Часть 1
— Мам, а ты можешь больше не приходить за мной в школу с Кирочкой? — маленькой девочке совсем неловко произносить такую фразу. Она стоит в коридоре, говорит тихо, почти шëпотом, и смотрит в пол.
Ведь она любит Кирочку, правда любит, но эти ребята в школе…
— Что? Детка, расскажи мне, что у тебя случилось, — женщина присела на корточки перед девочкой и взяла её маленькие ручки в свои.
— Просто ребята смеются и с меня, и с неё. Мам, я не хочу, чтобы они смеялись с Кирочки, — девочка посмотрела поникшими глазёнками на родную женщину и тут же опустила взгляд на мамины колени.
— Не слушай их солнышко, они просто глупые мальчишки и девчонки, которых не воспитали должным образом родители, — женщина заглядывает дочке в лицо и поглаживает большими пальцами её ручки.
— Я знаю мам, но не приходи больше с Кирочкой пожалуйста…
У неё много друзей. Все считают Виолетту душой компании. Я знаю, что она в беде не бросит; даст совет; прикроет; пустит в своё тёплое, больше сердце. В ней полно доброты, правда. Только вот места для меня всё же не осталось. Её друзья не очень хорошие молодые люди. Хотя, возможно, я просто не умею разбираться в них, ведь большую часть своей жизни я провела в этой комнате, как, в прочем, и сейчас. На кухне слышно галдёж; впервые столь большое количество людей заполняют нашу квартиру. Я планирую сидеть тут, в комнате, и никуда не высовываться. Слышу, как стеклянные стаканы бьются друг о друга, создавая характерное цокание. В таких шумных компаниях оно обычно сопровождается краткой речью, предназначенной подчеркнуть важность момента. А теперь я улавливаю её голос и с каждым шагом я всё отчётливее слышу её слова: «Да там ничего интересного. Просто наша спальная комната», — значит, таки рассказала своим друзьям обо мне. «Да нет, не стоит туда заходить», — стыдится меня. — Опа, ха-ха, а ты говорила ничего интересного, — зашёл парень, лет восемнадцати, высокий брюнет, а за ним — Виолетта. Это ей подпортило настроение: ну то, что он вломился без спроса. Она старается этого не показывать, но я слишком хорошо её знаю, — Я Егор, крошка, — что это? Он подмигнул мне? Фу какое противное прозвище, но я, конечно, протягиваю ему руку в знак приветствия. Кто я такая, чтобы отказывать кому-то в знакомстве? — Кира, — коротко кинула я и пожала руку ему. — Почему такая серьёзная, сладкая? — да что же это за генератор мерзких прозвищ? — Попрошу меня так не называть, — не хочу молчать, пусть знает, что мне не приятно. Не знаю, правильно ли я отреагировала на это. Может нужно было промолчать? Возможно намалёваным куколкам со двора и понравилось бы такое наименование, но я совсем не подхожу под описание «сладкая». Мельком смотрю на неё. Краем глаза замечаю, что Виолетта закатывает свои изумрудные. Я что-то не то сказала? Всё-таки нужно было промолчать… — Давай с нами? Познакомишься со всеми получше, — он улыбается мне, несмотря на то, что я, кажется, немного грубо ему ответила. — Она будет сидеть здесь, в этой ёбанной комнате, и никуда не поедет, — Виолетта раздражена. Она злится. Злится на меня, на этого парня… И я послушаю её. Всегда слушаю. — Вил, ты чего? Зачем ей сидеть тут одной, когда на кухне полно ребят её возраста? — кажется, этот парень не такой уж и плохой. И я бы даже хотела бы побыть со всеми, но я буду мешать ей, не хочу становиться причиной её дискомфорта. Она хочет что-то сказать, съязвить, но я её перебью: — Всё нормально, мне действительно лучше быть тут, — стараясь выдавить что-то на подобии улыбки, я смотрю сначала на него, а затем, украдкой, на Виолетту. — А она действительно тебя уважает, Ви. Будь проще, она зла тебе не сделает, — Егор направился к выходу, а она яду ему в спину брызнула: — Я сама разберусь, как мне с ней общаться. И никого не будут ебать мои с ней отношения, — сказала медленно, сцепив зубы, а затем повернулась ко мне, наклонилась, ставя свои татуированные руки на подлокотники коляски, и смотря своими изумрудрыми мне в карие, проговорила: — Попробуй только вылезти отсюда, мисс Доброта, блять, — тихо, и с такой злостью в голосе. А я всегда буду делать то, что она попросит. Больная? Целиком и полностью!— Солнышко, давай собираться? — женщина открыла дверь в детскую, оставаясь стоять в проходе. Сразу же в комнату зашёл цветочный аромат её духов, что так нравился маленькой Кире.
