Опасная работа

      — Это обычное дело, Серый, — говорил Игорь, бросая умоляющие взгляды на застывшего чуть поодаль Олега. Тот молчаливо не влезал, не принимая ничью сторону. Хотя Гром прекрасно понимал, что стоит Разумовскому только намекнуть — не отпускать, — как Волков, оправдывая свою фамилию, вцепится в жалко трепыхающегося Игоря и действительно не отпустит. И нет, Гром никогда не хотел, чтобы Олег проявил ту же слепую преданность к нему. Ну может совсем чуть-чуть. Иногда закрадывалась эта мысль. Не часто. Ладно, возможно, чуть больше, чем хотелось бы. Но по отношению к нему у Волкова даже доверие было слишком хрупким. О большем при таком раскладе Игорь не мечтал. С не присущей самому себе осторожностью и терпением завоевывал Олега. Не без помощи Сережи, конечно.       — Это обычный захват, только чуть подольше по времени, — слышал взволнованный Разумовский, выламывающий пальцы и кусающий губы, пока Игорь одевался и собирал контейнеры с едой, которые приготовил ему Олег (Игорь уже давно знал, что это такой способ заботы и радовался этому, как ребенок). Волков напряженно следил за его перемещениями и поджимающим губы в недовольстве Сережей. Одно слово — звучало в головах и Олега, и Игоря, — одно твое слово, Сережа. Но Разумовский молчал. Работа Игоря — это важно. Он защищает людей. Нельзя ставить его перед выбором между их отношениями и чувством долга.       — День на засаде. Полдня на отчетах. Завтра к ужину я буду дома, — обещает Игорь, обхватывая лицо Сережи ладонями и прижимаясь губами ко лбу. Разумовский едва удерживает себя в руках, чтобы не вцепиться в него и не отпускать. Ну что он как маленький? В первый раз что ли? Игорь всегда возвращался. Да, с новыми синяками и травмами, неизменно уставший и едва перебирающий конечностями, но возвращался. Тянул улыбку, ластился, подкупал мармеладками и газировкой (словно в офисе не стояли автоматы, забитые всем этим непотребством), иногда притаскивал шаверму. Весь колючий, помятый и едва не засыпающий на ходу, но неизменно возвращавшийся.       — Устроите романтик к моему возвращению? — шутит Игорь, смешливо стреляя глазами в сторону Волкова, тискает еще немного Сережу в руках, зарывается пальцами в мягкие рыжие пряди. Подходит к Олегу, осторожно касается напряженного плеча, вглядывается в реакцию. Тот позволяет потрепать себя по загривку в незамысловатой, чуть грубоватой ласке. И это отзывается еще одной маленькой победой в груди Игоря. Да, это не то безоговорочное доверие и уж точно не полноценное принятие, но это маленький шаг друг к другу. Это безусловное молчаливое обещание Олега ему. Не важно чего.       — Я вернусь, лисенок, — улыбается Игорь, скользит пальцами по шее Олега, снова треплет Сережу по волосам, неожиданно натягивает свою кепку на рыжую макушку и скрывается за створками лифта. Сережа обнимает себя руками, пытаясь унять зудящее беспокойство внутри, снимает кепку с головы, комкает ее в руках, чувствует Олега за спиной. Думает — они несколько месяцев готовили эту операцию, все пройдет хорошо, это просто захват. И идет в ванную, пока Олег уходит на кухню, чтобы накрыть им двоим завтрак. Игорь сказал, что он вернется завтра вечером, значит, надо подумать над тем, чтобы устроить лучший ужин.       Что что-то не так, понимают уже спустя сутки, на следующее утро, когда Игорь не берет трубку. Хотя он должен был сам позвонить после окончания операции, когда вернется в участок. Сережа ждал звонка всю ночь. Олегу удалось уложить его только на рассвете. И то оба подорвались спустя пару часов беспокойного сна.       Нетерпеливо ждут до обеда. Волков старается не показывать своего напряжения, но вечно ловит себя на особенно резких движениях, как замирает каждый раз, когда кажется, что вот-вот зазвонит телефон или начнет гудеть лифт.       