глаза. — Не мои, — бормочет Малина; она раскаленная и обжигающая. Пляшущее пламя, неутолимое, неукротимое и неумолимое, — Лютый, старые счёты… Киса только фыркает. — Я помню. Так почему Тольятти? Малина неожиданно хватает её за волосы, сбрасывает и рывком подминает под себя. Киса охает и клацает зубами. Кусает за мочку уха. — Мразей… Почистим… Как следует… Заметно оживляется. Хлюпает. Царапается. Мокро, душно. — Мне нравится. Значит, Толья-я-ятти… Она заканчивает с трудом, и слов больше не остаётся. Они целуются, кусаются и берут друг друга. Это хорошо, это правильно. Они заключали брак на земле и скрепляли кровью. Душа держится за душу. Так и должно быть. (Так и будет. Сейчас и дальше.) Дверь в девяностые бывшие Малиновские беззастенчиво открывают с ноги. Ведут войны и выкашивают мразь за мразью. Малина делает деньги, Киса капризничает и пачкает шёлк забугорных платьев багрянцем. Их семья предпочитает хороший коньяк, стейки из сёмги и вишнёвые пироги. Тольятти становится пробником проснувшегося могущества, и они вычищают его, выедают, обгладывают по краям, надкусывают. Не трогают обычных людей, но в криминальной среде чувствуют себя на своём месте, просто за-ме-ча-те-ль-но… Правда, Алька воротит нос, а Инна морщится. Они любят чистоту, а грязь терпят с поистине царской брезгливостью. Херовы аристократы. Одному Веньке, любовнику Инны, параллельно на происходящее — он получает новое образование и целыми днями корпит над историческими статьями. Киса изредка плачет, тихо, чтобы Малина не слышал, но он слышит и утешает, как может. Их многолетние попытки завести ребёнка безуспешны. Видимо, зачать вампиры и правда не могут. Малина сцеловывает каждую горькую слезинку. (Он готов умирать и убивать за её слезы.) Вносит её, икающую от истерики, в столовую. Новая кухарка — говорливая и долговязая, с перепугу разбивает чашку из голубого сервиза. Чашка стоит больше, чем кухаркина жизнь. Малина морщится. Громыхает раскатисто: — Байкал ей завари! У ошарашенной кухарки чуть бельма не выпадают. — Ч-что?.. Малина морщится. К новой привыкать сложно, она тупее его предыдущей… Марья Фёдоровна в накладе не осталась: денег у неё за глаза, до самой смерти обеспечена. Получила посмертный подарок от бывших хозяев. Уронили с барского плеча. Малина знает: добродушная старушка ревела над прощальным письмом. У него самого на сердце неспокойно было, но он утешал, обнимая её, крохотную, кругленькую, похожую на сдобную булочку. Киса обнимала тоже. Так надо. Вот Марья Фёдоровна — дело! А это — дура дурой… — Байкал — это чай. Слабенький, без сахара! Ну, шевели поршнями! Киса успокаивается после второй кружки. Малина носит её по дому на руках, как ребёнка. Это временные трудности, они всё преодолеют… И преодолевают. Не считая пары мелочей, они любят, трахаются, едят, воюют и живут. Делают как надо. Тольятти под ними болезненно стонет и задушенно хрипит, но не дёргается. Терпит, пока Багировы пользуют его во все щели, основательно, с толком, с чувством, с расстановкой. В истории города они остаются тёмным клейким пятном, которое никак не смыть и не забыть. Малина, как водится, запоминается по кличке «Багира» — становится главой криминальной группировки, подмявшей не только АвтоВАЗ, но и весь город, Киса — типичной бандитской женой, молодой и кокетливой хохотушкой, бесстыжей и бесстрашной, очередной красоткой, которая побеждает в конкурсе красоты и уплывает в руки спонсора со всеми вытекающими. (Это очередная игра, и они годами играют в сурового, матёрого бандоса и его глуповатую, легкомысленную любовницу. Алик закатывает глаза так, будто хочет рассмотреть содержимое своей черепной коробки.) Тольятти провожает их, едва не плача от счастья. Ещё чуть-чуть и начнёт махать платочком. Багировы бесследно пропадают одним ясным летним вечером, уехав на Жигулёвское море. Вроде бы посмотреть на Волгу собирались, искупаться… Все перешёптываются — утопли, что ли? Или враги постарались? Активнее всех лютует кухарка с карманами, полными зелени: утверждает, что бывшие хозяева сбежали в Америку по программе защиты свидетелей, как и все умные бандиты. Япончик, прочие… Только никаких билетов нет. Но и тел в реке — тоже. Багировы неспешно шагают в новый век. Нулевые они на широкую ногу празднуют в Москве и меняют фамилию на Пожарских — горят и сжигают. Покупают особняк на Рублёвке, заводят километровый счёт в банке, возятся