Война и мир

      Позволь мне начать своё повествование с хорошего высказывания, которое я прочла в одной книге, которую не выпускаю из рук ни на минуту. К сожалению, вспомнить её название и автора у меня не получится: давно я листала бумажные странички, наверно, года два назад, или больше, когда в моей жизни настал переломный момент. "Навсегда ничего не бывает", - как же чертовски хорошо написано, кратко, со смыслом, а главное, что жизненно. Однако в тот момент я даже и понять не могла того, насколько круто перевернётся моя жизнь, в какую сторону а главное, что то наивное "навсегда", в которое я свято верила, пропадёт, исчезнет, полностью обрубит нити надежды и крупные стены, которыми я выстраивалась от жестокой реальности. От ужасного, что творится сейчас в мои годы.       И всё таки с книгой я познакомилась два года назад: в то время я студенткой сбегала с пар последнего курса на историческом факультете, чтобы со своими однокурсницами выпить хорошего, если хватало карманных сбережений, кофе: обычный, чёрный, желательно крепкий. Я довольно хорошо училась, редко пропускала учебные часы при своём поступлении, а после постепенно влилась в эту бытовую обстановку. Наше общежитие закрывалось всегда ближе к одиннадцати, после был обход вахтёрши, и здание, довольно шаткое и со скрипучими полами, которые и выдавали гулящих, что с помощью окна появлялись в своих комнатах после двенадцати, погружалось в тьму на несколько часов. Эти часы я проводила за рабочим столом, на поверхности его кроме учебного пособия лежали часто приготовленное дешёвое кофе, резинка для волос, и, послушав советы от соседки по комнате, там в скором времени стали появляться предметы косметики: начиная от карандашей для бровей и заканчивая, если мне память не изменяет, дорогой палеткой теней и даже упаковкой презервативов. Тогда я начала чаще тусоваться, задерживаться в клубах и вместе с остальными прогульщиками всё реже стала появляться на парах. Преподаватели редко, но закрывали глаза на пропуски, рисовали мне оценки за конспекты либо другую работу, например презентация или целый книжный буклет по известному музею или историческому месту. Моя мечта стать преподавателем по такой науке как история медленно канула в небытие, и голову моего юного тела заполонили любовные нити и ежедневные, практически, вечеринки.       Мои первые отношения начались именно в тот момент: как-то на одной из вечеринок завязался диалог с каким-то, я даже и не вспомню сейчас, как его зовут, парнем: он был младше меня на год и всегда оплачивал мои заказы за барной стойкой. В итоге общение переросло в нечто большее, и в какой-то момент, в алкогольном состоянии, мы исчезли из главного зала, вроде, клуба, на втором этаже, где располагались несколько комнат для личных утех. Мы переспали: мне было тогда очень хорошо, но болезненно, ведь это был мой первый опыт, можно сказать, первый раз, когда я ощутила те чувства, обычно описывающиеся в интернет-статьях от анонимных пользователей. Ближе к ночи после полового акта я осознала, конечно, когда алкоголь выветрился из моей головы, что презерватив он не использовал. Пока он спал, я судорожно пыталась найти намёк на то, что мы всё таки предохранялись. В итоге я тихо заплакала с болью в животе, чем и разбудила того, с кем провела ночь. Увидев моё состояние, он, наверно, сперва ужаснулся: возможно, у меня потекла тушь и на лице размазалась вся та косметика, которая заполонила весь мой стол вместо учебников. Но он лишь поинтересовался и успокоил меня, после чего предложил свои отношения. Я, честно признаюсь, думала недолго: возможно, была слишком наивной и у меня не было своей головы на плечах. чтобы решить что-то самой или наоборот спросить совета у своей ещё, тогда, живой матери. Но через два дня я согласилась, и тогда правда всплыла на поверхность.       В тот день пошёл первый снег: месяц был декабрь, отошли осенние лёгкие ветра, и вместо тёплых оттенков на деревьях вокруг меня образовалась серая пучина. Голые сухие ветви, нагоняющие тоску; иней простынёй опускался на траву; стало холодно. Снежинки начали падать неожиданно: я стояла на станции метро и ожидала своего рейса, чтобы приехать к тогдашнему парню домой, ведь мы, вроде бы, договорились провести время вместе. В своём тёмном пальто и клетчатом шарфе, в который я укуталась носом, я разглядывала асфальтированную платформу, остановившись у колонны. Тогда на станции было несильно шумно: обычно людей много появлялось по вечерам, когда взрослые и дети возвращались с работы, школы или дополнительных занятий. Пальцы крепко цеплялись за ручку рюкзака, где обычно кроме духов, косметики и влажных салфеток ничего важного не находилось. В своих мыслях о том, как я проведу несколько часов рядом с объектом обожания (на самом деле, я думаю, что не любила его искренне) я сначала не расслышала, как ко мне некто обратился. И только когда коснулись моего плеча, я чуть отрешённо подняла голову.       