Искусство любви лежит в искусстве садов.

Приглушенные голоса заполнили огромные комнаты, сливаясь с выверенным тиканьем часов. Кажется, это четвертый день переговоров — Арсений не запоминал последовательность, потому как предметом последних размышлений стал собеседник напротив, что сверкал очаровательной улыбкой и чрезвычайно высокими речами. Антон изъяснял ближайшие планы и возможности, если договор посчастливится заключить в оставшиеся дни. Попов выхватывал отдаленные фразы, не желая отрываться от созерцания прелестных тонких черт лица. Легкая меланхолия витала в воздухе, а порыв наконец прекратить беседы относительно Империй въелся под корку сознания. Антона хотелось изучать, втягивать в разговоры на абстрактные темы, слышать эмоциональный окрас его голоса — хотелось всё то, что раньше Арсений расценил бы как белую горячку. Вожделения, которые он не в силах объяснить, двигали его рассудком. Попов отрекался от рациональности, потому что та помешает невероятному чувству трепета, испортит моменты замирания сердца. Он четко знал, что этот несчастный договор будет подписан, но не был уверен в остальном. Не был уверен, что Антон приедет ещё когда-либо не по официальным причинам, что увлеченность есть реальное, что в будущей никчемной жизни будет человек похожий. Арсений грезил, пылал — этого было достаточно для его импульсивных жестов сейчас. — Антон, — мягко позвал Попов, — думаю, мы можем отложить сие обсуждение на другой день. Шастун озадаченно оглядел беспечное лицо. Заприметив игривые блики в синеве, он приподнял уголок губ. — Что насчет чая? Где-нибудь, — выдерживая театральную паузу, Арсений всем своим видом выражал глубочайшую задумчивость, — в библиотеке? Чай среди стеллажей с книгами — весьма привлекательная затея. Считаю, нам необходима эта небольшая пауза. Антон широко улыбнулся этюду Попова, заметно меняя свой настрой. Кокетство вновь заиграло в зелени, губы засеяли в обольстительном веселье, а мелкие морщинки расползлись паутинкой в краешках глаз. — Не ожидал таких предложений из Ваших уст, учитывая весь официал. Всем предлагаете чай в обстановке книг и пыли? — Только будущим союзникам, — Арсений откинулся на спинку стула, надменно оглядывая удовлетворённого ответом парня. — В любом случае, Вы правы — я буду только рад выпить чудный Earl Grey. — Тогда прошу за мной, — радостно вскочив, произнес Попов. Наслаждение и услада нахлынули на рассудок, затмевая остальные ощущения. Старательно сдерживая излишне довольную улыбку, он медленно шагал вдоль коридора и бросал мимолетные взгляды на профиль Шастуна. — Арсений, — приглушенный голос растекся легкой волной нежности где-то в груди, — У вас замечательное собрание картин. Они зацепили меня ещё несколько дней назад, но все же звенящая официальность не позволяла сделать комплимент Вашему вкусу тогда. — Благодарю, Антон, это в действительности одна из важных частей всего интерьера. Рад, что она привлекла Ваше внимание. — Кажется, полотна важны не только для услады глаз, — спокойно подметил Шастун, в то время как в глазах сверкнула необъяснимая осознанность. — К примеру, эта картина, — продолжал парень, указав на первую рамку в ряду, — Она, несомненно, красива образом девственно-невинно ручья, что только выглянул из-за слоя льда, и бежит своей непринужденной дорогой, намечая свой путь. А, возможно, в корне создания лежит совершенно иной смысл, потому как каждый ищет в пейзажах что-то свое. Что Вы нашли для себя, Арсений? Попов упивался очередными потоками фраз, запоминания и анализируя буквы, которые складывались в столь чудесный текст. Понимание не только звуков, но и сути ударили в сознание. «Смысл? Вы разгадали мои метафоры или слишком проницательны от природы?» Перебирая общие ответы, он не заметил перед собой мраморной стены с витиеватым золотом, сквозь которую твердо решил пройти. Рука Антона вовремя обхватила тонкое запястье, слегка подтягивая к себе. — Все хорошо? — обеспокоенно спросил