— Не волнуйся, твоя задница меня не интересует.

Дом встречает запахом молочных блинчиков, горьким кофе, пробирающимся под кожу, сковывая тело в безумном экстазе и домашней сметаной, как ровно пять лет назад: ему было двенадцать, когда в последний раз парень приезжал сюда, по наставлению родителей. Он улыбается. Смотрит на бабушку, протягивающую ему свои руки с призывом обняться, и не смеет отказать себе и ей в таком удовольствии, шагает вперёд и окольцовывает ее туловище, прижимаясь своей щекой к чужой грудине. Скучал, подлец. Щеки приобретают румянец с яблочным отливом, как только что свежеиспеченный фруктовый пирог, кой хочется смаковать до пламени в чёрных, как беспросветная тьма, глазах. — Ты так вырос, Чонгуки, — она проводит пястью по его светлым волосам, еле ощутимо запутывая их между собой. Не отрывает от него взгляд, улыбается своей лучезарной улыбкой. Тоже скучала, ждала и надеялась, что внук приедет. Они расточали свое бесценное время на пустые диалоги по телефону так просто, будто это естественное явление, как изморозь, усеянная облочением на предосеннюю муравку. — Ба, я уже не маленький, перестань, — лисящий голосок раздается в её грудь. Ему нравятся ее прикосновения, терпкий шлейф духов с нотками цитруса, подаренные им ей на круглую дату — пятьдесят лет. До сих пор пользуется. — У нас теперь не село, а целый посёлок городского типа, — смеется старушка и продолжает. — Столько всего местные власти настроили, даже клуб для молодёжи возвели, — отпускает младшего и неуёмно рассказывает мальчишке что произошло с деревушкой за последние пять лет. Парень внимательно слушает, запоминает каждую деталь и место, отмечает в своей голове куда бы он мог сходить с друзьями детства за время пребывания здесь. Кстати, о друзьях. — А что с ребятами? Они все ещё живут тут или в город, ближе к цивилизации перебрались? — допытывает очередным вопросом малец. — Ох ох ох, какими ты умными словечками заговорил, — смеется та и получает толчок в плечо от поедающего блины чона. — Все тут, не уехали. Единственное, твои Джексон и Джена переехали ближе к речке, Амелия и Сюзи живут на прежнем месте. Соскучился? Честно? Очень. Чонгук их не видел так же давно, как и свою бабушку. Они даже не списывались, времени не находил то Чонгук, то ребята. Всё, что у него осталось от них, это голожопые фотографии с речки и перемазанные лица в краске на праздник весны. Такие дети. — Ага. Хочу встретиться с ними. Тем более ты говоришь клуб построили и другие места для развлечений, одному будет очень скучно, — от тарелки, на которой красовались блинчики, осталось лишь блюдце. Всё съел. — Не успел приехать, а уже развлекаться собрался. Смотри мне, — пытается смотреть угрожающе, на что Гу только смеётся и кивает