Девочка сидела за столом и что-то упорно писала, даже не поднимая глаз на маму. Родительница зашла вглубь комнаты, что была наполнена обеденным солнечным светом, и села на одну из кроватей своих дочек: на Кирину, — давай помогу? Едь сюда, — улыбнулась она, зазывая Киру к себе.
Её старшей дочери всегда нужна была помощь с одеванием штанишек и колготок, ведь самостоятельно свой таз девочка поднимать не могла. Было тяжело это делать в сидячем положении, при этом не упираясь на ноги, потому что те попросту не выполняли свою функцию.
— Мам, иди без меня, — девочка старалась как можно убедительнее показать, что занята уроками, склонившись над своей тетрадью в косую линию, — мне нужно сейчас доделать задание.
— Придём и вместе сделаем, я тебе помогу, — женщина понимала, что её девочка в третьем классе и ей хочется быть уже более самостоятельной, хотя бы в выполнении домашних заданий. Ведь во всём остальном её опекают мама и сестра.
— Я хочу сама. А ты потом проверишь, — улыбнулась Кира и заправила прядку своих пшеничных волос за ухо.
— Хорошо, — мама улыбнулась и подошла к девочке, — Давай заплету, — женщина взяла резинку, надевая её на руку, и принялась заплетать косу девчушке.
Кирочка хотела встретить Виолетту со школы. Но Кирочка слышала просьбу сестры.
Я сижу уже в комнате третий час. С кухни слышу очень громкий смех ребят и иногда до моих ушей доходят её шутки. Тоже смеюсь вместе со всеми. У Виолетты всегда было отменное чувство юмора. Ко мне так никто и не заходил, до этого момента: в комнату, с улыбкой во все тридцать два, заходит Егор. Сразу же замечаю и оцениваю уровень его алкогольного опьянения. Парень очень пьян. Он подходит ко мне и садится на корточки. Смотрит снизу вверх и улыбается. Я хотела бы задать ему вопрос, но молчу: раз уж он пришёл, значит есть, что сказать. Но он молчит. Смотрит прямо в мои глаза, своими пьяными полузакрытыми, а затем кладёт руки мне на колени и слегка разводит их в сторону. — Что ты делаешь? — всё-таки первая задаю ему вопрос я. Мне мерзко и я кладу свои руки на его, стараясь убрать их с моих ног. — Тише, — проговаривает он и скользит выше по моим бёдрам, забираясь под широкие чёрные шорты, с белыми полосками по бокам. Его руки сильные. Намного сильнее моих. И я не могу их убрать. Паника уже начинает захватывать меня, берёт на удушающий, и мне становится тяжело дышать. Я смотрю на него большими испуганными глазами, при этом не оставляю попыток убрать его безобразные руки. — Такая красивая. Почему она прячет тебя от нас? — говорит шёпотом, а мне хочется блевать. Он улыбается, встаёт, слегка сгинается и подхватывает меня, просовывая одну свою руку мне за спину, а другую под ноги. Он несёт меня к моей кровати, что находится напротив дверей, кладёт аккуратно и сверху нависает. Я плачу, а перед глазами стоит пелена из-за которой я начинаю видеть не чётко, будто целлофановый пакет надели на голову. Кричу что-то стандартное: чтобы не трогал и отошёл от меня. Отбиваюсь руками и уворачиваюсь от его противных мокрых губ. Он руки свои мне под белую футболку ведёт и просто трогает. Нагло и безобразно трогает. Я же хочу убиться прямо на месте. Слышу, что кто-то открыл дверь. Поворачиваю голову и вижу её. Егор, кажется, не замечает вообще ничего, кроме моего тела, а я тихим голосом проговариваю, как мантру