Тихие комнаты

Студенческое общежитие для женщин «Дом Виктории» оказалось не таким мрачным, как предостерегала брошюра. Это было трехэтажное кирпичное здание с белыми ставнями, утопающее в золоте и багрянце октябрьских кленов. Элайза получила ключ от комнаты номер семь на втором этаже. Крохотное помещение с железной кроватью, письменным столом у единственного окна, узким платяным шкафом и умывальником с фаянсовой чашей – совсем неплохо. Вид открывался не на парадный вход, а на задний двор с чахлым садом и старой беседкой. «Идеально», – подумала Элайза. Здесь будет тихо. Она методично, как заведенная машина, принялась обустраивать свою обитель. Первым делом достала из чемодана небольшой коврик, связанный ее покойной матерью – единственную домашнюю мягкость, которую она позволила себе взять. Потом книги. Тяжелые фолианты по ботанике, анатомии растений и химии заняли нижнюю полку. Над ними аккуратной стопкой легли томики Диккенса, сестер Бронте, сборник поэзии – ее тайная, тихая отдушина. На стол легли чернильница с пером, пресс для гербария, блокноты в темно-зеленых переплетах и ее главная гордость – небольшая фотокамера «Кодак» с надписью на крышке: «Фиксируй реальность, дочь, а не фантазии.  А. Кэмпбелл, 1898». В этом был весь её отец.  На узкую тумбочку у кровати она поставила единственный сугубо личный, нефункциональный предмет: дагеротипию в серебряной рамке. На ней –  два смеющихся ребенка, мальчик и девочка, неразличимо похожие, стояли, обнявшись, под цветущей яблоней. «Эдвард». Имя гулко отозвалось где-то под сердцем. Она провела пальцем по холодному стеклу, но не позволила волне чувств подняться выше. «Я здесь, — мысленно сказала она ему. — Я делаю это и за нас двоих. Буду изучать наш общий мир, который ты так любил. Буду стараться». Вечером состоялась обязательная встреча с надзирательницей, миссис Грэйвз, женщиной с лицом, словно вырубленным из гранита, но с неожиданно добрыми и, как показалось Элайзе, уставшими глазами. — Мисс Кэмпбелл, дочь профессора Кэмпбелла.. Мы ожидаем от вас образцового поведения и успехов, соответствующих вашему происхождению, — произнесла она, изучая бумаги. — Комендантский час — десять. Гости мужского пола — только в общей гостиной в присутствии дежурной. Уборка комнат — ваша забота. Вопросы? — Нет, миссис Грэйвз. — Тогда добро пожаловать в «Дом Виктории». Знакомство с соседками по коридору было следующим испытанием. Клара из Галифакса — пухлая, розовощекая, с визгливым смехом, мечтающая стать светской львицей и завести «полезные знакомства». Мэри из глухой фермерской общины — тихая, бледная, глубоко религиозная, изучавшая педагогику с диким рвением рвением. Они были вежливы, но Элайза чувствовала между ними и собой пропасть размером с океан. Их жизненный опыт и ожидания от этой новой жизни были очень разными. Клара говорила о будущих балах, Мэри — о моральной ответственности. Элайза же молчала, и ее молчание сочли за высокомерие или болезненную застенчивость. Она не стала никого поправлять.  Ночь в новой кровати была долгой и беспокойной. Матрас казался жестче, чем дома, а тишина — иной. В доме отца тишина была гулкой, намертво вмороженной в стены, как консервант. Здесь же тишина была живой, наполненной чужими звуками: скрипом половиц, приглушенным смехом за стеной, далеким гулом города. Она лежала и вспоминала свою старую комнату в Монреале. Ту самую, которую она делила с Эдвардом до того, как им выделили отдельные — «по возрасту и приличию». Как они ночами, когда отец засыпал, перешептывались через щель между кроватями, строя планы о путешествиях в джунгли или на Северный полюс. Эдвард всегда был затейником, она — осторожным стратегом. Он смеялся, что она «видит мир через лупу, а не через окно». Теперь у нее не было ни окна в его мир, ни его смеха, заглушавшего тишину. Только лупа — микроскоп, блокнот и холодный порядок как защита от хаоса. Утро первого для выдалось неплохим. Подъем в шесть. Ритуал, отточенный годами. Умывание ледяной водой, аккуратное платье темно-серого цвета, волосы, убранные в тугой пучок. Завтрак в почти пустой столовой — она намеренно пришла раньше всех, чтобы избежать шума и необходимости поддерживать беседу. Овсянка была безвкусной, чай — тоже. Она ела, глядя в окно, где на ветру кружились первые опавшие листья. Первой парой было «Введение в английскую литературу».  