В обед ничего не происходит. Им обоим кусок в горло не лезет, но Олег насильно заставляет их обоих поесть.       — Он же обещал, что вернется к ужину, — убеждает себя вслух Сережа, давая команду Марго, чтобы их не беспокоили. Ему не работается. Он кутается в плед. Сам натягивает на ноги махровые теплые носки. Переодевается, снимая свою домашнюю черную футболку и берет Игореву старую, заношенную, с не выводящимся пятном неизвестного происхождения. Кладет кепку перед собой, рядом с ней телефон и ждет.       — Может быть, просто очень устал и сейчас высыпается, — успокаивает его Олег, хотя на самом деле цедит это себе в душу, чтобы успокоить беспокойство в груди, и начинает готовить ужин.       Игорь не приходит. Ни в шесть, ни в семь, ни в восемь. Его нет в двенадцать. В час надоедливый голос снова повторяет — абонент временно не доступен, перезвоните позднее. В три Сережа скатывается в тихую истерику. В пять Олег глухо рычит и злится на Грома, убирая несостоявшийся ужин по контейнерам и в холодильник. В семь разбитый и заплаканный Сережа выползает на кухню, механически запихивает в себя еду, пьет таблетки. В восемь громовская кепка находит пристанище на прикроватной тумбочке рядом с их первой совместной фотографией в его — Игоря — спальне, куда он уходил временами спать, пока они долго притирались друг к другу с Олегом.       В девять Сережа, полный решимости и легкой злости, одевается, и они спускаются на парковку. В десять проходятся по пустой квартире, понимая, что Грома тут не было уже очень давно. В одиннадцать напряженные, вымотанные, но внешне холодные и собранные — безупречные — они приезжают в участок. Их встречают удивленными, испуганными, ошеломленными, подозрительными взглядами. Дубин — маленькое солнышко — уставший, с синяками под глазами, с рукой в перевязке и ссадинами на лице, перехватывает их быстрее, чем они успевают что-то сказать. В отделении тихо. Олег слишком хорошо чувствует общую атмосферу. Сережа, будучи более сильным в эмпатии, чем Игорь и Олег вместе взятые, не понимает, почему вокруг так много напряжения. Ему просто не с чем сравнивать. Волков не знает, хорошо это или плохо.       Они следуют за Димой. Тот что-то пытается объяснить. Сбивается. Косится на них. Бормочет что-то про полчаса назад, что они не знали, что, если бы… Олег понимает слишком быстро. Сразу холодеет душой, сердцем, телом. Сразу надевает маску солдата-наемника-телохранителя. Внимательным взглядом следит за Сережей. Тот тоже понимает. Но пока не осознает всего ужаса. Но спина становится слишком неестественно прямой. Пальцы, дрожащие от нервозности, зажаты в кулаки до побеления костяшек.       Они поднимаются в кабинет генерал-полковника. Олег с ним не знаком. Только по фотографиям, которые видел в новостных сводках. Игорь не успел их еще познакомить, хотя «дядь Федя зовет нас на ужин» на протяжении всех этих месяцев звучало раз пять точно. Это только в присутствии Волкова.       Олег знает, что «дядя Федя» все равно, что «человек, воспитавший меня, ставший вторым отцом». А за «ужином» скрывается «знакомство с семьей, читай родителями». А еще Олег знает, что Сережа с ними знаком, и что они оба ждут лишь готовность Волкова пойти на этот ужин. Надо было соглашаться еще в первый раз, потому что познакомиться с Федором Ивановичем так — худшее, что могло бы произойти.       — Мне очень жаль, Сереженька, — говорит Федор Иванович.       У Разумовского подкашиваются ноги и слезы выступают на глазах. Олег едва успевает его подхватить и посадить в кресло. Дима протягивает стакан воды.       — Не так я хотел с тобой познакомиться, Олег, — читается в уставших, болезных глазах. У Волкова в голове стоит звенящая пустота. Он затыкает свою боль, бросает все свое внимание на заботу о Разумовском. Рычит на всколыхнувшиеся чувства и закрывается, щерится.       — Засада. Крыса, сдавшая их. Похищение. Они нашли его, но не успели. Взрыв и пожар не оставили ничего, — слова сквозь вату, толщу воды, белый шум и звон в ушах. Но смысл доходит с ужасающей скоростью.       — Искали хоть что-то, но ничего. Совсем ничего. Подонков, что не взлетели на воздух там же, поймали. Их будут судить, — волк внутри Олега воет, рычит, скалится, рвется. Наемник-убийца вскидывает голову. Мало. Пожизненного мало. Надо разорвать, заставить страдать, чтобы до хруста чужих костей и предсмертных булькающих криков. Сережу трясёт. Но он держится. Не срывается в очередную истерику. Смыкает челюсти.       — Дима соберет вам его вещи, — Олег заставляет себя кивнуть. Забирает наполовину опустошённый стакан из дрожащих рук. Поднимает Сережу на ноги, поддерживает под локти. Выдавливает глухое «спасибо, Федор Иванович». Слышит в ответ горькое «да чего уж там». Выходит из кабинета, вытаскивая Сережу за собой. Напоследок до слуха доносится убитое — «как же теперь Ленке-то…?».       Димка быстро собирает в коробку какие-то вещи, выворачивает ящики стола. Они идут к нему, чтобы забрать все личное. Сережа словно в прострации медленно перебирает подгибающиеся ноги, глядит невидящим взглядом куда-то перед собой. В отделе слишком тихо. На них больше не смотрят, отводят глаза, опускают головы. Олегу плевать. Он поддерживает Разумовского. Ведет его, не дает упасть на ступеньках. Ему нельзя сейчас давать слабину. Надо позаботиться о Сереже. Надо-надо-надо. Много всего надо. Он потом, он оплачет потерю потом. Сначала решит все дела. Надо устроить похороны, чтобы все было как положено. Надо не дать скатиться в депрессию и апатию Сереже. Надо заняться делами компании.       — Это… Вот… — к ним подходит какой-то офицер, когда Дима подхватывает коробку с игоревыми вещами одной — здоровой — рукой, чтобы проводить их до машины. Олег смеряет офицера холодным взглядом. Сережа пару секунд смотрит на протянутую пачку пятидесятирублевых купюр, перетянутых обычной канцелярской резинкой, вздрагивает всем телом, утыкается лбом в плечо Олега и всхлипывает. Дубин берет пачку и кидает ее в коробку. Волков сильнее сцепляет зубы, перехватывает Разумовского за талию, ведет его к выходу. Все спокойно пропускают их, отступают. Дима идет за ними, шумит чем-то в коробке.       Холодный сентябрьский воздух выжигает кожу и соленые дорожки слез на нездорово-белой коже с выцветшими веснушками. Кто-то узнает их на улице. Олег не думает об этом. Ведет дрожащего и всхлипывающего Разумовского к припаркованной недалеко машине. Сережу усаживает на заднее сидение, пристегивает. Коробка оказывается там же, а потом перекочевывает на колени к Разумовскому, который кончиками пальцев гладит шероховатый картон крышки и тихо плачет, оставляя темные влажные пятнышки слез на напечатанных черных буквах «осторожно, хрупкое». Сережа бережно притягивает явно большеватую коробку посильнее к себе, укладывается щекой на нее и закрывает покрасневшие глаза.       — Если что-то будет нужно… — говорит Дима перед тем, как Олег открывает дверцу со стороны водительского кресла. Олег кивает. Они не знакомы лично. Они не друзья и даже не знакомые. Но Волков всем своим нутром чует — это человек Игоря.       