Не прощайся со мной, Кривицкий.

***

Проводив глазами самого главного пациента — мужа, Ирина закрыла лицо ладонями, махая головой из стороны в сторону. А что теперь дальше делать-то? Как пережить эти часа ожидания? Как и куда идти? Каким еще Богам молиться? Она подошла к окну, которое почему-то не закрыли плотными жалюзи врачи в операционной. То ли забыли, замотались, то ли сделали это в качестве одолжения, специально оставив его без таких ненужных для Павловой препятствий, лишь не нарываться на неуравновешенную надоедливую родственницу. В любом случае она была благодарна. Поправив халат, который вот-вот намеревался сползти по хрупким женский плечам вниз, осторожно, даже нерешительно подошла к окну, в эту же секунду соприкоснувшись взглядами с карими глазами. Эту немыслимую связь между супругами, не способна была разорвать ни операционная, ни окно выходящее на нее. Им обоим было необходимо чувствовать присутствие друг друга, знать, что они нужны друг другу и ощущать неприкосновенную, но огромнейшую поддержку. Блеснув изумрудными, круглыми, словно пуговки, глазами, Павлова лишь рассмеялась, увидев в окне дурацкую рожицу мужа, которую он скорчил. Даже в эти минуты, никак не подходящие для шуток, он хотел видеть улыбку на лице супруги и ее игривые глаза. До самого момента, как анастезиолог отправит Кривицкого к Морфею, Генннадий и Ирина сохраняли зрительный контакт. И нет. Это была вовсе не детская игра в «гляделки». В этой игре не было победивших и проигравших. Были только любящие, до безумия боявшиеся потерять этот контак «игроки». Казалось, если она сейчас уведет взгляд, то больше не увидит. Не сможет увидеть. Как бы не старалась. Поэтому сейчас, как никогда, Павлова старалась разглядеть и сохранить в памяти его каждую эмоцию, каждую идиотскую рожицу, каждую родную запавшую морщинку и ту самую — самую добродушную улыбку. Но как только убедившись, что муж принудительно уснул и готов к операционным вмешательствам, Павлова развернулась спиной, облокотившись о стену рядом с окном, проведя подушечками пальцев по холодному стеклу, оставляя на нем еле видимые следы. Хотелось сейчас лечь рядом с ним и уснуть, исчезнуть на это время, зарыться в песок или вовсе сгинуть в небытие. Но никак не выжидать эти мучительные часы, понимая, что ничем не может помочь или как-либо повлиять на результат работы его сердца. Стоять, как болванчик и просто ждать? Бессмысленно и неправильно. Ехать домой и ждать итог операции по телефону? Неправильно и бессмысленно. Какой-то замкнутый круг… «А помнишь, Егорова, как мы в машине у отца?»

«Ты мне очень дорог, Гена.»

«Глупенькая… я же люблю тебя.»

«Спасибо, что не выбросил на помойку.»

«Я зову тебя… замуж…»

«Это я тебя люблю… и очень сильно!»

Стоило прикрыть на мгновение глаза, как роем пронеслись воспоминания, сводя ее с ума. Истерично массируя виски, Павлова пыталась прийти в себя, борясь с накатывающимися слезами и подступающей панической атакой. «И даже размер мой? Афигеть…»

«Так афигеть — да, или афигеть — нет?»

«Потанцуем?»

«Хочешь стать родственницей?»

«Я пойду…»

«Нет… Боевая подруга»

