семь

      В Городе начинался праздник.       Он чувствовал себя как никогда живым, готовым обнять весь свет. хотелось подтянуться, поймать ладонью звёзды, как первые снежинки, и вдохнуть их запах — он наверняка знал, что пыльный, горьковатый, и что на руках останется гореть перламутром их оболочка… нет, пожалуй, не нужно ему звёзд.       За звёзды сойдут и городские огни, яркие, отражающиеся в Реке полщичами светлячков, и радость в детских глазах. Радость, вообще-то, в своём первозданном виде, всеобъемлющая и оттого живая, как могучие реки и сотни говорливых речушек-притоков, может дать гораздо больше горького перламутра — она может дать сладость, но не приторную, а лёгкую, остающуюся на губах и языке послевкусием с цветочнымм нотками. Но до чего же она бывает мимолётна!       В Городе, на площади, чинно шествовали мужчины в лучшем своём уборе, бегали дети — конечно, восхищённые — и сновали туда-сюда женщины в ажурных воротничках и изящных шляпках, и смех их напоминал Ему воробьиное чириканье…       Он сомневался: не остаться ли в роще? Не будет ли Он там лишним? Примут ли Его, незнакомца, или прикажут убираться прочь? Никто ведь не ведает, что никакой Он не незнакомец, а молчаливый, тихий наблюдатель; что ему приятно следить за людским восторгом, ярче всего проявляющимся в искрящихся глазах и подёрнутых искренней улыбкой губах…       Он, на мгновение неловко замерев и оттого чуть не сбив миловидную девушку, всё же решился идти дальше.