Абберация

Кисе кажется, что дурь, всё же, была паленой. Алкоголь был лишним, а в голове уже вакуум образовался. Он давится своим же ядом, гнет линию, которая, кажется, скоро на щепки разлетится во все стороны, оставляя надежду на возгорание. Огонь у него в глазах синим пламенем горит: из ярости на других, на ситуацию, на самого себя. Он, кажется, влип в это болото полностью, не давая отчет о происходящем. По горло тонет в проблемах, а те заливают, заставляют задыхаться. Ждет лишь, когда рядом с барменом и Спилбергом счастливо запивать свое горе на том свете будет. Боря для него субтильный, покорно-молчаливый, нелепо пытающийся спасти(сь) и обезопасить(ся). Для него рамок не существует, он их создал и одним моментом разрушил. Киса готов в него ядом своим плеваться, тем же самым, который самостоятельно занимается его самобичеванием. Эмоции не выражаются, чувства непонятны — понятно только одно: бить ебало хочется. Ваня вспыльчивый, агрессивный, взбалмошный. Он подросток с манией кидаться на каждого, кто слово не то скажет. А Хенк много не тех слов пиздит. Всё нет подходящих, не формируются они у Бори в голове: Киса за пару ударов выбил здравую часть сознания. За пару взглядов выбил ещё учащенное сердцебиение и эфемерное желание самовыпилиться, только бы не чувствовать. Говорят, первая любовь самая запоминающаяся. Окрыляет, сносит голову, превращая человека в один сплошной конфетно-букетный период. Только вот Ваня в рот ебал это всё, крылья пообломал, голову на место вернул и букеты бы затоптал. В его понимании любви не существует: есть одержимость, привязанность, симпатия. Остальное мечты несостоявшихся клоунов, чьи фантазии наивнее пятилетних детей. Ведь Боря же не навсегда. Он мимолетный опыт подростковых лет, когда гормоны хлещут, где-то в подсознании отключается здравый смысл и живут они «коротко, но ярко». Только временная петля никак не оканчивается, только бумерангом возвращает на то же место, откуда и начинал. Во взгляде голубых глаз океан бушует, тушуется и тотчас же тихим становится, безразличным. Ване откровенно поебать на общественные установки, он их с первой попытки толкнуть стафф разрушил, но здесь по-другому. Здесь месиво из недопониманий, ссор и пререканий. Из случайных взглядов, касаний и неловкой тишины. Из того, что успел вынести из дружбы Ваня — так это маниакальное желание целовать до покрасневших губ, зарываться в светлые волосы и не думать ни о чем. Только вот думать получается обо всем одновременно, когда Боря на случайной вечеринке с новой пассией своей сосется. Только вот когда он успел свое мировоззрение поменять до уровня Кисы — остается нерешенной загадкой. Злит, выводит, бесит, сука. Чувствует, что ходит по острию лезвия, в любой момент практикуя напороться. Только это не пугает. Пугает чувство собственничества. Ревности. Бессилия. Это совсем не по-приколу, не по-рофлу и не в Стендапе. Он готов на стену лезть от ебучих, никому не всравшихся чувств. Ни ему самому, ни Хенку. Они же, вроде как, поссорились. Ваня, вроде как, его отпиздил. И вроде как, он сожалеет. Агрессия в нем гнездо вьет, поудобнее устраиваясь внутри, и с осуждением на изнывающее сердце смотрит. Оставляет лишь топить здоровье в травке и выпивке, что щедро оставляют на полу, столах и в ящиках. И кажется, напоролся он не на лезвие, а мешаниной бухла и косяка, потому что в зашарпанном туалете видит перед собой бушующий океан, а следом и светлую копну волос. Пол холодный, только сейчас дошло, он мерзнет постоянно, иммунитет. Чувствует спиной единственную опору в виде прохладной стены, и закрывает глаза. — Кис, ты как, норм? — знакомый голос слышится лишь на периферии, но заставляет слабо поднять уголки губ. Сейчас не злит, не выводит, не бесит. Ему просто хо-ро-шо. Но недостаточно для того, чтобы не вздрогнуть от прикосновения теплых пальцев. — Пиздец ты холодный. — Все за-е-бись, братан, — по слогам произносит, но тихо. Шепотом. — Заебись, — повторяет, голову откидывая назад, на стенку. — Уверен? — Нет, — выдыхает, мутный взгляд в пол тупит, а мысли все не думаются, не формируются. Только голова раскалываться начинает, а чувства на родину возвращаться. И хуевит от этого сильнее, чем от прикосновения Бори. Даже двух. — Поднимайся. Давай, блять, — неуклюже за руки берет, приходится встать. Челка лезет в глаза, а на глаза все попадается Хенк. Красивый. — И куда тебя? — Куда глаза глядят, — каламбур получается смешным лишь для Кисы, Боря только хмурится и выводит из пропахшего всем, чем только можно, туалета. На улице холоднее раза в два, Ваня останавливается резко, припечатывая к себе позади идущего Хенка и разворачивается. Встречает вопросительный взгляд и думает, что хуевый конец лучше, чем бесконечная хуйня и круги вокруг да около. Осудят — у него есть проверенный способ защиты. Не осудят — еще хуже. — Блять, чел, слушай кароче. Я в душе не ебу че там надо говорить, но это… вот, да. В бесконечной любви я клясться не буду, эта вообще херня какая-то, но я много думал на этот счет. И… — Вань, не стоит, — начинает парень, тут же затыкаясь под взглядом карих глаз. — А я думаю, что, блять, стоит! Лучше так, чем вообще… никак. Кароче, нравится не нравится — терпи, моя красавица. Мне нравишься, ну, ты. — замолкает, не знает куда себя деть. Боря видно, что обрабатывает информацию, по кусочкам разложить пытается и в своей голове данный факт уместить в одно целое. Неожиданно, совершенно бескомпромиссно и до глупого инфантильно. — Вань, — срывается, — давай поговорим завтра? Я прошу тебя. — Ага, конечно, блять. Без возражений. Завтра, так завтра, — кивает болванчиком, хмыкает. Сердце изнывающее одержало победу над агрессией, оставив лишь зияющую пустоту и ожидание неминуемого конца. Ладно, ниче, и не такое проходили, — думает перед тем, как в сон провалиться. *** — Ну, ты помнишь? Вчера. — Как такое забыть, — куда угодно смотрит, только не на рядом сидящего парня. Ветер волосы развивает, Ваня не знает куда руки деть. В карманы запихивает и пальцы заламывает. Покурить хочется пиздец, но нихуя у него нет с собой. Разочарование, а не день. В который раз ядом своим давится, визуализирует последующую драку. Потому что по-другому никак. Ванька-то, в завершение, пидором оказался. — То есть, я тебе рил нравлюсь? — Не начинай, а, второй раз я ту речь не повторю. — Хорошо, — тишина по ушам бьет сильнее, чем крики, и Кисе не по себе становится. Что, блять, хорошего? Совсем ебанулся? Последние мозги выбил дрянью на пару с ним самим же? — Ты мне тоже. — Чего? — в недоумении голову поворачивает и смотрит, смотрит, смотрит. — Ты тоже мне, типа, нравишься, — и в желании до конца добить Кислова целует трепетно, невесомо. Ваня в любовь все еще не верит, но сносит голову эта херня знатно. Но букеты он бы все равно затоптал. Только для начала утонул бы в объятиях единственного близкого человека.