как болванчик. Его ба лучшая женщина. Их уют, к сожалению, прерывают стуком в дверь так скоропостижно, что подросток с трудом удерживает желание голосить и послать этого незванного гостя нахуй. Ну почему именно сейчас? Женщина открывает вход и удивляется, не ожидала и не думала встретить этого человека на пороге своего дома. — Здравствуйте, я Ким Тэхен. Ваш новоиспеченный сосед. Извиняюсь за беспокойство, просто хотел познакомиться со всеми, — мужчина улыбается, проводит оценивающим взглядом по женщине, лицо которой приобрело такую гримасу, что ему хочется то ли смеяться, то ли плакать. С ним что-то не так? Взгляд от женщины падает на парня, стоящего позади неё. Он осматривает его с ног до головы, не сдерживая свою самодовольную ухмылку: ему нравится, очень нравится, что он лицезреет. Должен подметить, паренёк красив собой, его бездонные глаза, будто вычурно-резные блестящие агаты, полудрагоценные камни… даже нет, очень драгоценные, сразу бросаются в глаза. Убеленные волосы до состояния белой краски, которой он недавно на бархатистой поверхности выводил буквы, спадают на глаза, делая взгляд хитрым и пронзительным. Тонет. А Чонгук что? Чонгук в прострации. Он завис, как только этот отец небесный переступил порог его дома. Венистые руки, усыпанные черными дорогими узорами, одевание, подчеркивающее подкаченное телосложение. Лицо, на котором виднеется белоснежная улыбка, адресованная ему и только ему. Базланить из-за мужика, к которому ещё несколько часов назад питал ненависть? Дожили, Чон Чонгук. Превосходно. — Мы не знакомимся, — слышит старший голос со стороны парня и усмехается. Острый на язык. — Ребёнок, — начинает Юна, намекая, чтобы тот помолчал и проявил прежде всего уважение к гостю. — Вы чего-то хотели, Тэхён? — Не более, чем просто знакомство. Но что ж, раз этот молодой человек не знает о гостеприимстве… — его перебивают, на чужом лице проявляется характерная спесь всей надменности над собеседником. — Чонгук. Меня зовут Чонгук. Будь добр обойтись без «молодой человек», — руки сложены, смотрит в глаза и лыбу давит. Чувствует в руках власть, обращается как с серой массой, никакого уважения. — Да, Чонгук. Раз вы не знаете об этом, то спешу вас оставить. Прошу прощения, что потревожил, — блядский язык, облизывающий розовые потресканные губы, к которым только сунься, и пара-тройка ранок тебе обеспечена, расплываются уже в привычной за эти пять минут довольной ухмылке. Киму плевать на эти выебоны, он хотел познакомиться — его послали. Заинтересовал ли этот сосунок? Нет. Слишком много ёрничает, делая из себя того, кем не является. Не заметить это невозможно, но внешность...красив как идол, стервозный правда, черт бы его побрал. И что это сейчас было, Чонгук? Сам бы хотел знать.

