Господин комиссар

      – Ты знаешь это место?       Гюльайше (он все еще по привычке иногда называет ее Гюльайше) смотрит на проплывающие мимо улицы, едва не высовываясь в окно по пояс.       – Знаю, – Барбарос сворачивает на два перекрестка раньше. Может, хоть тут удастся проскочить, минуя вечные стамбульские пробки? – Благотворительный фонд стального магната Мустафы Яшероглу. Он давний друг твоего отца, и господин Низам каждый год жертвует деньги его фонду. Здесь много волонтеров, разные акции… Тебе будет, чем заняться.       – Ты не одобряешь, Барбар? – она оборачивается к нему, и Барбарос вздыхает.       Он никому не признается, даже матери, но устал просто чрезвычайно. От работы, от дяди Низама, от Лары тоже, если честно. Иногда комиссару кажется, что его батарейки разряжены в ноль, а все вокруг продолжают что-то требовать: начальство – статистику раскрытия, дядя – внеочередное свидание с Мендересом, Лара – документы ее птичьей семейке (с которой у комиссара по-прежнему весьма натянутые отношения), и даже Джемаль – дополнительный выходной справить свадьбу кузины в Измире…       – Главное, чтобы тебе нравилось, – в конце концов отделывается он нейтральным, паркуясь впритирку к шикарному BMW, – и приносило пользу. Остальное неважно.       Лара хмыкает и выпрыгивает из авто, ужасно громко хлопая дверью, заставляя Барбароса морщится. Конечно, он понимает, что эта привычка – отголосок многих лет использования их ржавого пикапа, но собственную машину все равно жаль.       В холле фонда чисто, светло и есть кондиционер. Комиссар падает на светло-бежевый диван, откидывает затылок назад и закрывает глаза. Имя господина Низама открывает здесь многие двери, история его дочери – все остальные, и Барбарос искренне надеется, что в свой первый за два месяца отгул сможет отдохнуть хотя бы пару часов, пока Лара будет заниматься… чем бы то ни было.       Но жизнь, как всегда, поворачивается к нему спиной.       – Какой придурок подпер мою машину?!       Еще не открывая глаза, Барбарос рисует перед мысленным взором печальную картину, в которой, безусловно, связаны ярко-красный BMW на парковке и раздраженный женский голос, и, когда все-таки поднимает голову, понимает, что сопоставил два и два здесь не он один…       Она смотрит точно на него – прищуренный внимательный взгляд, поджатые губы. Строгое темное платье по колено, сумочка через плечо и золотые украшения – комиссар не разбирается в моделях, марках и пробах, но уверен: этот внешне не броский прикид стоит половину его годовой зарплаты. В лучшем случае.       – Твой болотный хлам на парковке?       Пока он рассматривает ее, она подходит ближе и теперь стоит над ним, уперев руки в пояс.       – Мой. Прошу прощения. Думал, успеем…       – Мне плевать, что ты там себе думал, – она перебивает его одним взмахом ладони и длинных ресниц, и это напоминает что-то из сериалов про Османскую империю, такие четкие и властные у нее движения. – Отгони сейчас же. Я опаздываю.       Барбарос тяжело вздыхает, поднимается на ноги и, когда девушка разворачивается вслед за ним, ловит шлейф лаванды и лимона.       А от него всегда пахнет бензином и кофе сильнее, чем парфюмом.       На парковке прибавилось машин, и отъехать так, чтобы никого не задеть, становится настоящей задачей.       – Может, тебя подтолкнуть, чтобы быстрее было?       Она хлопает по его капоту, излишне сильно, и Барбарос не выдерживает:       – Можете попробовать, госпожа, но только помните: порча имущества комиссара полиции – это преступление. Хотя, конечно, штраф, который вам за это выпишут, будет едва ли больше чаевых, которые вы оставляете в кафе!       – Не надо мне угрожать, комиссар! – она убирает руку, однако в красивых темных глазах, ловящих солнце, ни капли опасения. – Иначе всю оставшуюся жизнь только и будете заниматься тем, что выписывать штрафы за неправильную парковку!       Барбарос криво усмехается. Девушка просто напрашивается на то, чтобы быть доставленной в управление, и полицейское нутро вкупе с природным инстинктом никогда не уступающего хищника требуют возмездия. Поэтому, когда она садится в свой BMW, а ему таки удается перепарковаться так, чтобы не загораживать никому выезд, он останавливает ее намерение закрыть дверь уверенной рукой.       – В таком случае первый мой штраф будет для вас, госпожа: вы своей шикарной машинкой заехали на газон. Не помните правил дорожного движения или же вовсе им не учились? Права.       – Вы серьезно?..       – Права, – ему доставляет удовольствие ее злой взгляд, и явная спешка, и то, как быстро меняются их позиции. И оттого он даже может стать немного повежливее и добавить: – Пожалуйста.       Она достает документ молча, так же молча протягивает ему – аккуратно, не бросая в лицо, как делают некоторые психованные, и Барбарос принимает карточку.       Нет, однозначно сегодня ему катастрофически не везет, и мысленный счетчик собственных косяков начинает зашкаливать за красную отметку. Ну как, как его угораздило сцепиться именно с ней?!       – Неужели что-то не так с правами, комиссар?       Теперь она смотрит на него с насмешкой, и Барбарос проглатывает все колкие слова, какие мог бы придумать, возвращая документ.       Потому что, если он потащит в управление единственную дочь Мустафы Яшероглу, дядя Низам прирежет его на очередной праздник вместо барашка.       – Нет, госпожа, все в порядке. Хорошего дня.       Дверь захлопывается, как только он убирает руку – и спасибо, что не раньше! – и Барбарос не смотрит машине вслед.