У Ирины было ощущение, что мучительно медленно, но уверенно сходит с ума. Пелена перед глазами, ужасная пульсация в висках, сердце вырывающееся из груди и мысли, мысли, мысли. Это что? Все? Клиника? Она не знает, сколько еще просидела так у двери, сколько раз был слышен звук дефибриллятора и голос реаниматолога, сколько раз заводили его натерпевшееся «чужое» сердце. Она ушла в себя. В свои мысли. В их общие воспоминания. — Кривицкий, прекрати! — шипела Ирина и слегка била ежедневником по руке мужчины, когда каждый раз тот приятно-щикотно сжимал ее коленку и шептал что-то, от чего щеки наливались свинцом, прямо на всеобщем собрании, среди всех коллег и подчиненных, пока главный объяснял главные цели и задачи на предстоящий месяц. — Геннадий Ильич, ну ты чего как подросток-то, а? Ну люди ж кругом. Отстань. — уже сквозь смешок шептала она, ненароком оглядываясь по сторонам. — Егорова, да кому мы нужны? — смеялся в ответ он, подхватив ее пред истеричное состояние от забавности ситуации, уткнувшись носом в плечо Павловой. — Геннадий Ильич, Ирина Алексеевна, мы вам не мешаем? — Павлова подскочила на месте, побледнев, позеленев, положила руку на грудь и словно девчонка, заикаясь пролепетала, — извините, Игорь Яковлевич, простите. Мы больше не будем.- и села обратно, пряча лицо от стыда и неловкости момента. Как это она — заведующая отделением, жесткая и грозная начальница, которая всегда пеклась за дисциплину, тает от прикосновений мужа и не сдерживаясь, искренне смеется, подрывая даже больше не свой авторитет, а авторитет вышестоящего начальства. Главврач дождавшись полной тишины, развернулся к интерактивной доске и только собрался с мыслями и вспомнил на каком моменте его прервали, хотел продолжить, как за спиной опять услышал шепот и смешки. — Кривицкий! Павлова! Покиньте конференц-зал! — рыкнул со сцены Полонский, переставая сдерживать раздражение и недовольство, и ослабил галстук, впуская больше воздуха в дыхательные пути. Несмотря на дружеское общение вне рабочее время, такое панибратское к себе отношение, еще и при подчиненных, он терпеть не намерен. — каждому по двойке за поведение и родителей в школу! — в пол голоса ляпнул в своей манере Брагин, но мужской баритон было слышно и на сцене. Раздались в унисон смешки, а Брагин театрально спрятал ладонью глаза от гневного всепоглощающего взгляда начальницы. — простите, пожалуйста. — извините. — по очереди кланялись заведующая и челюстно-лицевой хирург, выдвигаясь все ближе к выходу. Выглядело это действительно комично. А остановить новую волну смеха уже было нереально. Точно уж, прям как в школе на уроке, когда нельзя смеяться, учитель ругается, а смеяться хочется еще больше. — после собрания ко мне в кабинет… оба! — последнее Полонский выделил особенно громко, прежде чем нарушители покинули помещение и слегка улыбнувшись, еле слышно буркнул, — пф… голубки! Выбраться из потока собственных мыслей заставила вибрация, уведомляющая о том, что кто-то настойчиво хочет слышать Павлову, раз спустя полминуты не сбрасывает звонок, тянув время до последнего гудка. Приоткрыв тяжелые веки, Ирина взглянула на экран телефона и подняв уголок губ, ответила, — да, Лешка. — предварительно прокашлявшись, прохрипела она то ли от того, что морозит, то ли от того, что три часа молчит и в горле ужасно пересохло. — привет. Операция не закончилась? — неуверенно спросил молодой мужчина. Ирине необязательно было видеть абонента на том проводе, чтобы знать, как он ходит кругами по ее кабинету, от которого она разрешила взять ключ в регистратуре, и чешет недавно подстриженный затылок. Как же ей нравились его отцовские кудри… — ты же знаешь, что я сразу бы позвонила… еще нет, оперируют. — метнувшись к окну, ей пришлось приложить усилия и сщуриться, чтобы увидеть показатели на мониторе. — стабильный… давление и сатурация в норме. — это хорошо… — снова чешет затылок, а она снова поднимает уголки губ, прикрывая веки. Понимая, что тишина затянулась, Алексей снова подал голос, — все ведь хорошо будет. Вы же верите? — конечно… конечно, верю. И ты верь. И