***

Он отсыпается весь день. Все его планы коту под хвост. Не встретился ни с кем, как планировал изначально, не сходил на речку и не посетил клуб, не напился, — это, пожалуй, единственное, о чем он сожалеет больше всего. Прогуляться лишним не будет, даже вечером, даже когда сумерки поглощают тебя, окружают своими мрачными обликами, заставляют фантазию играть не на шутку и воспроизводить сюрреалистических призраков, плясавших в темноте от света фонаря. Пойти на луг ночью, кажись, не особо славная идея, Чонгук же проблемы не видит. Надевает короткие шорты и оверсайз кофту, берет телефон в руки и на носочках проходит мимо спящей женщины, чтобы не дай бог не разбудить её. Ветер ерошит волосы, покачивает деревья. Тихо, так чертовски тихо. Пугает и восхищает. Смотрит в пустоту, ни о чем не думает. Не хочет. Одни лишь насекомые занимаются своими делами в густой траве, издавая привычные ему звуки. — Блять, — шикает парень, успевая выставить руки вперёд, дабы не упасть лицом и не превратить его в кашу, разбиваясь о недавно срубленные стволы деревьев. — Кто блять оставляет их просто так? Младший ругается. Пытается подняться — не может. Боль, подобна яркому действию яда, пронизывает его ногу. Кофта вот-вот станет мокрой от несдержанных слез. Саднит, режет, грызёт сквозь кости, насыщается чужими муками. Его муками. Браво, Чонгук. Ты умрёшь на лугу средь земляники, которую ты так любишь. И кто тебя потянул идти сюда именно сейчас? Звонить Юне? Она самолично тебя убьет за вседозволенность. А если выбирать смерть от ее рук и по стечению обстоятельств, он выберет однозначно второй вариант развития событий. Даже думать не будет. Кожа на руках содрана, раны такие, словно побывали во рту у стаи гиен, от которых Чон отбивался всю ночь. Колени разбиты, нога опухает и приобретает синеватый оттенок. Дотронуться кончиками пальцев невозможно, хочется выть от кроющей вспышками боли. Неужели сломал? — Ну и чего ты тут развалился? — свет фонаря бьёт прямо в лицо, голос узнает, психует. Не нравится, что тот видит его в таком состоянии. Стыдно, смущает. — Иди нахуй, Ким, — злится, бесится. Смотрит на чужое расслабленное лицо, насмешки читает. Жалеет, что не упал головой об это дерево. Тэхен вперил взгляд куда-то далеко в темноту, мысли гоняет, помогать или забить хуй. Вроде хочется послать этого недоразвитого, а с другой стороны он же не такой, не может оставить в беде. Чонгук же продолжал строить предложения: — Долго ещё торчать будешь тут? Съеби уже и не мозоль глаза. Мешаешь отдыхать, — нещадно плюется ядом. Не знает почему, тот ничего ему не сделал, ни-че-го. Пытается послать нахуй, тот непоколебим. Смотрит своими черными глазами, сверкающими в темноте от света луны и рядом валяющегося фонарика. Завораживающая картина. Кровь в жилах стынет. Назвать это отдыхом? Вырвите ему язык, пусть захлебнется в собственной крови. — Руку, — коротко и ясно. Сверлит взглядом валяющегося у его ног парня. Ждёт. Выжидает. Не намерен терпеть всю ту грязь о себе, бросить порывается, но воспитание не позволяет оставить этого чсвшного ребенка. Что случится, не простит себя. — Ты меня не понял? — Чонгук с огнём играет, демонов призывает, один уже перед ним стоит, руки в кулаки сжимает. Не слушает, выводит из себя. — Повторяю, руку, — голос как сталь, давит своей аурой, прогибает под себя, заставляет подчиниться. Попробуй ослушаться, оставит гнить, кровью истекать. Не церемонится, не желает больше ждать, сам берет чужую руку, тянет парня на себя, перекидывает его кисть через свою шею, за талию придерживает. Ведёт к своему дому. К своему. Блять. Дому. Чонгук слова не произносит, как кукла следует. Куда поведёт, туда и пойдёт. Запахом наслаждается: что-то тяжёлое, горькое, мужчина. Воздух затхлый, в ноздри забирается, забивая лёгкие сухой пылью и терпким чужим ароматом. Голову на плечо кладет, глаза закрывает, идёт медленно, ногу бережёт, а она все ноет и ноет, спокойствия просит. Чонгук успокаивается рядом с ним, не понимает, что на него действует так: мужчина рядом с ним, или травмы полученные заставляют быть таким мягкотелым? Ким бросает на него взгляды, молчит, опять думает о чём-то своём. Чужое дыхание на своей шее ощущает, принимает, не возражает. Красивый, очень красивый парень. Шевелюра щеку щекочет, не может отказать ему, тот смотрит умоляюще, просит страдания облегчить, глаза слезами наполнены. Не выдерживает, сдаётся перед этим нахальным ребёнком. На руки поднимает, крепче обнимает. Терпит. — Бесишь, — чоновы губы по крепкой чужой шее мажут, выдыхает тёплый воздух. Старший молчит, ничего не говорит. Понять его не может. Кидается на него, потом загнано в вырез дышит. Посылает нахуй, прогоняет, от помощи отказывается, следом молит помочь ему. Ким под градом бесконечных стрел проходит, уверенно двигается, поступь не сбавляет. Его цель — донести Чонгука до дома, обработать рану и уложить в его кровать. Ничего больше. Нельзя. Грешно.