лишь одно имя: «Виолетта, Виолетта…» Она стоит со стаканом в руках и просто смотрит. Ничего не говорит и не пытается остановить это. А затем просто уходит. Что я чувствовала в этот момент? Убийство. Убийство меня же. В тот момент, когда на тебя наваливается чужое тело, что до одури противно тебе, ты ни о чём не можешь думать — только плакать. Но в тот момент мои мысли заполнил-таки её поступок. Вот так она у меня в голове всегда сидит: врастая в мой мозг, становится с ним одним целым, разливаясь вместо ликвора по желудочкам и спиномозговому каналу. И я ни о ком больше думать не могу.***
— Помочь с душем? — спрашивает она, стоя в проходе, оперевшись на косяк двери. Я не знаю сколько времени прошло после того, как она плюнула мне в душу, развернулась и ушла, не остановив этот кошмар. Она же знала, что я никак отбиться от него не смогу. Она знала, что мои ноги попросту не рабочие. Знала, что я не смогу убежать. Знала, но просто ушла, заставив меня убедиться в том, что её ненависть больше, чем человеческое сострадание. — Я хочу содрать себе кожу, — говорю тихо. Знаю, что услышит. И тогда слышала. Я лежу так, как он меня оставил: в одной белой футболке, что прикрывала меня вплоть до половины бёдер. Она молча подходит ко мне и помогает принять сидячее положение, а затем усаживает в коляску и везёт в ванную комнату. Пока мы едем по коридору, замечаю какой же вокруг беспорядок. Её друзья ушли, оставляя за собой лишь боль в голове, от звонкости их голосов. Она ставит коляску рядом с ванной и сажает меня в неё. Даёт душ в руки и настраивает тёплую воду, а затем оставляет меня одну.***
— Почему нет? — всё никак не могла Виолетта понять, почему же её мама не отпускает за город на тусовку. — Я тебе уже объясняла, Виолетта. Я буду на сутках, — мама на работе сутки через двое. Она главный врач в отделении анестезиологии. — И что? — она знает в чём дело, но упорно строит из себя дурочку. — Кира не будет дома одна, — ох, сейчас начнётся. — Ты зачем меня рожала? Чтобы я была нянькой? А зачем ты брала больного ребёнка с этого грёбанного детского дома?! — мама не любит поднимать эту тему, но Виолетта плевать хотела на чувства других.— Она будет Кирочкой, — сказала тихо девушка, держа маленького ангелочка на руках.
— Пусть будет Кирочкой, — парень подтвердил идею жены и взял тремя пальцами маленькую ручку Кирочки.
Светловолосая малышка появилась на свет год назад: восемнадцатого июня две тысячи четвёртого года. Родилась здоровой девочкой с весом три килограмма двести грамм, правда, у никудышней мамаши-наркоманки.
Для врачей было огромным удивлением то, что ребёнок родился здоровым и в роддоме, а не где-то на прогнившей квартире рядом с двумя белыми дорожками смертельной дряни.
И, о как же они были не правы, когда оставили трёхдневную малышку один на один в палате с горе-роженицей. Ребёнка чудом спасли после того, как та, своими трясущимися руками, уронила новорождённую девочку на холодный кафель палаты.
В следствии, что мы имеем: травму позвоночника и совсем мизерные шансы, которые можно приравнять к нулю, того, что девочка когда-нибудь сможет сделать свои первые шаги.
Кирочка для всего отделения стала чудом и ангелом. Это дитя явно было любимчиком, там, у Бога, а иначе чем вообще можно объяснить то, сколько шансов на маленькую жизнь было дано?