Шастун, рассматривая несколько растерянный вид Арсения. — Неужели это настолько глубокий вопрос, что даже Вы не в силах дать однозначного ответа? Весело хмыкнув, он улыбнулся и продолжил вглядываться в блики волн. Воздух из легких на долгое мгновение исчез, оставляя после себя мелкую дрожь. Грудь рвано подрагивала, а судорожно растекающееся тепло от чужой кожи заполонило рассудок дымкой утреннего тумана. Арсений смазано кивнул, сглатывая вязкую слюну. — Уверены? — словно спутник незримой поддержки, Антон все так же трепетно держал руку. — Да, — выдавил Попов, наконец отбрасывая лишние размышления. — Тут поворот, за которым библиотека. Он вздернул свободную ладонь в сторону и расправил плечи. Нечеткий жар отпечатался кончиками пальцев на бледной коже, когда Шастун отступил на пару крохотных шажков. Бросив короткую улыбку, Арсений направился к залам библиотеки. — К ответу на Ваши размышления, — отозвался Попов, распахнув тяжелые двери. — Смею предположить, что в одном из сочинений будет ясная точка зрения. Перед взором Антона предстала живописная картина утонченного интерьера. Несколько длинных стеллажей из массива дуба выстроились широкой вереницей с одной стороны огромного помещения. На полках не виднелось ни единой проплешины — все было заставлено книгами в вычурных обложках. По другую сторону зала расположился низкий круглый стол с изящными креслами, ножки которых изогнулись в стиле кабриоль. Свежий запах древесины защекотал нос. — Кажется, собрания относительно моих полотен где-то там, — Арсений оглядел пару полок, чуть сведя брови к переносице. Он приблизился к громадным стеллажам и принялся внимательно изучать корешки книг. Шастун встал совсем рядом, усердно делая вид сосредоточенного на буквах человека. Его основным интересом сейчас являлись далеко не скучные сочинения, а длинные ресницы, выверенные черты лица, аккуратный нос и скулы Попова, что приковывали к себе пытливый взгляд. Арсений едва слышно хмыкнул, переводя внимание на Антона. Волны захлестнули сияющую зелень. Парень, словно смущенный неожиданным откровением через призму глаз, быстро отвернулся, скользнув изящными пальцами вдоль ряда книг. — Вы нашли что-нибудь? — спросил Арсений, задвигая широкую обложку к остальным. — Да, — подхватывая одну из первых попавшихся книг, ответил тот. — «Чувство и чувствительность» — подходит? — Художественный роман к картинам? — Попов приподнял бровь в немом вопросе. — В целом? — В каком смысле, Антон? — Вы читали? — Шастун прошелестел желтыми страницами, всматриваясь в чернильный текст. — Не успел прочесть до конца, но к чему произведение сейчас? — Давайте почитаем вместе? — вдруг выпалил Антон с совершенно невинной улыбкой на лице. Попов нахмурился, а губы немного приоткрылись скорее не от особенного изумления, а от возмущения. Шастун в свойственной манере беспечности пропускал вопросы мимо ушей, желая слышать только ответы на собственные, что неимоверно раздражало. Учитывая предыдущие экспрессивные действия, Арсений не удивился и слетевшему с языка недовольству: — Антон, Вы не ответили ни на один из моих вопросов. Где Ваши банальные манеры? Прошу простить, но Вы явно не стена и можете выражать мнение вполне цельными речами. Шастун в исступлении распахнул глаза, а после несколько игриво прищурился, будто высматривая скрытые смыслы в брошенных фразах. Он расплылся в обольстительной улыбке, прежде чем ответить тихое: — Художественный роман никак не относится к полотнам — я вытащил его случайно, потому что смотрел на Вас. Никаких незримых посылов нет. Просто книга, что зацепила меня, и я бы безумно хотел разделить впечатления с Вами. Резкие откровения впились в громко стучащее сердце, сковывая движения приятной болью. Попов обескураженно замер перед пытливой зеленью Антона. Он врезался в метафорический высокий столб с прелестными кудрями, что открыто повествовал о непозволительных вещах. Стена могла вызвать более болезненные ощущения при соприкосновении со