***

Дверь не открывает, выбивает, суводью в дом влетает. Парня опускает на мягкий диван, торопливо снимает рубашку, запятнанную чужой кровью. Аптечку берет без замедлений, состояние юноши оценивает — в больницу нужно. —Ты как? — интересуется, взгляд холодный, собранный. Раны осматривает, глубокие кровоточащие садины на его ладонях залечивает. Стопу трогает, опухшая. Лицо напротив болезненную физиономию приобретает. — Ахуенно, будто ты не видишь, — опять язвит, старший улыбается. Лучше пусть кусается, чем будет умирающим лебедем валяться. — У тебя ушиб, не более. Недельку поваляйся дома и все пройдёт, — лицо мужчины сосредоточено, бережно все делает. Чонгук смотрит на лицо перед собой, такой изящный, взрослый. Залипает, рассматривая каждую мелочь на чужом лице, что не утаивается от чужих глаз, вызывая улыбку. — Нравится? — задаёт вопрос Ким, очи свои поднимает, глаза в глаза. Смотрят неотрывно, оба. В гляделки играют, выдержку проверяют. Чонгука в пот бросает, не о том думает. Сердце проваливается куда-то в желудок. Он должен ненавидеть, отвращение чувствовать. Должен, блять. — Сколько тебе лет? — задаёт первое, что приходит ему в голову. Чон знает, что старше, намного. Хочется просто прервать это неловкое молчание, взгляд отвести, готов уступить. — Двадцать семь, а тебе, малец? — улыбается, бегает по личику, щеки красные рассматривает, дома жарко. — Сам ты малец, — язва. — Мне семнадцать. — Ну взрослый, ничего не скажешь, — уже откровенно стебется, атмосферу разбавляет, к себе располагает. Слишком комфортно. Чонгук больше ничего не говорит, губы облизывает, на старшего зыркает горячим взглядом. В какой момент Чонгук словил себя на мысли, что он слишком красив? Впервые увидев его у себя дома или в момент, когда валялся говном перед ним? Он точно не помнит. Ему нравится мужчина, пока что только внешне, надеется на этом "пока что" остановиться. — Готово, — отрезает Тэ и встаёт с колен. — Останешься у меня или домой отнести? — Домой, — даже не думает. Оставаться с ним сейчас — отправляться на погибель. Ким кивает, поднимает Чонгука на руки и двигается в сторону соседского дома. Дверь тихо приоткрывает, на второй этаж поднимается. Чон впускает его в свою комнату, в свое сердце, кажется, тоже. На кровать опускает, как с фарфоровой куклой обращается, бережно, чтобы не разбилась. Рукой по волосам проводит, умиротворенным видом наслаждается. Глаза Чонгук открывает, чужую кисть берет и на себя тянет, наблюдает за падением, нависающее над ним тело изучает, — старший успел упасть на локти по обе стороны от головы младшего. Рад ли парень этому? Не особо. И опять... Глаза в глаза, между губами пара сантиметров: подними или опусти голову, губами ударятся, до крови закусают, залижут раны. Дыхание друг друга глотают, упиваются. Чонгук дышит тяжело, кислорода не хватает. Смотрит на него так, будто просит чужие губы на своих, воздуха упрашивает. Тэхён держится, понимает, что это ошибка. Так не должно быть. Маленький, глупый, не разобравшийся Гу. Пальцами от уха до шеи проводит, ласкает по своему, отказывает ему, тот понимает. — Я пошёл, Гу, — он поднимается с чужого тела, слышит чужие вздохи, уходит незамедлительно, он же не импотент и не грешник, а вот Чонгук.... Он не гей, он ненавидит геев. Лгбт сообщество. Всё ненавидит, связанное с ними, но сейчас он хотел парня, губы этого мужчины, прижимающиеся к его собственным. Он желал этого. Общество, которое держало его все это время в оковах, направляя по верному пути, обходящему голубизну, сейчас катится в ад. В руки Люцифера. Чонгук следом в пропасть падает, гореть ему там ярким пламенем. Содомский, смертный грех на себя берет, отлучающий его от Бога и низводящий в ад. Очнись, Чонгук.