Передо мной, тогда, стоял молодой человек. У него была, по моей памяти, бледная кожа, тёмные и непроглядные как ночь глаза, и интересная стрижка, тоже тёмного оттенка. Он был надет в бежевое пальто, чёрные кожаные перчатки и с небольшой шляпой на голове. Кожаный портфель с ручкой держал левой рукой, правую как раз опустил на моё плечо.       — Простите? Вам чем-то помочь? — вежливо спросила тогда я, ведь мама учила меня иметь уважение к старшим (я была уверена на тот момент, что передо мной стоял, возможно, какой-нибудь преподаватель по той же истории). Он, тогда, нахмурил брови, однако тихо выдохнул и кивком указал на незаметную, сначала, для моего взгляда группу девочек-школьниц.       Я долго разглядывала их, пытаясь понять, в чём всё-таки проблема, а после перевела взгляд на того незнакомца. Он пристально смотрел в мои глаза, и я с уверенностью могу сказать, что по моей спине пробежал холодок. Не из-за подувшего ветра, а из-за тех тёмных и непроглядных глаз.       — Они обсуждают тебя и фотографируют. — прохладу и сталь в голосе я чётко ощутила, отчего сглотнула вязкую слюну в горле. Обсохшие губы сначала сжались в тонкую полоску, а после я пожала печами и отвернулась.       — Ну и что? Мне-то какое дело до них: я не собираюсь обращать на них своё внимание. — уголок моих губ криво поднялся тогда вверх, и я пальцем начала ковырять мелкую дырку в рукаве пальто.       Мужчина молчал, пока не вздохнул.       — На тебя спорили. — спокойно проговорил он, и я, сузив глаза, в неверии и со смешинкой повернулась к нему. Я ему не поверила тогда: кто будет слушать незнакомца, да ещё и мужчину? А вдруг он хочет обманом как-то разговорить меня, утешить, потом увезти куда-нибудь к себе и там сотворить то, что обычно пишут в газетах про серийных убийц и насильников? — Я являюсь их классным руководителем, так что услышать сплетни, которые гуляют о тебе в моей школе, труда никакого не составило.       Сердце тогда кольнуло, и пальцы стискивали ручку рюкзака сильнее. Мы в молчании слушали их смех, который постепенно отдалялся, и после только мы вдвоём остались на станции метро. Снег падал медленно, в горле пересохло от волнения и осознания того, что я так старательно пропускала мимо глаз. Голова опустилась вниз, глаза я прикрыла, чтобы немного обдумать то, что услышала, а после хоть что-нибудь предпринять: или согласиться с тем, что я и правда оказалась игрушкой на несколько недель, или наоборот, яростно начать защищать не только свою гордость, но и возлюбленного.       К тому времени у платформы появился вагон, из которого постепенно выходили люди. А мы всё так же стояли и молчали, не глядя друг на друга.       — Спасибо. — сухо я решилась ответить, и сделала несколько шагов вперёд, после чего скрылась в начале самого вагона. На том мы и простились, когда двери закрылись через пять минут и рейс тронулся вперёд.       Через пару дней слова мужчины подтвердились, когда мне правду рассказали прямо в лицо, да ещё и мерзким способом: оказывается, когда я тогда ночью уснула после полового акта, меня нагой сфотографировали и разослали фотографии по всем фронтам и сайтам, выставив в таком свете. А после растоптали, посмеялись и плюнули под ноги. На тот момент я ничего не чувствовала: ни боли, ни рыданий, даже страха не было. Одна пустота, которую я решила заполнить совсем другим способом.       