лбом, в отличие от потрясающего человека напротив. — Давайте прочтем, — выдохнул Арсений, мягко касаясь обложки книги в руках Шастуна. — Удобнее сидя в креслах, верно? Он обогнул стройную фигуру, еле ощутимо задев чужое плечо. Грациозно опустившись на алый бархат с заклепками на спинках, Попов закинул ногу на ногу и повернулся к Антону, придвигаясь всем телом к подлокотнику. Желтые страницы с аккуратными буквами залило ярким солнечным светом, а тонкие пальцы очертили их внутреннюю границу, придавив. — Как распределим роли? — едва не перегибаясь всем торсом через подлокотник, он расположил текст между ними. — Думаю, у меня отлично получится передать эмоциональный окрас героев в их репликах, — Попов нарочито высоко вздернул подбородок, после чего коротко рассмеялся. — Арсений, я ни капли не сомневаюсь в Ваших актерских способностях, — Антон поджал розовые губы, скрывая улыбку. В порыве некого смущения он перевел взгляд на первые строки и озвучил нежно-бархатным тоном: — Дэшвуды принадлежали к старинному роду, владевшему в Сассексе большим поместьем, которое носило название Норленд-парк, и в усадьбе, расположенной в самом сердце их обширных угодий, из поколения в поколение вели столь почтенную жизнь, что пользовались среди соседей самой доброй репутацией. Ритмичность его голоса окрасилась в совершенно иной цвет, что невероятным образом контрастировало с книгой, придавая ей удивительную живость. Шастун, словно палитра, делился насыщенными цветами с миром вокруг, озаряя серость подле. Арсений слушал плавную речь и уповал собственным сравнениям в мыслях. Редкие диалоги он отыгрывал великолепно, если брать в расчет то, что чаще это удавалось благодаря немыслимой иронии и комедии. Антон широко улыбался каждому аффективному слову и поддерживал игривый настрой, иногда коверкая слова. Солнце стремительно приближалось к линии горизонта, норовясь скрыться в ближайшие минуты. Время ускользнуло слишком скоро, разочарование от вынужденной разлуки закралось в подкорку сознания. Арсений все так же ярко улыбался, не ощущая ничего, кроме момента невозможно открытых безмолвных взглядов. Шастун вновь скрылся за крохотным окошком фаэтона, бросив теплоту зелени в воды холодного океана. Попов прикусил губу и посмотрел на уже достаточно отдалившихся лошадей. Вернувшись к залам библиотеки, он очертил кожу с золотистыми буквами и открыл страницу с загнутым краешком. Они ушли от начала не так далеко, поэтому Арсений поспешил перечитать предыдущее, дабы понять суть, что затерялась в созерцании кудрей и профиля Антона. Сон настиг рассудок на финишной прямой маленькой цели. Попов расслабил плечи, внимая шуршанию бархата кресла и ожиданиям новой встречи. Странное чувство меж быстро сменяющихся суток и медленного течения секунд рядом с Антоном отозвалось четким трепетом, будто порхающие бабочки затаились где-то в грудной клетке. Очередной непримечательный наряд Шастуна сидел на нем прекрасно: легкий льняной пиджак, белая рубаха, и, отличные от прошлых, светлые брюки, ткань которых походила на хлопок. Все в пределах обыденного, но одна из акцентных деталей костюма не давала покоя излишнему перфекционизму Арсения. Пестрящий красками платок выглядывал из кармашка пиджака. Кажется, там были прорисованы мелкие цветки, что хорошо смотрелись на белоснежном фоне. Проблема была лишь в его небрежном оформлении — кончик своеобразного треугольника смотрел чуть вниз, а сама ткань прибилась к одной из сторон кармашка. Взять бы и разгладить ровно, а после читать свои реплики, которые, к слову, уже на несколько долгих секунд отставали от повествования Антона. Шастун оглядел Арсения нечитаемым взором, подмечая излишнее внимание глаз к платку с фиалками. — Что-то не так? — невозмутимо уточнил Антон. Довольная улыбка пробивалась сквозь фальшивый холод тона. Вопрос продолжал висеть среди спертого воздуха. Сегодня погода выдалась особенно жаркой: солнце пробивалось через стекло и буквально плавило