— Замолчи уже наконец-то, Виолетта! — мама очень злится на неё, но кого это останавливает? Эта женщина как огонь, а Виолетта — бензин. И это горючая смесь, когда обе в гневе. — А если я поеду с Виолеттой? — я знаю, как она хочет оказаться на этой крутой тусовке, поэтому всё же встреваю в разговор. — Даже не думай, я позориться не собираюсь! — ну я хотя бы попробовала. — Виолетта, перестань сейчас же! — мама уже не выдерживает. Она очень устала от того, что у меня с ней такие отношения, — сколько можно? Разве Кира заслужила такое отношение к себе? Она всегда тебе во всём потакает и старается помочь! А ты ведёшь себя, как самолюбка! — Мам… — только и успеваю сказать я, перед тем, как Виолетта дойдёт до точки кипения окончательно. — Надо было смыть меня в унитаз, когда батя тебя бросил с этой немощной и мной на руках! Может тогда тебе легче было бы тянуть больного ребёнка на себе! Ведь она была бы одна! — конечная. — Прости, — после нескольких секунд молчания осмелилась произнести Виолетта и ушла в комнату. Я знаю, что маму лучше сейчас оставить одну. Она никогда при нас не плачет, а ей так хочется. Поэтому я только подъезжаю к ней, беру её руку, что пахнет каким-то цветочным кремом, она всегда пахнет цветами, такая нежная и в то же время сильная, и поглаживаю её большим пальцем секунд пять, затем так же тихо уезжаю. Пусть эта женщина хоть так почувствует мою поддержку. Заезжаю в нашу комнату и подъезжаю ближе к своей кровати. Смотрю на соседнюю и слышу, как она плачет. Виолетта лежит на боку, поджав ноги, лицом к стене. Ей стыдно и обидно за то, что она вот такая. Такая чёрствая и холодная. Решаюсь подъехать к ней. Кладу свою руку на её плечо и поглаживаю до локтя и обратно. — Отвали, — я уважаю её личное пространство, но понимаю, что не этого она хочет. Она хочет поддержки. Я решаюсь пересесть со своей коляски на её кровать. Когда-то она научила меня это делать самостоятельно. Продолжаю водить своей рукой по её, хочу, чтобы она почувствовала поддержку. Она резко поворачивается, принимая сидячее положение. Её зелёные глаза вокруг залиты красным. Она смотрит на меня, шмыгает и затем кладёт голову мне на колени. Резко и тихо. Она наверное сама от себя этого не ожидала, а я так давно не ощущала её голову на своих ногах.— Виолетта, что случилось? — взволновано спросила девочка, когда увидела сестру, что плакала лёжа на своей кровати.
— Ребята в школе порвали мою тетрадь по математике и мне пришлось сказать, что я не выполнила домашнее задание. Мама очень расстроится — всё так же лёжа лицом к стене, сопливя свою подушку, отвечала второклассница. Она всё никак не могла найти общий язык со своими одноклассниками.
— Почему не сказала учительнице об этом? — подъехала на коляске Кира к кровати своей сестры и с трудом уселась на неё. У девочки уже почти без проблем получалось пересаживаться со своего средства передвижения на кровать, ведь её изо дня в день этому учила сестра.
— На прошлой неделе, за ябедничество, они меня сильно толкнули и я разбила коленки, — призналась Виолетта поворачиваясь лицом к сестре.
— Почему ты мне не сказала? — Кире было не понятно и странно, почему Виолетта с ней не поделилась этим, ведь последняя всегда всё рассказывала.
— А что бы ты сделала? Я не хотела вас с мамой расстраивать, — шмыгнула она и легла на коленки сестре. Виолетта любила лежать вот так: когда Кирочка пропускала свои пальцы сквозь её каштановые волосы.
— И правда… — немного растроилась четвероклассница и принялась гладить по голове сестру, — Если бы я была как все и ходила бы с тобой в школу, я бы со всеми мальчишками дралась, что тебя обижают, — честно сказала Кира. Она не побоялась бы стать супер-героем для своей сестры. Отважности у этой девчушки было хоть отбирай.
— А я верю, что однажды, ты, Кирочка, будешь ходить.