Я начала употреблять спиртные напитки. Обычно я сидела на лавочке на станции метро, где-то в отдалённом углу, чтобы не было видно. Чаще всего это было дешёвое пиво или, если повезёт, вино, которое я наливала в коробку из-под яблочного сока. Немигающим взглядом смотрела на проезжающие вагоны, мимо проходящих людей и думала они о чём. Иногда лишь проскакивали мысли о том, чтобы купить себе ещё одну банку пива или попросить совет у матери. Не успела, и этот момент стал ещё одним поводом для употребления алкоголя. Неосторожно оступилась, упала с лестницы и ударилась головой, а также виском об острый камень, что лежал тогда в ненужном месте и в ненужный момент. На похоронах я была, провожала свою маму со слезой, единственной слезой, но скребящим и умирающим сердцем. Ладони дрожали мои, как и я сама: меня придерживал всё время кто-то из знакомых мамы за руку, и только после захоронения, ночью, когда все ушли, я расплакалась, сидя в её комнате. Вокруг витал её запах, везде стояли её нетронутые вещи, и даже подаренный мной просто так билет метро в совсем другой город. Мы планировали съездить туда вместе на моих выходных, но не случилось. Я была совершеннолетняя, поэтому опека меня не дёргала.       Когда я сидела на лавочке и вспоминала маму, рядом со мной присел уже знакомый взглядом мужчина: в своём, видимо, излюбленном пальто, с той самой шляпкой и перчатками. Портфель он опустил на свои колени, снял головной убор и оставил его поверх сумки. Он с явным недовольством смотрел на коробку сока, но молчал и, видимо, ждал, пока я либо уберу ото рта коробку, или пока я скажу хоть слово. Я взглянула тогда на него, и от выражения лица слабо усмехнулась, отставляя алкоголь ото рта. Крышку я закручивала медленно, подметила, что ранки на пальцах из-за стресса становились больше и очень слабо заживали: от нервов я просто начала сгрызать кожу до крови.       — Его исключили со школы. — сказал мне тогда, нагло выхватывая из моей ладони почти опустевшую коробку. Он с невозмутимым лицом выбросил её в рядом стоящую урну под мой недовольный вздох, больше растерянный. — Эту гадость лучше не пить.       — Вы приложили руку к его уходу? — тихо поинтересовалась я, сложив руки на груди. Глаза опустились тогда на пошарпанные ботинки, мои ботинки. — Это необязательно нужно было делать..       — Даже спрашивать не буду, что ты имела ввиду. — проговорил тогда он. — Не думаю, что причиной распития алкоголя станет первая любовь и такой обман.       — С чего вы так решили? — поинтересовалась я, со смешком глядя на сидящего напротив себя преподавателя. Тогда я точно помню, что сравнила мужчину больше с таким же подростком, как я, нежели со взрослым человеком. — Вы, скорее всего, даже не чувствовали этого, не испытывали такого, чтобы так разбрасываться..       — Испытывал. — кратко перебил меня он, поворачиваясь ко мне. В глазах его тёмных впервые выглянула искра чего-то печального, по крайней мере я так думала на тот момент. Сейчас даже сказать не смогу, а точно ли смогла я что-то разглядеть в его омутах. Но моя речь сама оборвалась, а голова вжалась в плечи от нахлынувшего стыда. — Испытал то же, что и ты.       — Извините..       — Не стоит, это всё было в прошлом. — и вновь он перебил мои жалкие попытки как-то исправить то неловкое положение, в которое я загнала сама себя. Мои глаза вновь тогда вцепились в ботинки, мои ботинки. — Я когда-то тоже увлекался алкоголем, так что не все мы без греха и своих тайн. Вот только я пригубил рюмку более крепкого, чем у тебя было недавно в руках. — поделился он со мной, стянув перчатку и поправив воротник пальто. Я молча слушала его слова, пальцем водя по ткани своего верхнего одеяния. — Тогда и у меня были неудачные, даже в каком-то смысле абсурдные отношения, из-за которых я совсем не чувствовал себя счастливым. Даже и полугода не прошло, как я расстался с ней, но на громкой ноте. В итоге я, конечно, впал в некую апатию, но легко выбрался из неё из-за поддержки моей матери. — я с тихим замиранием сердца слушала его рассказ, и на душе становилось легче и.. уютнее. — А несколько лет назад моя мама скончалась от сердечной недостаточности. — резко тогда оборвал он этим предложением рассказ, и я настолько чётко помню, с какой тоской он делился своей жизненной историей. Хотелось как-то утешить, поддержать, но я только молча вслушивалась в его речь и стискивала сухие губы. Мимо меня, тогда, пронёсся мой рейс, но я даже не обратила тогда на это внимания: сидела и слушала, разглядывая ботинки, его ботинки. — Не помню, сколько я был в шатком состоянии и сколько бутылок виски влил в себя, однако из этой пучины меня вывела вот эта книга. — из своего портфеля он вытянул довольно плотную и большую книгу, с осторожностью протёр её обложку, и тогда моим глазам предстала курсивная надпись "Война и Мир. 1 том. Л. Н. Толстой".       