Аудитория с высокими потолками и рядами из темного дуба была уже переполнена. Элайза выбрала место у окна, в третьем ряду — оптимально, чтобы видеть доску и оставаться на периферии общего внимания. Она достала новый блокнот, перо, аккуратно откапала чернил и приготовилась к погружению в знакомый, безопасный мир слов. Лектор, профессор Лансдаун, с седой бородкой клинышком и пронзительным взглядом, только начал свою вступительную речь о важности средневековой аллегории, как дверь приоткрылась, и внутрь быстро, стараясь быть незамеченным, проскользнул тот самый темноволосый юноша с вокзала. Элайза узнала его мгновенно. Сердце ее сделало непроизвольный кульбит.  Он выглядел иначе. Собранный, в аккуратно выглаженной рубашке и темном пиджаке, с тенью усталости под глазами, но без той боли, которая была на его лице вчера. Он был здесь телом, но в его взгляде, скользнувшем по аудитории, она снова уловила легкую пелену отстранения. Часть его, самая важная, видимо, все еще была там, с той огненной девушкой в Торонто. Он сел через ряд и два места левее. Достал тетрадь. Его перо заработало быстро и четко. Элайза насильно вернула внимание к профессору. — …и потому «Кентерберийские рассказы» — это не просто сборник забавных историй, а зеркало, пусть и кривое, всего человеческого общества, его пороков и, изредка, добродетелей… Лекция была блестящей. Профессор не излагал факты, он бросал идеи, как искры, и смотрел, какие умы загорятся. Элайза писала быстро, но ее собственные мысли были где-то далеко за пределами аудитории.  — Мистер… Блайт, — внезапно произнес профессор, прервав свой монолог. — Вы, кажется, наш новый вундеркинд от медицины. Что вы, как человек науки, скажете о болезни в «Рассказе лекаря»? Неужто только суеверия и божья кара? В аудитории повисла тишина. Все взгляды устремились на юношу.  Гилберт Блайт.  Так его звали. Элайза мысленно зафиксировала это имя. Он медленно поднялся, слегка смущенный. Его стихией была медицина, а не литература XIV века. — Я полагаю, сэр, — начал он осторожно, — что Чосер использует болезнь… как диагноз не столько тела, сколько души общества. Лекарь у него знает причины каждой хвори, но не может исцелить главного — алчности и лицемерия. Как врач может констатировать симптомы, но быть бессильным перед… социальными язвами. Профессор Лансдаун задумчиво хмыкнул. — Интересный ход мысли, мистер Блайт. Утилитарный, но имеющий право на существование. А у кого-то есть иное мнение? Кто-то, возможно, увидит в этом не диагноз, а… сатиру на само врачевание? Тишина затянулась. Никто не решался. Элайза чувствовала, как Клара, сидевшая рядом, подталкивает ее локтем: «Скажи что-нибудь!» Но она ненавидела говорить на публику. — Мисс? — взгляд профессора упал на нее. — Вы, кажется, очень активно делаете пометки. Поделитесь? Или ваши мысли слишком ценные, чтобы их озвучивать? В голосе его прозвучала легкая, интеллигентная насмешка. Щеки Элайзы загорелись. Она почувствовала, как на нее смотрит вся аудитория, и среди этих взглядов — настойчивый, изучающий взгляд Гилберта Блайта. Узнал ли он ее? Она поднялась. Голос, к ее собственному удивлению, прозвучал ровно и тихо, но так четко, что было слышно в последнем ряду: — Я думаю, мистер Блайт прав в части диагноза. Но Чосер, по-моему, идет дальше. Его лекарь — пародия на новое, зарождающееся сословие образованных горожан, которые превращают знание в товар. Его рассказ полон латинских терминов не для точности, а для создания видимости авторитета, которым он прикрывает духовную пустоту. Болезнь здесь — это неспособность отличить истинную ценность от рыночной. И это болезнь уже не средневековья, сэр, а любой эпохи, включая нашу. Она закончила и села, глядя прямо перед собой, чувствуя, как бешено стучит сердце. В аудитории наступила тишина, а потом профессор Лансдаун медленно улыбнулся. — «Истинную ценность от рыночной». Браво, мисс…? — Кэмпбелл, сэр. Элайза Кэмпбелл. — Мисс Кэмпбелл. Благодарю вас. Вы умеете читать между строк. И проводить неприятные параллели. — Он кивнул, явно довольный, и вернулся к лекции. Когда прозвенел звонок, Элайза быстро стала собирать вещи, желая поскорее раствориться в толпе. Но ее нагнал чей-то шаг. — Мисс Кэмпбелл? Она обернулась. Перед ней стоял Гилберт Блайт. Вблизи он казался еще более уставшим, но его глаза теперь смотрели на нее с неподдельным интересом, без следа вчерашней муки. — Вы прекрасно ответили. Я… боюсь, моя аналогия была слишком приземленной. — Она была точной, — сказала Элайза, смягчая свой обычно сдержанный тон. — Просто профессор, кажется, ценит не столько точность, сколько полет мысли. И умение эту мысль облечь в изящную форму. — Вы, должно быть, уже давно изучаете литературу, — заметил он, шагая рядом с ней по коридору. — Мой отец — профессор по медицине, но библиотека у нас была общая. Я читала все подряд. А вы… вы, кажется, предпочитаете научные трактаты. — Она сказала это не как упрек, а как констатацию.  