паркет, стеллажи, стол и сердце Арсения, что в замешательстве чувств успело перевернуться сотни раз. Попов поджал губы и посмотрел на слегка насмешливое выражение лица чуть сверху. Вновь невнятные ощущения, которые колеблются от границ потрясающей нежности, смятения и недовольства. — Антон, Ваш платок, — сглотнув, проговорил он, — прелестен, только его нужно поправить, чтобы расположить сих чудные цветы ровно. Арсений показывает примерный ориентир на кармашке своей рубахи. Шастун вникает в наставления, откладывая книгу на столик. Попов вполне доходчиво изъясняется, стараясь сохранять тактичность, а после внимательно следит за действиями Антона. Парень опускает глаза на пиджак и скрупулёзно гладит края, создавая ещё больше нелепых складок. — Так? — совершенно невинно произносит Шастун. Арсений отбрасывает лишние возмущения, поэтому натужено улыбается, не отрываясь от наблюдения. — Чуть растяните в стороны, там словно морщинки, — машинально прикладывая ладонь к собственной груди, командует Попов. Шастун снова промахивается — белоснежный шелк кривится ещё больше, фиалки пропадают меж извилистых зеркал ткани. Арсений устало вздыхает и поднимает глаза к чистоте зелени. — Я могу? — палец несмело дергается в сторону кармашка, а голос звучит робко. — Конечно, — улыбается Антон, подстраиваясь под руки и наклоняясь немного вперед. Попов тянет шелк вверх, устраняя ненавистные складки, аккуратно распределяет рисунок вдоль длины кармашка. Частое дыхание подле челки несколько отвлекает, а быстро вздымающаяся грудная клетка завораживает. Быстрый взгляд на длинную шею, что находится на немыслимо близком расстоянии, стирает неоднозначность, заполняя все внутри трепетом. Наскоро пригладив крошечные неровности, он проводит рукой по низу кармана и останавливает движение, будто прислушиваясь к громкому стуку сердца. Арсений слышит отчетливый удар. Неосознанно вздернув голову, Попов сталкивается с внимательным взором. Спектр разнообразных чувств читается в глазах Антона. Иллюзия отсвета души кажется совсем реальной, такой детальной, живой. В зелени отражаются водопады, тропы и порхающие бабочки, где-то вместо лиан проглядывают целые канаты светлого кружева. В черноте зрачка отражаются фиолетовые лепестки, железные ставни с серебристым налетом, которые обрамлены разнообразными листьями и лозой. Арсений видит, ощущает, чувствует пейзажи… их душ?.. Полного олицетворения каждого? — Ты чувствуешь? — шепчет Попов, не моргая. — Да, — отвечает Антон, опаляя губы горячим дыханием. Шастун мягко укладывает ладонь поверх руки Арсения. Сознание прошибает острой молнией от глухого стука. Антон припадает к губам Попова. Нежность касаний, тягучая медлительность в моменте топит предрассудки. Поцелуй полный трепета и ласки заставляет колени подкоситься. Шастун осторожно сжимает пальцы Арсения. Температура поднимается на пару градусов: то ли от переизбытка чувств, то ли от застоявшегося воздуха и скомканного дыхания между робкими прикосновениями губ. Попов отстраняется, сталкиваясь влажным лбом с Антоном. Хочется сказать так много, но так мало ненужными им сейчас словами. Океан скользит сквозь зелень травы, окутывая приятным теплом, пытается донести смыслы. В странном тумане взгляда все оседает, но не отзывается. — Антон, — совсем сипло начинает Арсений, — прогуляемся в саду, по той тропе? Шастун улыбается, так широко и, как бы сказал Попов раньше, глупо, сейчас думается совершенно иначе — влюбленно. Мурашки осознания бегут по коже. Арсений отрывает руки от груди Антона, переплетая их пальцы. — Мне нужно было тебя поцеловать, чтобы оформить личный билет в другую часть садов? — Нет, — так же глупо-искреннее улыбается он. — Мне нужно было влюбиться, чтобы оформить личный билет в истинное искусство жизни. Дыхание в дыхание. Любовь в любовь.

Иным людям и семи лет не хватит, чтобы хоть сколько-нибудь понять друг друга, иным же и семи дней более чем достаточно.

Джейн Остин. «Чувство и чувствительность»