В башне, как всегда, кипит жизнь, которая тут никогда не прекращается. Но на верхних этажах, в офисе Разумовского Сергея Викторовича оглушающе тихо. В пентхаусе кажется слишком пусто. Сережа, всхлипывающий всю дорогу, на парковке неожиданно активизируется и торопливо тащит коробку с собой в спальню. Это могло бы быть мило, если не видеть его разбитое состояние и не знать контекста. Олег следует за ним. Не вмешивается в бурную деятельность, которую разводит Разумовский. Он не чувствует себя причастным ко всему этому. Они с Игорем не были настолько близки, как был близок с ним Сережа. Олег позволяет Сереже скорбеть со всей силой, какой только он сможет. А сам лелеет в себе вину за то, что так и не позволил Грому подобраться к себе ближе. Быть может, если бы Олег раскрылся перед ним…       Волков отмахивается от глупых «а если бы, да кабы», дает Марго инструкции, готовит нужные таблетки, прячет бутылки с алкоголем подальше. Погружает себя в рутинную заботу о Сереже, который носится из комнаты в комнату, перетаскивая кучу вещей в гостиную. Олег пропускает момент, когда он успевает переодеться в игоревскую футболку. Собирает прямо на полу целое гнездо из подушек, пледов, одеял. Тащит из громовской спальни еще одну изрядно потрепанную коробку из-под обуви, кепку, фотографию в рамке. Из их общей спальни - еще одну футболку, которую протягивает Олегу. Тот не спрашивает, снимает свою и надевает ее.       В груди что-то отпускает. Понимает, что давно хотел так поступить. Забрать себе одну из малочисленных футболок Игоря, на которых еще оставался его запах. Но не решался. Они не в тех отношениях, сам себе твердил Волков, смотря, с какой легкостью Сережа щеголял в чужих вещах, таская их одежду. Олег позволял. Игорь весело сверкал глазами, улыбался, шутливо злился, когда Разумовский снова ходил по полу босиком и сам натягивал махровые носки на холодные ступни, щекоча подошву пальцами.       — Какой смысл в твоих суперкрутых полах с подогревом, — шутливо ворчал Гром под задушенное фырчание Сережи, боящегося щекотки, — если у тебя все равно ноги, как у лягушки, а, лис?       — Ну, Игорь, — сдерживая смех, наигранно-обиженно тянул Сережа, дергал ногами.       Олег сначала чувствовал себя лишним в такие моменты, потом привык, наслаждаясь весельем этих двоих, а после как-то неожиданно стал целью игоревской заботы. Осторожной, невесомой, едва заметной в мелочах. В приготовленных Громом завтраках-обедах-ужинах, если он сам не успевал или был слишком уставшим. В кружке черного кофе, принесенного в кабинет главы СБ, когда Волков засиживался допоздна за своей работой, разбираясь в новой должности. В молчаливой поддержке, когда кошмары становились слишком невыносимыми. В осторожных прикосновениях. В маленьких шагах. В помощи преодоления ПТСР. В ночных перекурах, когда Олегу до зуда было нужно почувствовать тлеющую сигарету в пальцах, хотя сам Игорь не курил. В том, как терпеливо и осторожно Гром приручал его, не давил, указывал на изменения в Сереже, учил жить и любить заново.       — Олег, смотри, — потрясенно шепчет Разумовский, сидящий в самом центре своего гнезда. У него на коленях коробка из участка, на голове Громовская кепка, нелепо смотрящаяся на рыжей макушке, но так правильно подходившая самому Игорю. Волков осторожно садится рядом, чтобы не испортить ничего. Коробку Сережа отставляет подальше, вместо этого на его коленях остается лежать блокнот размера А5 в черной твердой обложке. Олег не понимает шокированно-нежного выражения лица Сережи, пока не вчитывается в слова, написанные обычной синей ручкой, которая вставлена в петельку на обложке.       Сережа сам отдает ему блокнот, склоняет голову к его плечу, смотрит, как бережно Волков скользит по строчкам пальцами. «Сводить Олега на крышу», «предложить спарринг на выходных», «съездить с парнями на дачу». И еще несколько идей, связанных с ним, Олегом. От банально-романтичных, вроде «прогуляться по Набережной», до «вытащить Волка в бар с тем крутым пивом, про который говорил Бустер».       