молись… — сбрасывая слезу с пушистых ресниц, ответила она. — ну… Ирина Алексеевна, нельзя… нельзя плакать. — удивительно… он знает ее много не мало около двух лет, а так научился считывать мачеху. Ему, как и его отцу, тоже не обязательно было видеть, чтобы знать каждую эмоцию женщины в неопределенный момент. — я не плачу, не говори глупости, — отрезала грозно она, чуть слышно шмыгнув носом. Теперь очередь Лешки поднимать уголки губ, как она минутой ранее. — спасибо… — за что, Леш? — ну, как… за то, что вы рядом с папой и… со мной. — последнее проговорил крайне тихо, сделав перед этим внушительную паузу, задумавшись над значением этих слов. — глупый что ли? — ну так… от осинки не родятся апельсинки, сами говорили, — он, как и Гена, старается хоть как-то отвлечь Ирину и вызвать хоть на мгновение улыбку на бледном лице женщины, которое в последнее время не выдавало ни какие-либо эмоции, становясь все более осунувшимся, выдохшимся, пугающим… — это точно… — он чувствовал, как она искренне улыбнулась, наверное, даже в первые за последнее время, и от этой мысли, какое-то непонятное, но приятное тепло разлилось в его груди. — все, Леш, врач идет. Видимо… — можно я не буду отключаться? Я хочу… хочу все слышать. — перебил он. — хорошо… — проговорила она, опустив дрожащую руку, в которой находился телефон и замерла в ожидании, когда молодой мужчина к ней подошел. На его лице невозможно было прочитать ничего. Но ей не хотелось верить, что он абсолютно равнодушен к его их положению. А он и не был равнодушен. Алексей включил громкую связь и положив телефон на стол, оперся обеими руками об него, тоже замерев в ожидании слов врача «по сердечным делам». В этот момент земля из-под ватных ног ушла у обоих, а в головах рисуются совершенно разные версии того, что произошло за дверью операционной. В момент, когда Ярослав Николаевич уже был готов начать разговор, двери предоперационной открылись и первое, что открылось взору жены челюстно-лицевого хирурга — это кучерявая голова с седыми проблесками самого Геннадия. Подняв полные слез глаза, Павлова первым делом кинулась к хирургу, крепко обхватил его обеими руками. Он успокаивающе похлопал по трясущимся плечам Ирины, и выдохнув с облегчением, оголил белоснежные зубы, растянув губы в широкой, довольной улыбке. Лешка опять же понял все без слов, и не скрывая эмоции закричал так, что из динамиков доносилось не только до Ирины и Ярослава, но казалось, что и до Кривицкого старшего. — извините… — отпрянула от врача Павлова и протягивая вперед телефон, стряхнула свободной рукой слезы, — сын… наш… Лешка. — врач понимающе кивнул. «Сын… наш…» — пронеслись эхом неожиданные для Леши слова мачехи, вызвав самую наилепейшую улыбку на лице молодого человека. За два года, Павлова назвала так пасынка только второй раз. Хотя… так четко и осознанно, в первый. До этого, брошенная фраза «моя… сынок» в первый день их нелепого знакомства, не означала ничего, кроме привычной язвительности и раздражения. Он знал, что Ирина не могла сейчас оговориться или же произнести это с другим смыслом. В этот раз все сложилось как никогда правильно. Она давно не относилась к Алексею, как к просто подчиненному и сыну своего мужа. Лешка стал для нее близким человеком, членом семьи, еще одним своим ребенком, в которого она вкладывала всю накопившуюся, нерастраченную любовь и заботу. Только не совсем умела это делать. Каждое замечание, выговор, шутка — это все было только из любви и заботы. — я перезвоню. — поднеся телефон к уху, пролепетала она с той радостью в голосе, которую с момента госпитализации отца, не слышал ни он, ни кто-либо другой. Но Кривицкий-младший ничего не ответив, просто положил трубку и выбежав из кабинета, прокричал что-то нечленораздельное и сделал сальто прям перед носом Фаины. — я Вас поздравляю, Ирина Алексеевна. — проводив взглядом каталку, заезжавшую в палату реанимации, врач обернулся обратно к жене пациента. — несмотря на две остановки, операция прошла успешно. Состояние Геннадия Ильича тяжелое, но стабильное. Он у вас молодец. Будем следить за динамикой, не