с лесопилкой и зарабатывают деньги. Постоянные разборки со столичными хлыщами, не знающими твёрдой руки, красные дорожки для всех, кто умеет сосать и лизать… Фабрика Звёзд, высокое-низкое общество селебрити и интриги, которые надоедают слишком быстро. Москва слепит глаза. Красивая, но больно кусачая. Алику не нравится, зато Инна представляется собственной дочкой и сияет в очередной киноленте белозубой улыбкой, белокурыми волосами и бесконечными ногами. Шутливо соперничает с какой-то из дочек Сани — золотистой, весёлой и жутко похожей на Айзарку пускай не лицом, но нравом. (Малина на секунду задумывается: а помнят ли девчата Санька кто их малыми нянчил? Наверное, нет. Киса приветлива и дружелюбна, приглашает Дану — так зовут блондинистую стрекозу — на кофе-брейк. Выглядит вполне довольной — сообщает потом, что у Лебешей всё пучком, цветут и пахнут.) Инна раздаёт интервью направо и налево. Пьёт коктейли космополитен, снимается для журналов и ест омаров в ресторанах. Веня — диктор, читающий детям сказки. Изредка пишет свои. Алик — нотариус в небольшой фирме, которую сам же и основал. Работа с документами его успокаивает. Киса с Малиной прилюдно дурачатся и придумывают новую историю любви — выпускница филфака из далёкого провинциального города без гроша в кармане и влюблённый до сумасшествия светский лев. Гелик, пачки зелени, пашущий как вол для безбедной жизни масик и его зайка в песцовой шубе и с охапкой белых роз. Баснословно дорогие подарки, и как вишенка на торте — роскошная свадьба. Жёлтая пресса чуть не захлёбывается собственной желчью от восторга. Их растаскивают на сплетни и цитаты, но эта игра нравится им куда меньше предыдущей, потому что приходит скорбь. Прошло больше тридцати лет со взрыва, и они ненадолго возвращаются в Катамарановск возложить цветы на могилы. Разыгрывают очередную смерть московских кутил — трагично погибают при пожаре на заводе, на то они и Пожарские. Возвращаются к старому, но не забытому. Скорбят по каждому усопшему и ходят в церковь — не страшит ни крест, ни святая вода, ни ладан, ни батюшка в рясе. Молятся, как все и плачут, как все. Хоронят друзей и врагов. Поминают каждого добрым словом, даже Вадиму достаётся положительная характеристика — невиданная щедрость! Их узнаёт пьяный в драбадан Саня и даже трезвеет на похоронах своей Айзарки. Онкология сожрала казахскую красавицу за полгода. Они пьют вместе, ничего не говорят и не объясняют. Да тут ничего не скажешь и не объяснишь. Саня умирает парой месяцев позже от глухой, страшной тоски по жене, и они провожают его в последний путь вместе с выводком голосящих на все лады дочерей. — Он славно пожил... — Малина сжимает Кису в плотном кольце объятий. Она пачкает слезами его пиджак, а он обводит рукой кучку родственников — мужья дочек, внуки… — Ты гля как расплодился! Прожили дай Бог каждому… Любили сильно, видишь... Теперь опять вместе... Не плачь, кисуль, не плачь… Он не замечает, что сам плачет. Удивлённо смотрит на скупо падающие слёзы и торопливо утирает. Оглядывается воровато: никто не видел?.. Они с Саней — и в армейку вместе, и в бригаду, и в Афган… И Райку он застал, и бедность, и Лютого… Всё было. (Люди умирают. И это больно.) Всей семьёй остаются ненадолго, гостят. Провожают в последний путь Марью Фёдоровну, ещё нескольких знакомых… Встречают Тончика — взрослого, заматеревшего… Он, оказывается, женился на бывшей однокласснице и нарожал целую толпу шакалят… Теперь вот один из всех остался при деле. Табор снялся ещё в далёком восемьдесят шестом, Гришка болеет и ходит с тростью… Но жив, зараза, жив!.. Паскуда такая… На самом деле Малина даже рад. Но вскоре они уходят ни с чем, больше не узнавая людей и места. Их город меняется. (Может быть, это больше не их город?) Всё меняется и только они — неизменны. Десятые делают своим персональным раем. Карелия, озера, отпуск, длиной в ещё один десяток лет, который добивает выживших окончательно. Они ловят рыбу сетями, собирают фольклор по деревням и занимаются сексом под треск костра в лесу. Представляются везде разными именами и надолго в одном месте не задерживаются. Просто отдыхают. Бредут, не оглядываясь. Пробуют вечность на вкус, и она горькая, тоскливая. Пилюля. Без обезбола. (Изредка — посещают могилы. На маминой Малина стоит так долго, что у него затекают ноги. Вот она-то пожила на славу, хорошую жизнь… Он постарался. Заслуженная