На остальных страницах была куча других записей. Олегу понравилось то место, Олегу не нравятся эти сигареты, зайти в магазин за тем-то, не трогать тогда-то, взять выходной именно в этот день. Олег сказал то-то, обязательно запомнить.       У Волкова что-то защемило в груди, а голова пошла кругом. Игорь наблюдал за ним, учился, записывал, запоминал. И следовало бы напрячься, но все эти записи касались лишь таких мелочей, как любимый цвет, число, цветы, кофе, фильмы, книга, музыка… В глазах предательски защипало. Он ведь не собирался плакать.       — Леж, мне так его не хватает, — всхлипывает на плече Сережа. Олег хочет сказать, что ему тоже, но горло сжимает спазмом. Они разбирают коробку вместе. Еще одна их фотография в простой дешевой рамке. Листочки с глупыми рисунками и каракулями. Пачка денег, отданных им в отделе. Мелочёвка, закинутая в ящик и забытая там. Ничего особенно интересного. Для человека, который жил своей работой, слишком мало.       Потрепанную коробку долго не решаются открыть. Они оба знали о ее существовании. Знали, что она имела какой-то особенный смысл для Игоря. Сережа как-то поделился, что это была одна из тех немногочисленных вещей, которые он забрал со старой квартиры с собой. Крышку поднимают, задержав дыхание.       Первым в глаза бросается старенький полароид. Он уже явно не работает, но хранится, как нечто ценное. Еще одна пачка купюр, но уже старых, бывших в ходу в девяностые. Сережа нервно хихикает. Какой-то странный пунктик у Игоря в жизни на деньги. Под ними лежит старый альбом с разрисованной обложкой и мрачной надписью «книга смерти». Сережа цепляет пальцами уголок вместе с листочками, открывает где-то на середине, смотрит на выцветшие детские рисунки на пожелтевшей бумаге. Проводит ладонью по ним. Ощущает неровность и переворачивает страницу за страницей, пока на одном из разворотов не видит скрепкой прикрепленные полароидную фотографию и два билета в Диснейленд. Осторожно достает фотографию, вглядывается, рассматривая залитую солнечным светом кухню в громовской квартире, танцующего мужчину в белой майке и темных штанах, выдыхающего сигаретный дым.       — Это его… — начинает Олег.       — Да, отец, — соглашается Разумовский. Он видел пару фотографий в архивах Прокопенко. Обводит напоследок расплывчатое пятнышко пальцем и возвращает пленку на место. Альбом ложится на подушку, рядом опускается кепка. Сережа стирает ладонями слезы, сопливо хлюпает носом, втягивая воздух, тянется к коробке, достает сначала одну фотографию, сделанную на полароид. Там неизвестный ему мужчина с взлохмаченными темными волосами и в растянутой серой футболке. Он явно только проснулся. Внизу подписано детским почерком «дядя Юра, 12.07.1996». Фотография измята, местами надорвана, но неловко заклеена пожелтевшим скотчем.       Сережа достает еще несколько. Рассматривает квадратики. Ему вперемешку попадаются новые фотографии, сделанные за время их отношений, — на них Сережа, какие-то места, обязательно подписанные и с датой, несколько фотографий задремавшего на диване Олега со смешливой надписью «Волчик», — и старые, потертые, кадры. Вот молодой Федор Иванович, жарит шашлыки. А вот Елена Павловна смеется, держа в руках букет, состоящий больше из травы, чем из полевых цветов. Пара фотографий Константина Игоревича. И самого Игорька. Какого-то пухлого паренька с милыми кудряшками и хитрой лыбой. «Игнат и его новые кеды» гласит надпись.       Руки Разумовского дрожат. Фотографии выпадают из пальцев, но он продолжает бережно перебирать их и показывать Олегу, обнимающему его за талию. Все фотографии, где был этот загадочный дядя Юра, были либо помяты, либо разорваны и склеены неровно, либо испорчены чем-то острым. Ни Олег, ни Сережа не хотели даже думать, что стало причиной такой ненависти к этому мужчине. И такой же сильной любви к нему, раз все эти фотографии были снова собраны, выправлены, склеены и сложены в эту коробку наравне с фотографиями семьи.       