Кошмарные страсти

      Искомая мной пегаска стояла на краю кормы на задних ногах, передними копытцами опираясь о невысокий бортик. В свете фонаря, висящего на стенке палубной надстройки, сияние коего очерчивало её подтянутую фигуру, пусть и скрытую под облегающим комбинезоном, без труда можно было разглядеть тщательно уложенные перья на прижатых к спине крыльях, пряди развевающихся на ветру огненных гривы и хвоста… ну и оценить напряжённые мышцы.       «Она красива. Очень красива. Не так, как Каденс или единорожки из высшего общества, старающиеся подчеркнуть свою утончённость и изящество. Её красота более… дикая? Хотя, правильнее было бы назвать её агрессивной», — не то чтобы я раньше этого не замечал, но именно сейчас, когда в душе Спитфайр буквально бушевал пожар разнонаправленных эмоций, которые скрывались ею под маской профессионализма (прививаемой всем Вандерболтам, вынужденным улыбаться публике и демонстрировать внешнюю уверенность в любой ситуации), для меня она расцвела во всём великолепии.       …Вряд ли многие жеребцы на моём месте сумели оценить красоту кобылки, готовой взорваться от гнева, обиды, разочарования, стыда и сожаления. Впрочем, справедливости ради замечу, что и прежний Блюблад, ставший мной после слияния с ночным кошмаром… с высокой долей вероятности предпочёл бы не связываться с неуравновешенной летуньей. В конце концов пегасы — народ вспыльчивый, из-за чего они не редко следуют голосу эмоций, а не разума.       «Вспыльчивость и легкомыслие; высокомерие и расчётливость; упрямство и медлительность. Пожалуй, о каждой из рас пони можно сказать что-то «хорошее», — усмехнувшись уголками рта под звук толкающих дирижабль пропеллеров, скрывающий мои шаги по деревянному настилу, приближаюсь к Спитфайр слева, чтобы при помощи телекинеза накинуть ей на спину свой тёмно-синий плащ.       — …Блюблад? — вздрогнув и резко повернув голову, чтобы увидеть мою нескромную персону, красующуюся белоснежной шерстью и растрёпанной золотистой гривой, слишком глубоко ушедшая в себя летунья слегка расслабилась. — Зачем…?       — Пришёл убедиться, что ты не околеешь и не вывалишься за борт, — отвечаю с совершенно серьёзным видом, а приблизившись к бортику вплотную — усаживаюсь прямо на деревянный настил и кладу левую переднюю ногу на верхний край ограды. — Мне будет очень обидно, если одна из моих спутниц заболеет… или вовсе пропадёт без вести. И это в первый день путешествия!       — Я — пегас, — отступив от края палубы, встав на все четыре копыта, парировала мои доводы собеседница. — Мы привычны к холоду. И даже если я вдруг вывалюсь за борт — смогу вернуться на собственных крыльях. Так что — тебе это нужнее.       С последними словами моя подчинённая скинула с себя плащ и протянула его мне. Впрочем, брать элемент гардероба я не спешил, чем вызвал недовольное выражение на мордочке огненной пони.       «Знала бы ты, что я могу заболеть либо осознанно постаравшись, либо истощив запас магии. А ведь он и до объединения с кошмаром был внушительным», — опустив взгляд с мордочки пегаски на обтянутую тканью комбинезона грудь, украшенную символикой Вандерболтов, отмечаю внушающие уважение мышцы спортсменки, после чего изображаю на морде удивление.       — О! А я и не заметил, — приложив правое переднее копыто к подбородку, с максимально задумчивым видом спрашиваю: — И как я это упустил?       …Уроки анатомии и физиологии учат, что у земнопони в среднем более развиты мышцы торса и ног, из-за чего они физически сильнее и тяжелее равного ростом единорога или пегаса. Обладатели спирального отростка во лбу более стройные, что требует от нас больших усилий для тренировок тела, чтобы хотя бы приблизиться к возможностям тех, кто не обладает инструментом для сложных магических манипуляций или крыльями. В свою очередь летуны отличаются как более лёгким скелетом, меньшим средним ростом, наличием дополнительных мышц, из-за которых их грудь кажется более полной.       — Блюблад, надень плащ, — потребовала Спитфайр, буквально ткнув мне под нос этот элемент гардероба.       — Неужели ты столь грубо отвергнешь мой подарок от чистого сердца? — иронично выгибаю брови, затем вздыхаю и трагично добавляю: — Как это жестоко к благородному порыву моей души.       — Ваше высочество, в отличие от меня вы, действительно, можете заболеть, — продолжила настаивать огненная пегаска, в эмоциях которой явно поубавилось негативных эмоций в сторону отца, а вот раздражение в мой адрес появилось.       — Не хочу, — сложив передние ноги на груди, развернувшись всем телом к собеседнице, капризно поджимаю губы. — Назло всем заболею. Вот!       Крылатая кобылка закатила глаза, вдохнула и выдохнула, затем опустила взгляд на плащ и решительно кивнула. После этого она стремительно шагнула вперёд, встала на задние ноги и, подхватив ткань обоими передними копытцами, закинула её мне на спину… но не успела застегнуть защёлку из-за того, что оказалась обхвачена кольцом моих передних ног, обвившихся вокруг талии.       — Ммм… А ты горячая, — замечаю вслух, прижав летунью к себе, из-за чего она неосознанно обхватила меня за шею и распахнула крылья. — Со стороны, наверное, мы смотримся романтично.       — Отпусти, — почти прорычала спортсменка, а после короткой паузы добавила: — Пожалуйста.       — Нет, — отвечаю с наглой усмешкой, прекрасно понимая, что хожу по грани. — И вообще… я — принц. Что хочу, то и ворочу.       — А если принцесса Каденс узнает, что её жеребец пристаёт к другим кобылам, при этом нагло распуская копыта? — прищурилась собеседница, изобразив на мордочке добрый оскал (кому-то другому, наверное, она уже врезала бы).       — Когда это такое было? — изумлённо выгибаю брови. — Я ещё ничего такого не делал.       — Ничто не мешает мне немного приукрасить… Что значит «пока»?! — возмутилась Спитфайр, вызвав у меня негромкий смех, после чего я всё же её отпустил, пусть и не без сожаления. — Блюблад, ты только что признался, что собираешься изменять своей особенной пони?       Дождавшись, пока огненная пегаска отстраниться, в процессе всё же застегнув на мне плащ, одариваю её снисходительным выражением морды. Однако, прежде чем она сказала что-то ещё, я вскинул правое переднее копыто в останавливающем жесте и заговорил:       — У нас с Каденс полностью доверительные, открытые отношения. Ты же не думаешь, что пока меня нет в Кантерлоте, да и вообще в Эквестрии, она будет сидеть во дворце и томно вздыхать над моим портретом? Скажу даже более того: перед нашим отлётом она призналась, что собирается обратить внимание на одного жеребца.       — И ты настолько просто об этом говоришь? — то ли шокированно, то ли возмущённо, то ли недоверчиво спросила кобылка, широко распахнув глаза и прижав уши к голове.       — Ну, я тебе доверяю и считаю, что ты не станешь распускать об этом слухи, — развожу передними ногами, а затем прищуриваюсь и уточняю: — Ты же не станешь?       — Конечно, «нет», — вскинулась подчинённая, но тут же вернулась к прежней теме: — Ты знаешь, что твоя кобылка собирается… и так спокойно об этом говоришь? Это же…       — Неправильно? Мерзко? Подло? — усмехнувшись, поднимаюсь на все четыре ноги и, приблизившись к рефлекторно отшагнувшей летунье, наклоняю голову, чтобы наши глаза находились на одном уровне. — Почему? Только не говори, что: «Так не принято». Я знаю о существовании нескольких закрытых клубов, не только среди аристократов, куда пони ходят обмениваться партнёрами, чтобы разнообразить семейную жизнь. Так чем же желание принцессы любви, с которой мы ещё ни разу не делили постель, хуже?       — Я не… Вы ещё не спали вместе? — вновь изумилась огненная пегаска, тут же вскидывая копыто в останавливающем жесте. — Не отвечай. Мне это знать не нужно.       — Спитфайр, вместе мы разве что спали, — отвечаю с улыбкой, игнорируя её просьбы, затем возвращаю себе спокойное выражение и с лёгкой снисходительностью спрашиваю: — Почему многие пони, едва им удаётся с кем-то… обменяться жидкостями… начинают считать партнёра своим? Или скажешь, что ни сама, ни одна из твоих подруг ни разу не занималась сексом, чтобы на утро расстаться без взаимных претензий?       — …Нет, — потемнев мордочкой и отведя взгляд, ответила крылатая кобылка, при этом не спеша уточнять, что именно имеет в виду. — Блюблад, меня и Флитфут взяли с собой… не как охрану. Верно?       Поза собеседницы стала напряжённой и настороженной, в глазах плескались подозрение, опаска и надежда на то, что она ошиблась в своих выводах. Однако же в то же самое время в её сознании можно было прочитать готовность услышать неприятную правду, как и получить брошенное в морду оскорбление. Всё же за свою жизнь ей довелось перенести немало, чтобы избавиться от наивности…       «Хочу», — вспыхнула в голове яркая мысль, эхом отозвавшаяся в обеих частях моей души.       — Хочешь правду? — чуть наклоняю голову на бок, получая в ответ короткий кивок и поджатые губы, на которых в тусклом свете единственного осветителя видны следы зубов (возможно, что до моего прихода она плакала). — Вас предложили взять мои друзья, так как гиппогрифы — несколько высокомерно относятся ко всем, кто не обладает крыльями. Ты и Флитфут, как мне кажется, достаточно боевитые пони, чтобы в случае чего поставить на место парочку наглецов.       — И… никаких дополнительных обязательств? — вскинула одну бровь Спитфайр.       — Я буду совсем не против, если ты решишь переселиться в мою каюту, — отвечаю невозмутимо, но прежде чем огненная пегаска вспыхнула, добавляю твёрдо: — Я не собираюсь тебя принуждать, как и мстить за отказ. В случае согласия же не жди, что тебя начнут протаскивать по службе, чтобы поставить на высокую должность… Впрочем, мне кажется, что ты сама всего добьёшься.       — Пф-ф… Ты умеешь уговаривать кобылок, — с явным облегчением, смущением, весельем и возмущением фыркнула летунья. — И уж через постель я точно не собираюсь получать повышение.       — Я — профессионал, — сделав вид, что принял комплимент за чистую монету, выпрямляюсь в полный рост и добавляю: — А вообще, копыта меня сюда привели совсем не для того, чтобы обсуждать мою личную жизнь.       — И зачем же тогда? — взмахнув крыльями, спортсменка переступила передними ногами, всем видом демонстрируя ожидание очередного откровения.       — Чтобы обсудить твою личную жизнь, разумеется, — констатирую тоном, будто говорю о чём-то очевидном. — Хотя, правильнее назвать её — семейной жизнью.       — Тут нечего обсуждать: моя жизнь сконцентрирована вокруг карьеры и редких развлечений… вроде вечеринки выпускников, — отозвалась Спитфайр, негромко хмыкнув и посмотрев куда-то в сторону от меня. — Нам не пора уже расходиться?       — Неужели ты… сбегаешь? — изображаю удивление на морде.       — Вот ещё, — огненная пегаска фыркнула, сверкнув глазами, а потом постаралась отшутиться. — Просто я забочусь о принце, который отправился в соседнее государство вовсе не развлекаться. Как ты будешь исполнять свои обязанности, оказавшись усталым?       — О… Я готов принести эту жертву, — изображаю голосом одухотворённое выражение, чтобы тут же стать серьёзным: — Спитфайр, я хочу поговорить о твоих отношениях с отцом.       — Нет никаких отношений, — ощетинилась летунья, но, тут же спохватившись, постаралась продолжить более спокойно: — Мы с ним не виделись много лет, и я буду рада, если не увидимся столько же.       «Что же ты на него столь остро реагируешь?», — промелькнула в моей голове мысль, никак не отразившаяся на морде.       — Спитфайр, я бы мог начать убеждать тебя в том, что это неправильно; в том, что вы — семья, и можете решить все проблемы, которые между вами возникли, ради чего стоит просто поговорить… — говоря это голосом показываю, насколько скептично отношусь к данным речам, одновременно с тем жестом правой передней ноги прося помолчать крылатую кобылу, что явно имеет пару язвительных реплик в ответ. — Ещё я бы мог сказать, что не помню своих родителей и многое бы отдал, чтобы обмолвиться с ними парой слов: всё же тётушка — хорошая пони и мудрая правительница, но на семью ей времени попросту не хватает. Гхм… Ты этого не слышала. Ясно?       — М… да, — на секунду растерявшись (всё же не каждый день слышишь от принца, как он пусть и в мягкой форме, но осуждает Селестию). — Блюблад, зачем тебе это? Да, у нас с Фаерболлом есть… разногласия. Но это наше дело.       «Признание проблемы — первый шаг к её разрешению. Жаль, что эта дорога состоит вовсе не из двух шагов», — мысленно усмехнувшись маленькому успеху, одариваю летунью снисходительным и скептическим взглядом, отчего она буквально полыхнула смущением и раздражением, вторым маскируя первое.       — Дорогая Спитфайр, если бы дело касалось только вас двоих — я бы прошёл мимо, и позволил всему идти своим чередом, — подавшись вперёд, приставляю левое переднее копыто к груди собеседницы, буквально нависая над ней. — Но здесь и сейчас мы находимся в одной лодке. А ещё — мы направляемся в государство враждебно настроенных гиппогрифов, некоторые из которых с удовольствием воспользуются любыми разногласиями, чтобы сорвать переговоры и создать нам побольше трудностей. В таких условиях мы не имеем права на эгоизм, Спитфайр. Ты согласна со мной?       — …Да, — после короткой паузы отозвалась крылатая кобыла, как и её отец (что иронично… на мой взгляд), крайне серьёзно относящаяся к своим обязанностям. — Мои личные отношения никак не помешают переговорам. Ты можешь оставить меня на корабле, если сомневаешься…       — И зачем я тогда тебя брал с собой? Что я говорил о предвзятости к бескрылым?! — отстранившись от собеседницы, вздыхаю и добавляю хмурым тоном: — Капитана я тоже оставить на дирижабле не могу. Он должен будет присутствовать как минимум на всех официальных мероприятиях как офицер воздушных сил Эквестрии. Ты и Флитфут — мои личные сопровождающие, исполняющие роль охраны… и именно вас я выставлю перед собой, если какой-нибудь гиппогриф вдруг решит распушить перья и вызовет «грязедавов» на лётное соревнование. Нет, подруга, их не смутит отсутствие у меня крыльев.       Последние мои слова были произнесены с доброй усмешкой, на что летунья нахмурилась.       — Я поняла, — наконец выдохнула огненная пегаска. — И о чём ты хочешь поговорить? Думаешь, простой разговор поможет…?       «И снова я слышу вызов в твоём голосе, как и желание отрицать саму возможность примирения. Как же хорошо, что я — принц, а потому ты не можешь взять и уйти. Несмотря на дружеские отношения — субординация делает своё дело», — не будь между нами разрыва в статусе, то я вёл бы себя иначе, но это потребовало бы больше времени для видимого результата, да и не гарантировало бы никакого успеха.       — Я не семейный психолог, да и никогда не стремился им стать, — потерев подбородок запястьем правой передней ноги, решительным голосом продолжаю: — Но моё образование захватывало и эту область. Некоторые трюки даже были применены к себе. А так как никого более подходящего нет, Спитфайр, я настойчиво предлагаю провести хотя бы один сеанс… прямо сейчас. Что скажешь?       — Склоняюсь пред вашей мудростью, ваше высочество, — стараясь не выходить за рамки вежливости, но при этом желая меня уязвить, насквозь формальным тоном отозвалась крылатая кобылка.       — Ты ранишь меня в самое сердце. А ведь я думал — мы друзья, — состраиваю печальную морду, чтобы уловить вспышку смущения, вины, досады и раздражения. — Идём.       Не дожидаясь ответа, направляюсь к спуску на одну из жилых палуб, выделенную как раз для меня и моей свиты. Пандус, достаточно широкий, дабы рядом шагали двое пони, не задевающие стены и друг друга плечами, находился в надстройке, закрываемой двойными дверями из дерева, украшенного затейливой резьбой и золотистым лаком.       Дробный цокот копытц летуньи стих, едва мы шагнули на красный ковёр, украшенный похожими на лозы золотыми узорами, тянущимися вдоль стен с дверями, ведущими в комфортабельные каюты. В свете искусственных осветителей ярко поблёскивали позолота, картины из цветного бисера, висящие в массивных рамках, дверные кольца на открывающихся во внутрь створках. В воздухе пахло лавандой, а благодаря хорошей изоляции звуков — шум пропеллеров остался где-то позади.       Мои покои располагались в конце коридора, за двустворчатыми дверями с изображением солнца, разделяющегося на две половинки и занимали собой носовую часть дирижабля. Как несложно догадаться — предназначались они для тётушки Селестии, но в виду её отсутствия, самые шикарные апартаменты оказались в моём полном распоряжении.       Сразу за дверями нас встретила своеобразная прихожая, застеленная зелёным ковром, с портретом белой аликорницы на левой стене и зеркалом на правой. Тут же находились подушки для сидения, на случай визита каких-нибудь советников-просителей, коих тётушка не могла принять сразу. За вторыми двойными дверями уже расположилась гостиная, имеющая причудливую форму: её можно было разделить на прямоугольник с дверями в боковых стенах и треугольник с панорамными окнами, прозрачными только изнутри.       «Чайный столик, светильники на стенах, толстый ковёр под ногами… Просто, но выглядит богато. Селестия, в отличие от многих аристократов, в своих комнатах предпочитает уют, а не роскошь. Впрочем, знают об этом только те, кто хотя бы раз приходили к ней на личную территорию», — отметив взглядом наличие небольшого шкафчика с деревянным чайным сервизом (и серебристым чайничком), позволяю себе лёгкую улыбку и поворачиваю ко входу в спальню, находящуюся слева.       — Блюблад, если это какая-то игра… — скрывая нервозность, в очередной раз продемонстрировала недовольство летунья, во всю пользуясь нашими дружескими отношениями.       — Гарантирую — тебе понравится, — отвечаю насмешливо, не глядя на собеседницу. — В ином случае — фирма вернёт деньги. Подожди здесь.       — Пф, — фыркнула крылатая пони, но больше ничего не сказала.       Мне понадобилось меньше минуты, чтобы взять подушку с длинной и широкой кровати, занимающей почти всё пространство не такой уж и маленькой комнаты, дабы затем применить к ней заклинание трансформации формы. В результате в моём телекинетическом поле оказался плотный толстый валик, по сути своей являющийся дубинкой из ткани и перьев.       «Цени, на какие жертвы я ради тебя иду», — возвращаюсь в гостиную и опускаю свою ношу перед удивлённой подчинённой, что вскинула брови и устремила на своего принца недоумевающий взгляд.       — Этим ты можешь меня бить, если на то появится желание, — поясняю, пожав плечами, тут же применяю на себя заклинание иллюзии и усаживаюсь на пол перед собеседницей. — А теперь, Спитфайр, у тебя есть шанс высказать всё, что накипело. Обещаю, что ничто не выйдет за стены этого помещения. Просто представь, что я — Фаерболл.       — Это… Это… Это глупо, — наконец выразила свои мысли огненная пегаска, даже притопнув правым передним копытцем по ковру. — Как подобное, вообще, может помочь?       «Пегасы бывают упрямыми не меньше, чем земнопони. Может быть, подтолкнуть её… самую чуточку?», — обдумав эту идею, прихожу к выводу, что в таком случае мог бы вовсе не возиться, а приложить и отца, и дочь магией, тем самым лишая себя удовольствия «честной» победы.       — Дорогая, я бы мог прочитать долгую речь, но не буду, — старательно подражая голосу капитана и его интонациям, обращаюсь к летунье, уши коей дёрнулись, а на скулах заиграли желваки. — Просто поверь, что так надо.       — Ладно, — крылатая кобылка прикрыла глаза, шумно вдохнула, вновь устремила на меня острый взгляд. — Хочешь, чтобы я высказала всё? Тогда слушай…       …       «Я не хотела этого делать, но ты сам напросился, Блюблад. Какие бы игры ты ни затеял, но уверяю тебя, результат тебе не понравится», — мысленно пообещала Вандерболт, начав осознанно себя накручивать, распаляя ранее сдерживаемые эмоции.       — Ты — некудышный муж, которого никогда не было рядом с женой в трудные моменты… и отвратительный отец, не пожелавший изменить своих привычек после рождения жеребёнка, — ткнув копытцем в сторону жеребца, маскирующегося под красного пегаса, заявила Спитфайр, всё ещё пытающаяся перебороть какое-то внутреннее сопротивление, не позволяющее сделать то, чего от неё хотел принц (умом понимать, что член королевской семьи это простит — одно, но вот принять душой — совершенно другое).       — У меня был долг перед Эквестрией, — удивительно точно пародируя Фаерболла, пусть они и не разговаривали толком много лет, из-за чего воспоминания оказались подёрнуты дымкой забытия, отозвался скрытый иллюзией единорог. — Кроме того, я должен был обеспечивать семью.       Слова, произнесённые вызывающим раздражение и гнев голосом, подействовали неожиданно сильно, заставив молодую пони вскинуться.       — Всё моё жеребячество мама полностью обеспечивала нас! — Спитфайр впилась взглядом в знакомые, когда-то такие родные черты образа жеребца, каждый прилёт которого становился для неё праздником, что устраивала Спитфорс для своей дочери специально, ради чего готовила семейный банкет и вечера с играми, историями, подарками. — Его…       — Гхм, — кашлянул «капитан», напоминая об этой глупой игре, вызвав у собеседницы недовольный фырк и раздражённое подёргивание ухом.       — Тебя никогда не было рядом, — всё же поправилась огненная пегаска. — Когда я впервые полетела — меня поздравляла только мама; когда я впервые подралась с одноклассницей — меня отчитывала и утешала мама; когда я получила свою кьютимарку — мама устроила вечеринку для всех моих подруг!..       Если летунья начинала говорить более или менее спокойно, то к последним словам незаметно для самой себя сорвалась на настоящий крик, чувствуя как на глазах появляются злые слёзы, что так и не пролились на явно дорогой ковёр из-за с силой зажмуренных век. В голове вновь всплыли казалось бы похороненные воспоминания о таких далёких, но счастливых годах, когда слова «Твой отец выполняет свой долг и защищает Эквестрию» вызывали не злость и смех, а искреннюю гордость.       — Я не мог бросить свою службу, — подливая масла в огонь, полыхающий в душе крылатой кобылки, прозвучал терпеливый голос пегаса в тишине комнаты.       — Разумеется, не мог: это же так важно — издеваться над новичками в пограничной страже, — вырвались изо рта ядовитые слова. — А ведь я всем хвасталась о том, какой у меня крутой отец! Рассказывала, что когда он прилетит домой в очередной свой отпуск — мы отправимся в Кантерлот, Мэйнхеттен, Лас-Пегасус, Эпплвуд и другие места, где будем вместе веселиться… Но знаешь, что? Ни хуфа твоей заслуги в этом не было! Все эти путешествия целиком планировала мама; каждый мой праздник, связанный с твоим очередным коротким визитом домой, планировала мама, чтобы я искренне радовалась и ждала каждой нашей новой встречи! И я бы этого даже не поняла, если бы ты, «благородный и доблестный защитник Эквестрии», когда она сгорела, как свечка у меня на глазах, не показал свою истинную сущность эгоистичного, самовлюблённого урода!       