***

Тэхён окончательно поехал крышей в этой деревне блять. Опираясь затылком о ледяную стену, он своими же руками готов себе волосы вырвать, материться и крушить. Вода льётся уже давно зябкая, мёрзлая, как холод, растекающийся по его телу и застывающий кристаллами помутненного льда на его суставах. Ты проебался, Ким Тэхен. Семнадцать лет, тебе двадцать семь. О чем ты вообще смеешь думать? Ни о чем.

***

Утро выдалось не такое радужное, как Чонгук себе представлял, от слова совсем. Нога варварски болела, мозг трещал как после трёхдневного запоя. Двигаться больно, вспоминать ещё больнее. Он помнит всё. Всё до мельчайших подробностей. Чимина сейчас очень не хватает, которому бы он написал и излил душу. Одно он понимает точно — сам Чон Чонгук упрашивал поцелуй, от мужчины, от этого ненавистного Ким Тэхена, небесного отца. Пиздец. Бабушка не спит, сидит за столом. Осуждает и ругает его своим взглядом. Всё видела, всё слышала, знала и ничего не сделала. — Прости, — всё, что может вымолвить Чон. Ему неудобно, постыдно перед ней. — Тэхён тебя провожал? Вы были вместе? — первое, что спрашивает женщина, но добавляет. — Ты знаешь, как мне стыдно говорить об этой вашей андрофилии, но я никогда не буду осуждать этих людей. Кто я такая, чтобы лезть к ним в койку? Пока это не касается меня и моей семьи, я спокойна, — она замолкает, думает, как правильно высказаться. — Я не знаю, что вы можете делать, взрослый мужик и подросток, но Гу, будь осторожнее. — Баба! — смутила, пиздец как смутила его. Она то не в курсе, что сегодня ночью её милый и послушный внук чуть ли не умолял этого мужика засосать его. — Он просто помог мне, я упал, когда решил проветриться, — демонстрирует повязку на своей ноге. — Не выдумывай всякую чушь. Сомневается, ой как сомневается, но кивает в знак согласия. Её недоверие — её проблемы. Чонгук думает, что она ничего не заподозрила. Он неделю отлеживался дома, как и советовал Ким. Юна дала ему мазь, которой он регулярно пользовался и, вроде как, та ему помогала. Отёк постепенно спадает, фиолетовый оттенок сходит на них и парень вполне нормально, без неприятных ощущений, может наступать на неё. Сегодня суббота, и в планах на этот день у него поход в клуб, опять же, вечером. Днём атмосфера не такая, совсем не подходящая. Он заранее списался с ребятами, обговорил время и место встречи: решили встретиться у речки, раз им идти через неё. Чем быстрее он думает о наступлении темноты, тем больше предпосылок о Киме. Все никак не может забыть тот летний вечер, кой был с ним ласков и приятен, укрывая землю одеялом мрака, поглощая, укутывая. Даже спасибо не сказал, придурок. Он смотрит на свое отражение в зеркале, сам себе говорит как неотразим. Выглядит богато, лощено и самовлюбленно. Уложенные, как снег, волосы, в ушах красуются длинные серьги из белого золота, шея обвита множественными цепочками: украшения, подаренные ему совсем недавно; торс обволакивает белоснежная шёлковая рубашка, красиво переходящая в широкие, такие же белоснежные джинсы. На ногах не менее белые кроссовки, с дорогим кастомом его любимого аниме — хантер. Последнее дополнение его образа — кольца, идеально смотрящиеся на длинных чоновых пальцах. Наслаждение картинкой своего образа прерывает звонок в дверь. Бабушки дома нет, та уехала в город по магазинам, поэтому он вынужден спуститься и узнать кого же там принесло. — М, кто? — интересуется парень, нанося духи на шею. — Открывай, кофту принёс. Ты забыл её у меня дома. Он узнает этот голос из тысячи, их миллиона. Не хотел его видеть, не хотел сталкиваться и проживать все эмоции вновь. Дверь открывает, кофту из рук выхватывает. Смотрит на мужчину, воспоминания его лица над своим яркими всплесками перед глазами появляются, ловит бродящий по своему телу взгляд. Его оценивают, как антиквариат, за который нужно платить тысячи долларов. Чонгук готов отдаться бесплатно, только возьми. — Чего пялишься? — съязвил он. — Ты красивый, — прямо в лицо блять, без стыда и совести говорит Ким. Да как он смеет? Чонгук глаза расширяет, в ужас приходит. Не ожидал прямолинейности, не думал о ней, не думал о самом Киме. Дверь перед чужим лицом захлопывает, на корточки садится. Дышит, глаза трёт, кофту нюхает: запах Тэхёна, от него так пахло в тот день...постирал. — Спасибо, что помог мне, — шепчет по эту сторону двери парень. У него нет сомнений, что тот, кому это адресовано, услышал его. У Чонгука начинает развиваться мнемофобия, ему нужно обратиться к врачу по приезде в город.