Робко я запустила свои пальцы в её мягкие волосы. Они всегда были, словно шёлк, над созданием которого трудились самые талантливые мастера и был выбранный для этого самый лучший тутовый шелкопряд. Раньше они пахли дестким шампунем «маленькая фея», сейчас же — табаком с нотками ванили и пряного ликёра. — Убери, — грубо приказала она, но с колен моих не встала. Слышу по голосу, что она больше не плачет. Становится приятно на душе, что мои колени всё-таки до сих пор являются её успокоительным. Больше не глажу её по голове, ведь она попросила. Я всегда делаю то, что она просит. — Ты поговоришь с мамой? — мне важно знать, ведь она сделала больно нашей родной женщине. То, что она обычно говорит мне, я принимаю и прощаю: такой вот она человек. Но когда она говорит с мамой, лучше будет, если её слова будут проходить фильтрацию в голове, прежде чем выйти наружу. — Это уже не твоё дело — говорит грубо, как всегда. Не позволяет мне увидеть в ней остатки той детской доброты и нежности, что она проявляла по отношению ко мне когда-то. Но я знаю это всё. Знаю, какая она на самом деле. Я вижу её насквозь. Всегда видела. — Ты очень обидела её, — её бесит то, что я с ней говорю. Её бесит то, что я так переживаю за чувства мамы. Её бешу я. Целиком и полностью. — Вали давай к себе на кровать, — она встала с меня и снова зло посмотрела. Провела глазами меня к кровати, а потом всё же встала и вышла с комнаты. Она послушалась-таки меня. Всегда это делала. Разговаривали они долго, может минут сорок. Знаю, что обе плакали. Слышала это. Как же они всё-таки похожи. Сначала в комнату заходит Виолетта. Глаза её красные и сонные. Она садится на кровать и просто смотрит в пол. Этот разговор её эмоционально вымотал очень. Затем заходит мама. На вид всё такая же сильная, как и всегда. Вроде это не она только что плакала на кухне за разговором со своей дочерью. — Я пущу вас на эту вечеринку, — смотрит на нас, пока сама стоит возле двери, — только звонить мне хотя бы каждые два часа. И брать трубки. Обе, — строго проговорила мама и показала на каждую из нас пальцем. Виолетта не спорила с ней и не говорила что-то против меня. У неё сейчас не было на это сил. Ну или же она просто смирилась. Мы одновременно кивнули и мама ушла на кухню. А обессиленная Виолетта просто легла и буквально сразу же погрузилась в сон.***
В доме было очень шумно, хотя народа было не особо много: человек пятнадцать. Я сидела возле дивана, подальше от всех, и пила сок. Вот так издалека наблюдала за ней. Виолетту тут все любят. Виолетте тут все подражают. А ей это нравится. Нравится такое внимание к своей персоне, ведь она долго ходила в тени, будучи ребёнком. Ей всё наливают и наливают разные спиртные напитки, а я с каждым стаканом замечаю, как она становится всё развратнее и веселее: вот она танцует, активно двигая бёдрами, а в следующую секунду берёт какую-то девушку за футболку, в области груди, и резко втягивает в безобразный поцелуй. Все смеются и улюлюкают, а она впитывает в себя это внимание. Через какое-то время вижу, что все уселись на пол в круг. О Боже, только не это. Они действительно собираются играть в эту грёбанную бутылочку? Неужели правду говорят, что ни одна тусовка не проходит без этой легендарной игры? Меня не позвали. В принципе я этого и ожидала. Думаю, что они и вовсе обо мне забыли. Но тут, сквозь громкую музыку, во всеуслышание, я слышу её голос: «Кирюх, подъедь сюда». Сердце от чего-то забилось чаще. От её голоса. И я конечно же выполню её просьбу. Стараясь объехать пустые