Семьи…       — Олеж… — всхлипывает Сережа, держа в руках их с Олегом фотографии, любовно подписанные милыми надписями и датами. — Он… Он…       И разрыдался, пряча лицо на груди Волкова. Тот аккуратно сложил все фотографии обратно в коробку и прижал к себе содрогающегося в плаче Сережу.       Они заснули прямо там, в окружении вещей Игоря, обнимая друг друга и пытаясь восполнить пустоту, появившуюся в них самих. Олег перебирал рыжие пряди и думал, что раз уж ему так плохо и больно, то каково сейчас Сереже и Прокопенко.       Наверное, он все еще спал, потому что звук работающего лифта был чем-то фантастическим. Олег чувствовал тяжесть тела Сережи, обнимавшего крепко его во сне. Значит, это был не он. А остальные не могли подняться на жилой этаж без подтверждения. Тем более он помнил, что заблокировал лифт после того, как они поднялись в пентхаус. Без высшего уровня доступа его нельзя было запустить.       Значит, это все всего лишь дрема. Но Волков по привычке напрягся, вслушиваясь в звуки. Сон постепенно отступал. Олег открыл глаза, осознавая, что все происходящее явно не являлось видением. Скорее, у него просто начались слуховые галлюцинации или кто-то смог взломать систему безопасности, что было невозможно по словам Сережи. Переложив вымотавшегося эмоционально мужчину на подушку, Волков сел. Лифт поднялся на этаж. Двери разъехались с тихим шорохом. За окнами утренние сумерки разбавлялись первыми лучами солнца.       Пистолет остался в спальне. Волков про себя выругался, поднялся и тихо вышел в коридор, вставая за углом. Кто бы там ни был, он должен был пройти этот поворот, чтобы оказаться у спальных комнат, если, конечно, не собирается пойти на кухню. Пришедший долго пыхтел, шипел и шуршал где-то в коридоре. Послышался звук упавших ботинок. Олег вжался спиной в стену. Было похоже, что этот кто-то снял обувь. Но зачем?       — Марго, свет на кухне на двадцать процентов, — прохрипел шепотом знакомый голос. Волков замер. У него явно проблемы с головой. Или это просто слишком реалистичный сон. Он сделал пару шагов в сторону, чтобы его не было заметно со стороны. Кривая, хромающая фигура, явно принадлежавшая Игорю Грому, прошла на кухню. Олег словно на привязи последовал за ним.       Игорь оказался на кухне, доставая из холодильника литровую бутылку воды и припадая к горлышку. Когда одним махом бутылка была осушена наполовину, Гром прислонился спиной к металлической дверце и скатился по ней вниз, не открывая глаз.       — Игорь? — на пробу сипло позвал Олег. В увиденное хотелось верить больше всего на свете, но одновременно с этим его съедали сомнения — не очередной ли это кошмар?       — Утро, Волч, — прохрипел мужчина, открывая глаза и натягивая глупую улыбку на лицо, покрытое гематомами, ссадинами и парочкой хирургических пластырей, под которыми скрывались наложенные швы. — Прости, я опоздал на ужин. Уверен, что он был очень вкусным.       — Идиот, — как-то обреченно сообщает Олег и подходит ближе, опускаясь на пол рядом.       — Идиот, — гнусаво соглашается Гром. — Настолько идиот, что сбежал из больницы прямо к вам.       И улыбается так глупо-глупо. От такого счастливо-идиотского выражения лица, Волков чувствует дикое желание впечатать свой кулак в и без того потрепанную скулу. Вместо этого он нависает сверху и касается своими губами разбитых губ Грома. И улыбка становится еще шире.       — Не лыбься так. Харя треснет, — в чисто громовской манере информирует его Олег, хотя сам едва сдерживает и улыбку, и слезы, и нервный смех, пузырьками собирающийся в груди. А вот Игорь не сдерживается. Хрипло смеется. Шипит от боли, но продолжает странно фыркать.       — Олег, что проис… — на кухню вползает встрепанный, с опухшим лицом Сережа. Замирает на пороге, распахивая глаза, и смотрит на сидящих на полу мужчин. — И-игорь!       Олег едва успевает перехватить его, чтобы тот не налетел на и без того искалеченного Грома и не навредил сам себе, падая на плитку коленями.       — Живой-живой-живой, — шепчет Сережа, тянется руками вперед, осторожно гладит пальцами лицо, целует осторожно каждый синяк и царапину. И снова плачет, но уже от счастья. Игорь пихает ему в руки бутылку воды.       — Пей, лис, а то всю жидкость так выплачешь, — насмешливо шипит Игорь, когда Разумовский неудачно толкает его в плечо.       — И кто в этом виноват? — всхлипывает Сережа, но послушно забирает бутылку и даже делает пару глотков, потому что в горле действительно все сухо.       — Прости, — Гром левой рукой заправляет рыжие пряди за ухо. Олег с внутренней злостью смотрит на загипсованную правую от пальцев до локтя. Отмечает про себя примерные травмы. — Волче, поделишься футболкой?       Неожиданный вопрос выбивает из мыслей о том, как он медленно выламывает пальцы абстрактному мужику. Олег пару раз хлопает глазами. Сережа весело фыркает и тут же икает.       — Ну я смотрю, вы все мои футболки приватизировали. Надо же мне в чем-то спать, — сипит Игорь, а в глазах чертята скачут. Гром не спит в футболках, мысленно отмечает мужчина, и в принципе предпочитает щеголять голым торсом по пентхаусу. Надо сказать это, спросить, зачем ему футболка.       — Поделюсь, — вместо этого соглашается Олег. И лицо Игоря светлеет еще больше. А Волков вспоминает его детскую фотографию, с одуванчиком кудрявых волос. Настоящее солнышко.       У них с Сережей огромное количество вопросов, которые они хотят задать, но вместо этого они помогают подняться засыпающему Игорю. И пока Сережа в срочном порядке возвращает подушки и одеяла на их законное место, Олег помогает Грому обтереться влажным полотенцем, смазать все синяки и гематомы мазью и одеться в принесенную Разумовским одежду. Натягивая свою старую футболку с логотипом Арии на Игоря, Волков получает мягкий поцелуй с металлическим вкусом крови, выступившей из треснувшей губы.       — Знаешь, Волч, — шепчет ему на ухо Игорь, пока они бредут в сторону спальни, — пора прекращать с этими смертями. Ты, конечно, все еще татарский закос на Иисуса и мне тебя не перегнать в этом вопросе, но даже для меня это уже слишком.       — В отличии от тебя, я уже в отставке, — в ответ шепчет ему Олег. — Все, что мне грозит — поседеть раньше времени с вами двумя.       Игорь хрипло смеется, и от этого звука у Волкова мурашки от загривка бегут вниз по позвоночнику.       — Ну что вы так долго? — недовольно спрашивает Сережа, ждущий их в спальне.       — Да вот, обсуждаем, что надо будет все же устроить романтик, — сонно улыбается Игорь.       — Обязательно. На крыше и с шавухой, — соглашается Олег, опуская Грома на постель. — Ты, кстати, обещал.       Игорь смотрит на него удивленно, а потом его лицо озаряет догадка.       — Обязательно. Как поправится, — серьезно кивает Сережа, а потом широко зевает. — А пока спать. Я с вами поседею раньше времени.       Олег с Игорем переглядываются и совершенно по-глупому смеются, а потом целуют обиженно насупившегося Разумовского в щеки.       — Марго, закрой шторы, — командует Сережа, устраиваясь под боком Игоря, пока с другой стороны к Грому прижимается Олег. Лучи утреннего солнца скрываются за тяжелой тканью, погружая спальню во мрак.       Волков лежит еще какое-то время, слушая два сонных дыхания и пытаясь понять, за что жизнь свела их троих, а после сам проваливается в наконец спокойный сон.