Тяжёлое дыхание вырывалось из раздувающихся ноздрей, крылья распахнулись во всю ширь, хвост яростно хлестал по бокам, а глаза впились в до боли знакомые черты морды, с которой смотрели спокойные и понимающие глаза. Из-за этого Вандерболт почувствовала себя той самой кобылкой, которой она была до поступления в академию; которую можно было пристыдить и заставить замолчать одним лишь суровым видом… и это разозлило её намного сильнее.       — Ты думаешь, что тебе было плохо? Считаешь, что один страдал и тосковал? — Спитфайр скривилась, сделала шаг вперёд и, приблизившись к морде отца, буквально выплюнула следующие слова: — Я в один миг потеряла всё, что любила! Пони, которая была для меня всем этим миром, исчезла, и я не знала, что мне делать! И в это время отец, который казался самим воплощением понячьего благородства, взял и сбежал, трусливо поджав хвост… Знаешь, как горько было чувствовать второе крушение мира к ряду? А ведь я так радовалась, когда ты перешёл из пограничной стражи в воздушные силы. Я даже думала, что мы наконец-то сможем проводить вместе больше времени… и каждый день превратится в настоящий праздник. А потом мне пришлось жить то у дальней родни, то у подруг мамы, чувствуя себя каким-то никому не нужным домашним щенком, о котором заботятся потому, что так положено. И твои хвостовы подарки на дни рождения, как насмешка над всем тем, что было раньше…       Горечь, разлившаяся в груди, заставила сделать паузу и сглотнуть, чтобы всхлипом не выдать свою слабость, но в следующий миг злость вернулась и слова полились новым полноводным потоком:       — Однажды, сидя перед камином в Ночь Согревающего Очага, я решила, что добьюсь успеха сама; я решила, что стану такой же сильной, как мама… и даже сильнее её; я пообещала себе, что никогда не буду такой же слабой, трусливой и лживой лицемеркой, как ты! У меня будет настоящая, а не дутая слава; верные друзья, готовые поддержать и в минуты радости, и во время тяжёлых испытаний; любящий жеребец и много жеребят, о которых мы вместе будем заботиться, растить и учить их, чтобы не пропустить ни одного важного момента в жизни. И мы будем счастливы все вместе! Слышишь? СЧАСТЛИВЫ!!!       Слова «Без тебя» повисли в воздухе, так и не произнесённые вслух, но их вес ощущался почти физически, из-за чего на душе становилось одновременно легко и тяжело.       Казалось, что этот монолог забрал у неё все силы и отнял дыхание, заставив профессиональную спортсменку задыхаться, а её ноги мелко дрожать. Однако же следующая фраза Фаерболла прозвучала, будто гонг на ринге копытопашного боя:       — Спитфорс гордилась бы тем, какой ты выросла.       — Не смей! — резкий удар в морду удался на заглядение, заставив голову красного пегаса дёрнуться в сторону. — Ты меня не знаешь; ты её не знаешь; ты…       В этот момент сквозь пелену эмоций наконец пробилось воспоминание, что всё происходящее — глупая игра, придуманная самоуверенным высокомерным единорогом. А следом за этим пришло осознание, кого именно она ударила… причём совсем не подушкой.       — Я… — в горле встал комок, из глубины души всколыхнулся страх, а задние ноги наконец-то подкосились, заставляя упасть на круп. — Я не хотела… Это…       — Всё хорошо, Спитфайр, — голосом красного пегаса произнёс жеребец, шагнул вплотную и обнял не имеющую никаких физических и моральных сил сопротивляться огненную пегаску, прижимая её к груди. — Ты ни в чём не виновата. Теперь всё будет хорошо.       Летунья многое могла на это сказать, но мягкий голос отца, крепкие, но осторожные объятья, тёплый мех на груди, в которую она уткнулась мордочкой, сработали против неё. В результате пони сама не заметила, как начала тихо плакать, а затем и вовсе зарыдала в голос…