стаканчики, валяющиеся на полу, я подъезжаю к ней, а она, улыбаясь, встаёт с пола и наклоняется таким образом, чтобы быть с моим лицом на одном уровне: упирается снова своими руками на подлокотники коляски. Всё ещё улыбается смотря мне в глаза. А я сначала смотрю на неё, а затем на ребят в кругу, но она берёт одной рукой моё лицо и заставляет снова смотреть ей в глаза. А затем я чувствую её губы на своих. Она поцеловала меня. Вот так просто взяла и поцеловала. А я хочу реветь навзрыд. Я часто думала о её губах: в моих представлениях они были со вкусом её медовой гигиенички. На деле же — сладко-приторные со вкусом дешёвого вина. Я так долго хотела ощутить их на себе, но сейчас совершенно не рада этому. Она целует умело, просовывает свой язык мне в рот, а я сижу, как пластмассовая кукла, совершенно не понимая, что мне делать. Да и не хочу я ничего делать. Я хочу с чувствами. Она отстранилась и вытерла свои губы, затем развернулась к ребятам и стала громко смеяться, в перерывах говоря что-то типа: «Могли кого-то поопытнее мне загадать? Она сосаться вообще не умеет». Все смеются и смотрят на меня, а я краснею и стараюсь как можно быстрее уехать в свой укромный угол возле дивана. Кто-то сзади хватает ручки моей коляски и разворачивает обратно в круг: — Побудь с нами, — говорит мне почти на ухо тот симпатичный парень, что встречал нас у входа в дом, видимо, — хозяин. Хочу уехать, но на меня все смотрят. Какой-то брюнет крутит пустую стеклянную бутылку и по иронии судьбы, она показывает на меня. Точнее бутылка показывает своим гладким горлышком между большими колёсами моего инвалидного кресла и этот же парень смеясь, кричит: «Ой, снова ни на кого не попало», — вся толпа разразилась смехом, а я со стыдом уехала оттуда. Заехала я в коридорчик со множеством дверей, среди них нашла дверь в уборную. Благо, моя коляска легко заехала в небольшую комнатку. И я позволила себе слабость. Впервые за столько лет я позволила слезам обжечь моё лицо.— Кирочка, ты что плачешь? — с волнением спросила девочка забегая в комнату с грязным мячом под подмышкой.
— Я не плачу! — бросила светловолосая, стараясь не смотреть на сестру.
— Я же вижу, что плачешь! — всё никак не отцепится маленькая Виолетта. Она подошла к сестре, что сидела на полу и закрывала лицо ручками, — почему ты на полу? Кирочка, ты упала? Тебе не больно? — волновалась младшая.
— Всё со мной нормально! — не хотела отвечать правду Кира.
— Тогда не плачь! Почему плачешь? — девочка положила свой мяч на пол и села на корточки перед сестрой, заглядывая той в лицо.
— Потому, что я ничего не умею сама. Правильно те ребята в твоей школе говорили, что я немощная! — всё-таки открыв своё личико, обижено, со слезами на глазах, проговорила девочка.
— Не говори так, Кирочка! Ты у меня самая лучшая и самая сильная, и самая красивая, и самая-самая-самая-самая, — пытаясь подбодрить своей улыбкой, говорила младшая старшей.
— Это не правда, — растёрла слёзы по щекам Кира.
— Правда-правда! Вот что у тебя не получается?
— Всё! А элементарно
— даже залезть на кровать, — уже успокоившись, отвечала девчонка, чьи глаза были, как горячий шоколад, что мама готовила в холодную пору года.
— Что за слово такое «эрементарно»? — Виолетта правда не знала, произнесла слово с ошибкой и этим рассмешила старшую, — ладно, хватит тебе, не смейся так, — она действительно была горда собой, что смогла поднять настроение своей Кирочке, — давай я буду каждый день тебя учить залазить на кровать? И у тебя получится! Обязательно получится! Кирочка всё может!