хочу, конечно, давать заранее какие-либо прогнозы, но я уверен, что они более чем, благоприятные. — спасибо… спасибо, что спасли его. — на здоровье. Ваша заслуга тоже есть в этом. Ради Вас он очень старался вернуться. А это дорого стоит. — сделав паузу, мужчина продолжил, — знаете, в чем самый главный успех удачной операции? — женщина в своей манере вздернула бровь и продолжала заинтересованно слушать, вслушиваясь в каждое слово Ярослава, — В желании пациента. Даже самые плачевные прогнозы и диагнозы не способны отнять шанс, если верить. И если верят, вселяют надежду и ждут. А все благодаря любви. К жизни и к любимому человеку… — Ирина кивнув головой, улыбнулась, уводя взгляд, казалось бы еще совсем недавно, потухших изумрудных глаз, куда-то в сторону. — я… понимаю, что… но… — можно. — одобряюще кивнул он в сторону палаты Геннадия, не дожидаясь, когда Павлова задаст тот самый частозадаваемый вопрос. — Геннадий Ильич скоро должен прийти в себя. Влетев в палату мужа, Ира резко остановилась, будто бы ноги, как два года назад, полностью потеряли свою функциональность. Проморгавшись, она сделала шаг вперед. Геннадий Ильич, лежавший в метре от нее, еще не успел прийти в себя. Увидев бледного супруга, его истерзанную за время всех исследований, ровно вздымающуюся грудь, перевязку на месте старого-нового шрама, трубки и датчики, сама не заметив того, горько заплакала навзрыд, закрывая рот обеими ладонями. Это были даже не слезы радости, это были слезы облегчения. Словно вместе со слезами ее тело и душу освободил самый тяжелый в ее жизни груз. Бросившись к прохладному телу, она аккуратно взяла руку мужчины в свои ладони, зарываясь носом куда-то в висок мужа, вдыхая до боли родной запах. Время им было неподвластно. Бог знает, сколько бы она еще так просидела, если бы рука Кривицкого слабо в ответ не сжала ее ладонь. — Гена… — отстранившись, Ирина создала небольшую дистанцию, и сфокусировав свой взгляд на лице мужчины, подскочила. Но слабая хватка, не отпускающая ее руку, не дала ей этого сделать. — сейчас… я врача позову. — мм… — скорчился Геннадий, прикрыв глаза. — что? Что такое? Тебе плохо? — глаза снова стали наполняться соленой жидкостью. — Егорова… — да, да… что? — Павлова обеспокоено кидала взгляд то на монитор, то обратно на мужа. — я… я так хочу Апероль. — блаженно улыбнулся он, медленно качая голову из стороны в сторону. — Гена! Ну ты и… балбес, а! Я чуть сознание тут не потеряла на месте! — тихо возмущалась она, и сдавшись рассмеялась в унисон с ним. — у нас… получилось? — конечно, конечно получилось. — мягко ответила она, положив голову на грудь Геннадия, вслушиваясь в ровный, размеренный ритм сердца, которое теперь всегда, несмотря ни на что, будет таким же ровным и успокаивающим. В момент, когда Геннадий дважды стоял над пропастью между жизнью и смертью, прям как показывают в кино, посмотрел «фильм» о своей жизни. Он, безусловно, достойно прожил свою жизнь, сделал много хорошего: звания, карьера, рождение детей. В общем, не стыдно умирать, говоря о том, что столько не успел, столько не исправил… Было много побед, достаточно поражений, но как оказалось, главная его победа в жизни — это его жена, его боевая подруга, его отрада, его вечно молодая и красивая, но до жути несносная Егорова. Увидев в своем «фильме» ее, он понял, что есть еще одно незаконченное дело, ради которого нужно обязательно вернуться, как бы крепко его за плечо не держала костлявая рука смерти. Ведь он не может опять ее бросить. И он вернулся, клянясь самому себе, что будет рядом, как говорится и в болезни, и в здравии, до последнего вздоха, держа за руку, пока смерть не разлучит их. И он сдержит данную себе клятву. Он будет с ней до конца. И неважно, сколько ему отведено просыпаться раньше и любоваться спящей женой, сколько готовить ее любимые блинчики и приносить завтрак в постель, сколько терпеть ее иной раз невыносимые выходки и ждать, когда она закончит свой отчет, опаздывать на работу из-за утренних нежностей в постели и сколько раз услышать из ее уст особенно значимое «я тебя люблю» .Абсолютно не важно…

***