Кошмарные страсти

      «Какая досада», — эта мысль крутилась в моей голове с момента разговора сперва с чёрной единорожкой, а затем и красным пегасом, фонящим унынием, усталостью, апатией.       …Нужно быть настоящим извращенцем, чтобы получать от столь тусклых эмоций удовольствие, но мне достоверно известно, что среди кошмаров есть такие «гурманы» (а один из них вовсе достиг уровня Аку). Нет, во времена бытия низшим мне приходилось разыгрывать и сценки, в которых сновидцы погружались в уныние, но тогда каждая капля энергии была на счету, а потому привередничать не следовало, да и вкус оставался далеко вторичным. Теперь же, когда моё существование поддерживается живым телом, а эфирная материя используется в основном для увеличения могущества… видеть, как ломаются интересные разумные, неприятно.       «И всё же хорошо иметь полноценную душу с материальной оболочкой. Столько ярких ощущений, так много возможностей. Не удивительно, что Найтмер покусилось на принцессу Луну. Настоящий аликорн в этом плане должен обходить меня нынешнего на голову. Мне почти жаль, что от него придётся избавиться: одного Аку как угрозы для моего существования уже более чем достаточно. Этот же реликтовый монстр порушит обе системы, созданные в обоих мирах. Подчиняться же кому-то, как и отдавать свою собственность…», — усилием воли пришлось скрыть эти мысли в глубине собственного разума, чтобы они не отвлекали меня от событий в реальном мире.       — С-самоубийство? — голос Спитфайр, продолжающей сидеть на мели спиной ко мне, развернув торс и повернув голову в мою сторону, звучал с явным недоумением и внутренним отрицанием, покалывающим мой язык словно вяжущая хурма (своеобразное ощущение, которое не идёт ни в какое сравнение с обычным фонтаном эмоций от этой кобылки). — О чём ты… ваше высочество?       «Путается в том, как ко мне обращаться. Это было бы даже мило… в другой ситуации. Фловер-Фловер, как ты могла это допустить?», — мысли вернулись к чёрной единорожке, которая лучилась самодовольством до того момента как рассказала подробности минувшей ночи, чем подпортила настроение уже мне.       Разочарован ли я в Шэдоу? В общем-то — нет: ведь она сделала именно то, о чём её попросили, пусть и проявила излишнюю инициативу. Мои эмоции к ней правильнее будет назвать досадой, так как она не оправдала высоких ожиданий, хотя и умом, и сообразительностью не обделена. Тут уж впору сердиться на себя за то, что дал слишком размытые инструкции, при этом не описав желаемого результата.       «Будет мне урок на будущее. Единорожка же заслужила свою награду в полном объёме», — все эти мысли пронеслись в моей голове за мгновения, никак не отразившись на морде или во взгляде, остающихся отстранёнными и холодными.       — Капитан Фаерболл, насколько мне известно, был крайне подавлен ночным происшествием и утренними событиями, — говорю ровным тоном, заставляя собеседницу ощутить нетерпение, раздражение, недоверие, что смешивались в пусть не столь яркий, но всё же приятный коктейль, похожий на утешительный приз для проигравшего на фоне былого фонтана чувств. — Когда я пришёл — всё уже случилось. Мне жаль.       Прикрыв глаза, опускаю голову в скорбном жесте, одновременно с тем плотнее прижимая крылья к телу.       — Это какой-то бред, — нервно фыркнула огненная пегаска. — Фаерболл… Быть такого не может. Ваше… Блюблад, это глупая шутка?       — Я бы хотел, чтобы это было так, — отвечаю на выдохе, затем поднимаю голову и встречаюсь взглядом с широко распахнутыми глазами собеседницы. — Мне жаль, Спитфайр. Если бы я только пришёл раньше…       — Нет. Этого не может быть… — голос летуньи задрожал, уши прижались к голове, глаза смотрели на меня как на нечто страшное и уродливое, но все эти внешние проявления были ничем в сравнении с тем, какая буря из страха, негодования, вины, жалости, стыда и злости всколыхнулась в душе крылатой пони. — Ты лжёшь… Он не мог так поступить.       — Прости… Мне правда жаль, — вновь опускаю голову, чтобы посмотреть на своё отражение.       «Во истину: красота бывает страшной», — проносится чья-то цитата в моём разуме (жаль, но имя автора не сохранилось, хотя моя память и казалась мне идеальной).       — Капитан… Этого не может быть… Почему, папа…? — огненную пегаску потряхивало, в её голосе звучали нотки, что предвещали слёзы, но она зажмурилась, встряхнулась и коротко рыкнула, чтобы подняться на ноги и впиться в меня требовательным взглядом, а затем задать один вопрос: — Где?..       — Я решил временно скрыть информацию, а потому — он в моей каюте, — говорю не поднимая глаз. — Ты можешь с ним попрощаться. Никто не помешает.       — … — летунья хотела что-то сказать, но не стала этого делать и, резко взмахнув крыльями, подняв тучу брызг, взмыла в воздух, полетев в сторону дирижабля.       «Ну что же, Спитфайр, это либо встряхнёт тебя, либо сломает окончательно. Во втором случае придётся потратить немало сил на восстановление, но… это тоже интересный опыт», — чувствуя, как отдаляется магическая метка, поставленная на каждого члена моей группы как раз на подобный случай, опускаю веки и применяю заклинание телепортации.       …       Взмах, взмах, взмах, взмах… Крылья Спитфайр поднимались и опускались, раз за разом бросая её вперёд, выплёскивая уйму магии для преодоления барьера. Однако же у неё ничего не получалось и полёт, ещё недавно плавный и стремительный, сейчас был похож на первые попытки удержаться в воздухе в исполнении едва оперившегося жеребёнка.       «Самоубийство…», «Мне жаль…», «Если бы я пришёл раньше…» — эхо этих слов звучало в ушах летуньи, удар за ударом нанося ей в самое сердце. В них не хотелось верить, но страх того, что они окажутся правдой, сжимал сердце, и только надежда на обман, злую шутку, какое-нибудь чудо в конце-то концов, придавала силы продолжать двигаться.       «Проклятье-проклятье-проклятье! Старый идиот! Да как ты до такого додумался?! Ты же обещал, что возьмёшь ответственность… лживый ублюдок! Ненавижу-ненавижу-ненавижу! Пожалуйста, только не это… Только не бросай меня снова. Я… Я не хотела, чтобы всё было так!», — когда впереди показался дирижабль, стоящий у причала морского порта Сиквестрии, под языком у крылатой кобылки засосало, а грудь будто бы сдавил железный обручь, не позволяющий вдохнуть больше определённого минимума.       Она промчалась мимо группы гиппогрифов, что проводили её молчаливыми взглядами, камнем упала на палубу, громко ударив копытами по доскам, отчего один из дежурных пегасов свалился с бортика, по которому расхаживал и плюхнулся в воду, подняв кучу брызг. Однако же всё это игнорировалось сознанием, отмечаясь где-то на периферии разума, когда ноги уже несли тело к спуску в коридор через пост охраны, начавшей что-то обсуждать…       Богатая отделка стен, яркие светильники, разглаженная ковровая дорожка — всё это накладывалось на оглушительную тишину, нарушаемую только собственным стуком сердца да сбитым тяжёлым дыханием. В голове не сохранилось то, как она добралась до первых дверей, чтобы распахнуть их едва не сорвав с петель, а возможность относительно здраво мыслить вернулась только перед вторыми дверями, ведущими в просторную гостиную.       …Прихожая королевских покоев была светлой, чистой и тихой. На стене как и всегда висел портрет Селестии, взгляд коей был жгущим, тяжёлым, осуждающим… словно бы она знала всё, что произошло. С другой стороны находилось зеркало, где отражалась дрожащая, всклокоченная, загнанная крылатая кобыла, трусливо не решающаяся сделать последний шаг, чтобы встретиться с плодами своих ошибок.       «Мама… мамочка, я не хотела… Папа… я… Прости… Папа, прости. Только… не бросай меня», — правое переднее копытце осторожно легло на створку двойных дверей, глаза сами собой зажмурились в тщетной попытке оттянуть неизбежное, а затем крылатая пони толкнула преграду и шагнула вперёд.       Тишина и запах хвои встретили Спитфайр за порогом, отчего к горлу подкатил горький ком. Шумно втянув носом воздух, она открыла глаза и… увидела пустое помещение. На миг в душе всколыхнулась надежда, что Блюблад всё же соврал, но потом пришло понимание, что он не стал бы бросать капитана на полу, пусть даже укрытом толстым ковром.       Короткий смешок, похожий на признак подступающей истерики вырвался из горла, а затем открылась дверь и из туалета-ванной вышел красный пегас…       — Спитфайр, как же я рад тебя видеть! — облегчённо воскликнул капитан Фаерболл, делая несколько шагов к дочери. — Я хотел…       …Живой и, Дискорд его побери, совершенно здоровый…       Бац! Шмяк! Хлоп.       После удара огненной пегаски, которую затопила дикая, неконтролируемая злоба, крылатый жеребец врезался в стену, а затем рухнул на пол со звуками, которые могли существовать только в комиксах для жеребят. Вероятно, в другое время летунья над этим даже посмеялась бы, но не в этот раз, когда перед её глазами стояла кровавая пелена, а воздух с шипением вырывался сквозь сжатые губы.       — Какого хуфа ты живой и здоровый… и что за хвостня тут вообще происходит? — встав над даже не пытающимся подняться, но перевернувшимся на спину Фаерболлом, готовая вот вот сорваться Вандерболт ждала ответа. — Говори!       — Принц сказал мне ждать тебя здесь, чтобы мы могли поговорить без лишних свидетелей и разобраться в своих отношениях, — сглотнув, красный пегас стойко встретил взгляд дочери. — Он обещал, что убедит тебя прийти.       — Так значит принц…? — крылатая кобылка прищурилась, в то время как в её голове с щелчком встали на место кусочки мозаики. — Я ему копыта оторву и запихну в его глотку…       — Спитфайр, почему я не должен быть живым и… здоровым? — спросил капитан, начавший подозревать какую-то интригу.       — Да потому, что этот лицемерный мерзавец сказал, что ты… ты… — вспышка ярости пошла на спад, а дрожь в тело вернулась с новой силой, тогда как на глаза навернулись слёзы горечи, обиды, облегчения.       — Спитфайр, всё хорошо. Я здесь, рядом. Я больше никуда не уйду… Обещаю, — чуть надавил офицер, взяв кобылку за бока плечи передними ногами. — Всё будет хорошо… Всё будет хорошо.       …Последние силы покинули крылатую пони, и она буквально рухнула на отца, отчего тот болезненно скривился (удар не прошёл без последствий), но она этого не видела. Слёзы хлынули из зажмуренных глаз, нос уткнулся в шёрстку на груди, из-за чего каждый вдох заполнял лёгкие родным, любимым, ненавидимым запахом… Запахом, который летунья не смогла узнать ночью, а затем и вовсе потеряла голову.       — Прости… Прости… Прости… — тихо шептала Вандерболт, сама не понимая того, обращается ли к Фаерболлу, нежно гладящему её по спине и крыльям, либо же к матери, перед которой чувствовала себя виноватой ничуть не меньше за то, что совершила ночью, как и то, что ей это понравилось. — Не бросай меня, пожалуйста… Не уходи…       — Всё будет хорошо, — шептал в ответ красный пегас, носом уткнувшись в растрёпанную гриву на макушке. — Мы со всем справимся. Вместе.       «Вместе…», — огненная пони крепче сжала жеребца передними и задними ногами, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя, как его крылья укутывают её словно одеяло, а передние ноги продолжают скользить по спине.       В памяти всплыли фрагменты ночных событий: растекающийся по телу жар, впивающиеся в бёдра копыта, собственные сладострастные стоны, переходящее в рык шумное дыхание… властные, резкие проникновения. От всего этого и близости жеребца в животе возникло тянущее чувство, хвост предательски дёрнулся и поджался, мордочка полыхнула стыдливым румянцем.       «Он хочет остаться со мной…», — утомлённый переживаниями разум с ощутимым скрипом рождал новую мысль, тогда как тело сжалось, словно бы от страха.       — Спитфайр, тебе плохо? — Фаерболл отстранился и постарался заглянуть в мордочку летуньи, которая медленно подняла голову и взглянула на него немигающими глазами, в которых плескался нездоровый огонёк.       «…Не как с дочерью…», — она сглотнула, чувствуя, как начинает кружиться голова, а грудь распирает от противоречий.       — Спитфайр, я… — начал новую реплику красный пегас, но был вынужден замолчать из-за того, что его рот накрыли сухие от волнения губы молодой крылатой кобылки, тут же пустившей в ход свой язык.       «…Как со своей кобылой», — завершилась долгая, тяжёлая мысль, а затем она словно бы рухнула в пропасть с прижатыми к телу крыльями, позволяя силе притяжения нести себя навстречу далёким камням, будучи готовой разбиться насмерть, если её никто не подхватит.       Зрачки капитана расширились, несколько долгих секунд он бездействовал, но видя блеск глаз Спитфайр всё же поддался её порыву, начав отвечать решительным ласкам, не стремясь перехватить инициативу. Его передние копыта вновь скользнули по бокам вверх, а затем спустились вниз, чтобы остановиться на кьютимарках…       — Гхм-гхм. Я рад, что вы наконец-то нашли общий язык, — слегка высокомерный, чуть насмешливый, полный собственного достоинства голос ворвался в уши огненной пегаски, отчего её сердце рухнуло в копытца, но тут же вернулось на место, вспыхнув негодованием. — Однако же предполагалось, что вы будете разговаривать, а не творить разврат. В моих покоях это только моя прерогатива.       Разорвав поцелуй, отметив, как между ними повисла блестящая ниточка слюны, летунья резко обернулась ко входу и ожидаемо увидела белого единорога… с крыльями, самодовольным выражением морды и покровительственным взглядом. И больше никого рядом не было, чтобы защитить этого лицемерного, самовлюблённого, наглого манипулятора.       — Родная, стой! — донёсся в спину голос крылатого жеребца, который не сумел удержать обозлённую кобылу, самоконтроль коей окончательно скатился в Тартар. ***       Очередной доклад лёг на стол, после чего был припечатан копытом белой аликорницы, оставившей на бумаге оттиск печати, со словами «Секретность уровня Б». После этого лист перекочевал в стопку, лежащую на правом краю столешницы, а принцесса дня принялась бегать глазами по другому письму от оперативных агентов внутренней безопасности Эквестрии.       «…Детектив Саншилд Хард на месте проживания не обнаружен. Личные вещи на месте, следы обитания говорят, что он исчез не более суток назад…», — мысленно повторив про себя слова, встречающиеся уже в седьмом послании к ряду, крылато-рогатая кобыла шумно выдохнула.       …Кто же знал, что проверка, которую она решила устроить своим «спящим» агентам, выявит пропажу почти трети из них? И ведь если бы не случай с Флёр де Лис, а также Шайнингом Армором, которые с помощью третьей стороны смогли вырваться из плена перевёртышей, то до сих пор все были бы уверены, что в Эквестрии всё спокойно.       — Хвостец, — откинувшись назад, едва не опрокинувшись на спину из-за резкости движения (вот это была бы умора, увидь кто подобную нелепицу в исполнении непогрешимой ЕЁ Сиятельности), крылато-рогатая пони уставилась в потолок, разрисованный бабочками на голубом фоне. — Я облажалась.       Констатировать факт оказалось проще, нежели разобраться с горой проблем, скопившихся из-за него: ведь требовалось едва ли не с нуля переработать систему, ещё недавно казавшуюся надёжной как часы, вышедшие из-под копыт пони с подходящей кьютимаркой. А ведь это было даже не половиной беды, так как уже сейчас гвардейцы, отправленные на проверку поселений отшельников, покинувших большие города, что было обычной традицией для Эквестрии, нашли целых две деревушки с потерянно бродящими между типовыми бараками жеребцами и кобылами, совершенно не понимающими происходящего, с трудом вспоминающими хоть что-то кроме своих имён.       …И будто бы этого было мало, но ещё и пленники, захваченные добровольными героями и алмазными псами, во время транспортировки в тюрьму были выкрадены неизвестными. Впрочем, догадаться о том, кто скрывались под личинами грифонов не составляло особого труда для любого, имеющего хотя бы капельку ума.       «Да уж. Сложно не догадаться, когда конвой сперва останавливает принцесса дня, прибывшая в окружении гвардейцев, а после того как ей отказываются передать пленников — нападают грифоны. Учитывая рассказы опрошенных спасителей и пленных, создаётся неприятное ощущение, что против нас работают две группировки, одна из которых — профессионалы, а другая — любители», — ещё раз вздохнув, белая аликорница приняла нормальное положение и посмотрела на стол, докладов на котором не уменьшилось.       — Я считала, что одного скрытого наблюдателя на город достаточно, чтобы быть в курсе самых важных событий: в конце концов, эти пони должны были присматривать за местными силами правопорядка, а не совершать подвиги ценой своих жизней, — правительница Эквестрии вздохнула. — Ошибка. Очередная ошибка, ценой которой являются жизни пони. Лу, что я делаю не так?       …Дабы не допустить паники и нарастания паранойи в обществе, произошедшее пришлось превратить в обычную аферу жуликов, обманувших наивных молодых жеребцов и кобыл. В то же время маги начали разрабатывать амулеты, которые будут выявлять перевёртышей под маскировкой (благо, что кристаллы с их магией оказались в Кантерлоте раньше пленников), ну а гвардие был дан приказ начать учения, отчего не будет особого толку.       «Хотя бы у Блюблада всё успокоилось: Нова пишет, что он неплохо проявляет себя в воздухе… Да уж. Превращение единорога в аликорна, да ещё так далеко от дома… без посторонней помощи. Нужно будет проверить всё лично. Не могли же его подменить прямо на глазах у сотен свидетелей? Аргх… Скорей бы он вернулся», — беспокойство за… племянника, на фоне последних событий, произошедших в её королевстве буквально под самым носом, затмило радость от невероятного события (первый аликорн-жеребец — это фантастика даже по меркам Селестии).       …И всё же она тянула с приказом о возвращении, рассчитывая на лучшее и опасаясь худшего. Глупый поступок с любой точки зрения, тем более — кобылы, прожившей не одну тысячу лет. Только вот несмотря на опыт, сердце болело всё столь же остро как и тогда… в день утраты сестры.       «А что, если слетать в Сиквестрию самой? Сразу после заката. Несколько последовательных телепортаций и — я на месте. А там…», — подлая мысль о том, что и подруга давно похищена, а на её месте скрывается некто иной, заставила скрипнуть зубами, а затем решительно фыркнуть. …Ведь если сбудутся худшие опасения, то кому-то придётся прочувствовать на себе причину того, почему один из её титулов — Хозяйка Небесного Огня.       — Хвостец… я всерьёз раздумываю над этим? — дёрнув ушами, принцесса дня негромко хихикнула (мало кто сейчас знал, но тысячу лет назад ругательства были куда крепче, но закон о «грязных словах» помог пополнить казну и очистить речь пони).       «Решено. Сегодня всё и проверю. А завтра, если… когда выяснится, что мои тревоги беспочвенны, начну планировать посольскую миссию к оленям. Каденс пора выпорхнуть из гнезда, а заодно и проверить свои силы. И Блюблада с ней отправлю, для подстраховки. В конце концов, с Новой он сработал почти идеально», — кивнув своим мыслям, Селестия вернулась к документам, одновременно с тем обдумывая, что делать с неожиданными союзниками в виде алмазных псов, воспитавших шамана уровня как минимум магистра магии, да ещё полностью вменяемого, что произошло впервые за семьсот лет…