Он улыбнулся, и это преобразило его серьезное лицо. — Признаться, да. Но отец… мой отец любил поэзию. Говорил, что она лечит душу. Я пытаюсь следовать его совету, хоть это и непросто. — В его голосе прозвучала нота грусти при упоминании отца. Знакомая нота. Они вышли из здания на осеннее солнце. Стояла неловкая пауза. — Я, пожалуй… — начала Элайза. — Да, конечно, — поспешно сказал он. — И… удачного дня, мисс Кэмпбелл. — Вам тоже, мистер Блайт. Он кивнул и быстро зашагал прочь, в сторону корпусов естественных наук. Элайза смотрела ему вслед, а потом медленно пошла к оранжереям ботанического сада, прижимая к груди книги. Первая лекция, первое испытание, первое мимолетное знакомство с тем, чья личная драма уже была ей знакома. Странное начало. Практическое занятие по ботанике было глотком свежего воздуха после напряженной литературы. Задача — собрать и классифицировать пять видов осенних листьев с территории колледжа. Просто, но именно то, что нужно было Элайзе. Здесь все подчинялось ясным законам: форма, жилкование, край листовой пластины, окраска. Никаких двойных смыслов, аллегорий и неприятных параллелей. Она работала методично, с тихой радостью. Подобрала идеальный кленовый лист с резными краями, дубовый — кожистый и прочный, березовый — нежно-желтый, с темными крапинками. Каждый образец она аккуратно помещала между листами промокательной бумаги в полевой пресс, делая подробные пометки в блокноте о месте сбора и состоянии. Это был ритуал, успокаивающий нервы. Порядок, создаваемый ее собственными руками. Потом ее взгляд упал на одинокий куст шиповника. Среди увядшей листвы алела одна-единственная, идеальной формы ягода, будто капля застывшей крови. Элайза достала свою «Кодак». Сняла крышку объектива, наклонилась. Кадр был прекрасен: яркое, упрямое пятно жизни на фоне всеобщего увядания. Она нажала на спуск. Мысленно она уже подписала будущий снимок: «Сопротивление. Октябрь». Ужин в столовой прошел в привычном для нее одиночестве. Клара и Мэри сидели со своими новыми подругами, их стол оглашался смехом и сплетнями. Элайза ела молча, погруженная в мысли. Вспоминала вечерние трапезы дома: отец за одним концом длинного стола, она — за другим. Тишина, нарушаемая лишь стуком приборов и сухими вопросами об учебе. Здесь тишина была иной — она была наполнена чужим жизненным шумом, от которого она была отгорожена невидимой стеной.  Вернувшись в комнату, она зажгла лампу. Комната номер семь казалась чужой, но уже начинала приобретать ее отпечаток. Запах книг, чернил, сухих растений. Она достала тот самый блокнот с набросками с вокзала, развернула его. Два силуэта все так же смотрели друг на друга. Она взяла перо и внизу, под рисунком, вывела: «Гилберт Блайт. Тяжесть разлуки». Потом она открыла другой блокнот, тот, что вела сдержанно, почти протокольно, и записала: «2 сентября. Первый день занятий. «Дом Виктории» шумный, но приемлемо. С соседками не задалось. Литература: профессор Лансдаун требователен, но блестящ, заставил говорить. Видела его снова, того, с вокзала. Гилберт Блайт. Отвечал на вопрос профессора о Чосере умно, но сухо. Подошел поблагодарить. Кажется, не помнит меня со вчерашнего дня, и это к лучшему. Ботаника: успокаивает, сделала снимок ягоды шиповника. Вечером тихо.. очень тихо. Завтра  химия и история, нужно прочитать о Тюдорах. Сад за окном залит лунным светом. Слышен далекий смех. Жаль, не мой». Она отложила перо, погасила лампу и легла в узкую кровать. Из-за стены доносился приглушенный смех Клары. Элайза лежала и смотрела в потолок, слушая этот смех. Она была здесь, в самом сердце новой жизни, которую сама для себя выбрала. Но между ней и этой жизнью все еще стояло тонкое, невидимое стекло ее тишины, ее памяти, ее способа существования. И сегодня это стекло слегка дрогнуло — от взгляда темных, усталых глаз и короткого разговора о Чосере и болезнях души. Дрогнуло, но не треснуло. Засыпая, она думала не об уроках, а об той ягоде шиповника. Упрямой, одинокой, цепляющейся за жизнь вопреки всему. Возможно, в этом и был секрет. Не пытаться стать кленом с его ослепительной красотой или дубом с его силой. А просто быть шиповником. Колючим, незаметным, но способным дать жизнь такой яркой, совершенной ягоде даже на исходе сезона. Это была мысль, с которой можно было уснуть.