артистка балета… После смерти единственного сына вышла замуж за местного знахаря, счастливо прожила в браке добрых два десятка и мирно скончалась во сне. Оставила на туалетном столике письмо, подписанное прямым, ровным почерком: Ромочке и Женечке.) Тоска сжирает. Обгладывает до костей, и они жмутся друг к дружке в поисках тепла. Посещают Ереван — там целый склеп тех, кого нужно проводить в последний путь, отдать дань уважения и любви… И кочуют. Меняют города и деревни как перчатки. Когда им надоедает дрейфовать по природным просторам — ненадолго селятся в городах или больших посёлках. Чего только не придумывают, чтобы не утонуть в боли потерь, отвлекаются на игру за игрой: и автомеханик с молоденькой учительницей, и хозяин ларька с продавщицей цветочного, и отставной военный со студенточкой, и бывший зэк с чокнутой ждулей, и учитель физкультуры с выпускницей, и… Всего не перечислить. Изгаляются как могут. Главное — всё творят с обожанием, играют и выигрывают. Живут в осуждении, в порицании. С любопытством едят доширак и запивают боржоми. Греются у батарей в сталинках. Гоняют на ночных дорогах. Шпыняют наглючую гопоту. Скрипят матрасами в общагах. Выбирают временную свободу от приевшейся роскоши, ради интереса опускаются вниз. Щупают социальное дно. Потом — реки, горы, заливы… Потом — подворотни, курилки, серость… День за днём. Сибирь, тайга, зимовка бок о бок с медведями. Тулупы, олени, охота на глухарей… А потом… Две тысячи двадцатый год. Раны медленно, но подживают. Они держат имена любимых, но ушедших, в памяти — заводят альбом и заполняют фотографиями людей, которые были им дороги. Хранят их письма и сообщения. Помнят о каждом. Не забывают. Любовь — она не проходит и не пройдёт. (Они есть друг у друга. Это лучше, чем ничего.) Однако Малина скучает по тяжёлой работе. Кисе становится скучно готовить и убирать самой. Алик ворчит больше обычного, Инка канючит, Веня устал. Они коллективно выбирают новый город, на этот раз — Смоленск. Придумывают новую историю, собирают паззл… Вместе пишут новое десятилетие. — А что там? В Смоленске. Кем будем? Киса болтает ногами в тёплой воде. Малина целует её во влажные, растрёпанные волосы. Сдёргивает верхнюю часть купальника, обнажая грудь с розовыми сосками. Целует левую, потом правую. Карелия переливается узкими рыбьими спинами, серебром, крючками, лесками. Влажная, благословенная Карелия. Храни тебя Господь. — Пока ничего. Но что-нибудь будет. У нас с тобой дворец. Я пойду в горсовет… Или как это теперь называется? — Мэрия, — подсказывает Киса, — ты хочешь стать депутатом? Интересный карьерный рост — от бандита до чиновника… — Ах ты!.. В отместку Малина утаскивает её в сверкающую моряну озера под визг и хохот. Вертлявая, бессовестная девчонка. Балдоха колется желтизной лучей, рассыпается, скачет зайчиками на их лицах, заставляет жмуриться. Они плещутся и целуются, распугивая рыбу и рыбаков. — Я придумаю нам что-нибудь интересное, — обещает Киса, оторвавшись от него и тяжело дыша. Малина отфыркивается и выносит её из воды на руках, утягивает в полюбившийся амбар и долго, усердно любит на сеновале, как кузнец — деревенскую простушку. Да, после отпуска они едут в Смоленск. Возвращаются к привычному ритму жизни: деньги, прислуга, руководящие должности и власть. Много едят, любят и живут. Как и собирались. Падают, но поднимаются и идут дальше. Режут мироздание, перекраивают мир под себя, лепят будущее — светлое, грустное, но совместное. И любящее. Любящее столько неистово, что ради этого можно перетерпеть и боль. Их первого Хранителя зовут Ксения Сергеевна. (Она им нравится. Они думают забрать её себе. Алик разберётся с этим.) В центральном смоленском парке Киса берёт Малину за руку. Солнце жарит сверху, вокруг лето и зелень. Киса целует татуированные костяшки пальцев. Трётся щекой о грубую мозолистую ладонь бывшего рабочего. Говорит: — Я люблю тебя. Малина подхватывает её под бёдра и кружит. Она хохочет до колик. Пахнет волшебством, горькой, но сладкой сказкой. Тем, от чего — от кого — он никогда не откажется. — Правда чё ль? Ну нифига себе… А я думал, что любовь живёт три года… — он ржёт ловко уворачивается от тычка под рёбра, умасливает, — Ну всё, всё, пошутил! Я тоже тебя люблю, кисуль, я тоже… Ну-ка… Дай поцелую разок… Занавес не падает. Спектакль не заканчивается. (Потому что эта история имеет начало, но не имеет конца.)