Мужчина тогда протянул мне книгу, осторожно вложил в мои ладони, после чего стал медленно надевать назад свои перчатки. Я с резко проснувшимся восторгом разглядывала довольно старые странички, пальцами изучала буквы, вводила, читала попадавшиеся предложения, но причины для такого поступка уловить я не смогла.       — Но для чего вы мне рассказали о себе? Зачем мне эта книга? Эта же ваша, наверно, личная вещь..       Мои вопросы он прервал своей слабой улыбкой, что удивительно прекрасно шла к его образу. Даже спустя столько времени я её помню, и почему то моё сердце иногда отзывается на воспоминание лёгкой дрожью. Мужчина тогда поднялся со скамьи, надев шляпу на голову и вытянув билет из кармана пальто, повернулся ко мне.       — Чтобы ты поняла одну простую мораль: у каждого ступает в жизни плохая полоса, которая срывает все наши планы на счастливое будущее, открывает правду на реальность нашей судьбы и жизни в целом. У каждого человека, даже того, кто громче всех смеётся и улыбается, всегда есть то, что его пугает, тянет вниз. — он прервал свой монолог, взглянул на подъехавший рейс, а после повёл плечами, будто размял их. — Самое главное в такой момент найти то, ради чего можно бороться, или того, на кого можно опереться и справиться с этой жестокой правдой. Для меня книга, которая у тебя в руках, стала неким спасением, заставила задуматься не только над собой, но над человеком в целом: кто он, что из себя представляет, какие у него цели, надежды, возможно, самые заветные мечты? У каждого из нас идёт своя война, внутренняя, и мы стараемся найти исход, мир, чтобы жить в покое дальше. Я уверен в том, что ты сможешь справиться с этим, с тем, что терзает тебя вот тут. — тогда он пальцем показал на область, где бьётся сердце, после чего отвернулся от меня и направился к открытым дверям вагона.       В неверии и неком прозрении, с надеждой в душе я буквально подскочила со скамьи, чуть не уронив книгу на асфальт. Я чуть подбежала к практически краю платформы, однако остановилась.       — С.. спасибо, что верите в меня! Спасибо вам, господин..       — Аккерман. Леви Аккерман. — он махнул ладонью, после чего его образ скрылся за плотным стеклом дверей вагона. Рейс тронулся с места.       Я понимала, что скорее всего вижу господина Аккермана в последний раз, однако с лёгким умиротворением я прижала тогда книгу к груди, и не сводила глаз с отдаляющегося вагона, пока тот не скрылся за горизонтом. Снег тогда падал медленно, в тонущем дневном вальсе, а мои губы подрагивали от нахлынувших эмоций от разговора с этим человеком. На душе, даже и сейчас, осталось приятное послевкусие, как от хорошего вина, и мне хотелось ещё раз увидеть мужчину, поговорить с ним и излить ему свои душу и переживания. Но по приходу к себе в комнату все эти чувства исчезли, когда я открыла первые страницы книги. В душе после пустой войны остался только мир, который мне подарил господин Аккерман.       Сейчас я работаю преподавателем по истории в старшей школе, веду, иногда, когда захотят дети, лекции по поводу различных исторических событий. Я отказалась от алкоголя, вернулась к учёбе в университете, закончила с красным дипломом и теперь нахожусь в своей атмосфере, в своём тихом и приятном мире без душевной войны. Иногда после работы, держа ту самую книжку у себя в руках, я иногда захожу на ту самую станцию и сажусь на скамью, где и произошёл судьбоносный для меня разговор, и просто смотрю даль, туда, где последний раз видела господина Аккермана. К сожалению, мне дальнейшая судьба его неизвестна и, как я и думала и как бы не надеялась, а встретиться с ним мне так и не удалось, что, конечно, печалит мою душу. Но плотный материал обложки книги греет ладони и таит сердце последней надеждой, что мы всё-таки, но когда-нибудь увидимся и вновь поговорим по душам, как это было два года назад. И название книги вспомнила при своём рассказе, и человека, что закончил мою душевную войну тихим миром.       И вот, как тогда, ранним декабрём пошёл первый снег. Я подставляю лицо к маленьким снежинкам, и с лёгкой улыбкой ловлю приятный холодок щеками. Тот самый билет для матери покоится в моём кармане, книга теплит пальцы, а на душе теперь прекрасное чувство: чувство окончания всего тяжёлого и наступления того лучшего времени, когда тёмная полоса исчезнет, и с первым снегом появится белая. А ветер продолжает развивать мои волосы, морозить голую кожу на ладонях, но взгляд мой устремлён только вперёд: в даль, где меня ждёт мир без душевных терзаний, мир, где я могу почувствовать себя снова живой и любимой.