***

— Наш Чонгуки решил набухаться, — смеется Ами и хлопает друга по плечу. Они только идут, но Чонгук уже полон решимости нажраться в сопли, словить передоз и умереть, ну или если повезёт, отоспаться у кого-нибудь из ребят. Домой он не вернётся, Юна в курсе. — Ты как белая ворона, — Джексон не умолкает, раз за разом шутя о его образе. Пусть его луки будут хотя бы белыми, пока его жизнь — сплошная чёрная полоса. Чонгук рот открывает, когда видит то, КУДА они пришли. Совсем не хуже, чем в городе, а во многом даже лучше. Он самый младший из них, поэтому ребята выступают в роли его сопровождающих. Даже тут есть эти глупые правила, думает парень. Они занимают пять стульев возле барной стойки и заказывают по первому напитку. Чонгук выпивает бокал за один присест, сразу же заказывая второй. Компания смотрит на него и усмехается, тот действительно собрался надраться, даже не болтает с ними. — Чон, че случилось? — Джен закуривает сигарету и смотрит на младшего, ожидая от него ответа. Ей не нравится его кислая мина и нахождение в прострации. — Да все ок, бейб, — отмахивается, не желает поднимать эту тему. — Пиздишь, сучара, — его бывшая все такая же, не скупая на слова и мысли. Ебашит прямо в лицо. Чонгук, есть у кого поучиться. — Раскусила, но давай отвалишь, я тебе потом все по полочкам разложу. Дай отдохнуть, — смеется, делая уже глоток третьего коктейля. Девушка подмигивает и возвращает свое внимание к остальным. Чонгук глазами по клубу бегает, ищет кого-то, сам не знает кого. Хочет отвлечься, забыться. Но видит его, сучьего Тэхена, целущегося с какой-то фифой на диване в конце зала. Он отводит взгляд, невыносимо горячая картина. Закатанные рукава чёрной рубашки, открывающие вид на его татуировки. Опухшие зацелованные губы, по которым бегло проходится язык и возвращается к чужому рту. Глаза приоткрыты, взгляд иронический и туманный, сквозь него черти пляшут, горят. Сам глаза закрывает, хочет умыться ледяной водой, перепихнуться с девчушкой, хорошенько так потрахаться. Стереть эту картину из своей памяти, забыть о его существование. Ему плохо. — Уебок, — шикает. Тут он уебок, ни Ким, ни девушка не виноваты в его недотрахе. Живёт в своём мире иллюзий и жалуется, дурак. Он смотрит в их сторону вновь, не сдерживается. Сталкивается с его глазами, в зобу дыханье сперло, по одним губам читает удивлённое: "Чонгук?" Опять сбегает. Чонгук, красавчик.