Из уст маленькой Виолетты я всегда слышала «Кирочка». Со временем же это нежное и такое любимое «Кирочка» заменилось на «она» и «немощная». Я же всегда называла её Виолеттой. Она не очень любит, когда её зовут полным именем. Ей больше по душе «Вилка», «Ви», «Виля», а я не хочу коверкать её столь прекрасное имя. Сижу тут уже, кажется, целую вечность. Я немного успокоилась, но выходить не спешила, не хочу, чтобы меня кто-то видел. Сквозь громкую музыку, я начала слышать звуки протеста. Кто-то кричал с соседней комнаты, что была по ту стену от туалета. Чуть прислушавшись, я поняла, кому принадлежит этот голос. Его-то я узнаю из тысячи. Это был её голос. Голос Виолетты. Выехала быстро, на сколько хватило сил. Дверь в эту комнату была не заперта. Я увидела, как парень, стоя ко мне спиной трогал Виолетту. Та не хотела, сопротивлялась и плакала. У меня как-будто сорвало планку. Я не знаю, где нашла в себе столько силы. Злость просто затмила мне глаза, я в самом деле думала, что вот-вот и у меня пойдёт пар из ушей. Я подъехала ближе к нему и, что есть силы, ударила в шею сбоку: туда, где находится сонная артерия. Пьяное тело сразу же упало без сознания, а я — рядом с ним. Я совсем не поняла, что случилось, но потом увидела Виолетту, что села рядом со мной. — Ты… — всё никак не могла сформулировать свои мысли и речь, — ты встала на ноги, Кирочка. Не знаю от чего больше испытываю шок: от того, что я действительно встала на ноги или от того, что она, спустя столько лет, сказала «Кирочка». — Он тебе ничего не успел сделать? — всё же спрашиваю я, хотя уверена в том, что успела вовремя. Но моё волнение берёт верх над здравым смыслом, поэтому эти слова звучат глупо, но нам с ней так всё равно. Вижу, что она всё ещё не может успокоиться и волнение моё вместе с ней. — Ничего не успел, — наконец-то отвечает, но почему тогда плачет? — Я такая дура, Кирочка. Я ёбанная идиотка, — плачет и смотрит на меня. Да что она такое говорит? Как смеет себя называть столь отвратными словами? — мне каждую ночь снится тот вечер и твоё: «Виолетта». Я знала, что ты ничего ему не сделаешь, но не остановила это. Я тебя так ненавидела, Кирочка. — она смотрит в пол и плачет, совсем не поднимает своих глаз на меня. — А сейчас? Сейчас тоже ненавидишь? — она вдруг затихла и таки глянула на меня. Губы её приоткрыты, а нос и глаза красные. Она такая красивая. — Я никогда тебя не ненавидела. Я поняла это совсем недавно. А может и всегда это понимала — кажется я забываю, как дышать. Думаю, моё сердце сейчас ляжет тут, рядом с этим телом, что я отключила пару минут назад, — это всё моё окружение, а я так легко ему поддаюсь. Я совсем не знаю, почему обозлилась на тебя когда-то, но я точно знаю, что никогда не ненавидела тебя, Кирочка. Прости меня. Прошу прости. Хочу, чтобы ты услышала моё прощение, даже если я твоего взамен не получу, — я не знаю, как на это реагировать. Правда не знаю. Я столько лет купалась в её ненависти, а по итогу оказалось, что её нет. Она не ненавидит меня. И никогда не ненавидела, но мне так плохо было от этого её отношения. Плохо было и от слов, что летели в мой адрес изо дня в день. И плохо было осознавать то, что с каждым днём я всё больше и больше влюблялась в неё. Я её простила. Конечно простила. Я даже зла на неё никогда не держала. Я любила. Просто любила её. Поэтому хочу с ней поделиться этой любовью, а иначе меня просто разорвёт от неё. Я подняла её красивое лицо и теперь прям-таки заставила смотреть на меня. Её изумрудные глаза смотрели так удивлённо на меня. В них не было злости, с которой она всегда на меня смотрела. В них, в тот момент, я не увидела ничего на самом-то деле. В них плескался один испуг, которого я давно уже не видела, ведь последние лет восемь, его потопила злось. Я аккуратно приблизилась к её губам и прикоснулась к ним. Легонько, так сказать, на пробу. Может я всё ещё и не умею целоваться, но чувства свои передам ей любым путём. Пусть знает, что её всё время любили и будут любить. Я не ожидаю от неё ответа. Не ожидаю, что она даст мне взамен что-то. Я лишь хочу, чтобы она знала. Но она берёт меня в ответ за шею и углубляет. Она ответила. Дала мне всё же что-то взамен. Что это я пока не знаю, не могу понять. Виолетту сложно прочитать, она совсем не как открытая книга. Скорее, закрытый сейф, код от которого можно отгадать лишь методом подбора, а я с комбинаторикой так и не смогла сдружиться в одиннадцатом классе. Поэтому нужно просто ждать. Ждать, когда она сама мне скажет, что чувствует, ибо отгадать не получится. — Я же говорила, что Кирочка сможет всё. Что Кирочка когда-нибудь обязательно встанет на ноги и пойдёт, — прямо в губы говорит мне и улыбается.И мы сделали первые шаги на встречу друг другу.