*

      Вторник безнадежно испорчен с самого утра, и к четырем часам Барбарос уже не удивляется ничему: ни двум проваленным задержаниям, ни трем трупам в центре города, ни очередным телефонным воплям дяди Низама, ни каким-то картинкам, которые ему скидывает Лара и которые у него даже не получается загрузить, потому что лимит месячного трафика давно исчерпан, а пополнить баланс не хватает времени и памяти. Все, что хочет комиссар – это дотащиться до управления, раздать пинки подчиненным и хотя бы выпить пятую кружку кофе… И, если очень повезет, найти в ящике остатки той шоколадки, которую братья-таможенники подарили из партии, конфискованной неделю назад в порту.       Тем не менее запах хлеба и салями на родном этаже не удивлять не может в принципе.       – Ни хрена себе, – с порога емко оценивает Барбарос вид кабинета, в котором на столе и правда стоит коробка с пиццей. Даже две. – Откуда такое счастье?       – Так а… разве не ты заказал, ага? – Джемаль тушуется, запихивая в себя аж полкуска разом, и делает в сторону его места широкий жест: – Пришло на твое имя. Тебе отдельно, кстати.       Комиссар качает головой. Ничего он не заказывал. Он пиццу вообще не любит.       Но на столе и правда стоит небольшая коробка (а рядом большой стакан порядком остывшего, но все равно отлично пахнущего кофе) с пришпиленной запиской, их адресом и его именем, и он поднимает крышку под внимательными взглядами коллег. В коробке – разноцветные пончики и еще один листок.       Господин комиссар,       Мы виделись с вами пару дней назад. Тогда я повела себя очень грубо, и мне очень жаль. Из-за моей спешки вы так и не выписали мне положенный штраф, поэтому я посчитала своим долгом оплатить его добровольно. Надеюсь, вы примете это в качестве моих извинений лично перед вами и всей турецкой полицией.       Алдениз Яшероглу       Хмыкая, он машинально переворачивает записку. На обратной стороне – чек со стоимостью заказа, и Барбарос уже смеется в открытую, глядя на четыреста тридцать семь турецких лир.       Стандартный парковочный штраф.       А у госпожи определенно есть чувство юмора.       Кофе оказывается и правда отличным (впрочем, для него любой вкуснее того, что делает автомат в холле первого этажа), и Барбарос стрескивает три пончика за один заход, прежде чем проиграть свой совести в непосильной игре и все-таки вбить расширенный запрос в систему.       В ней Алдениз Яшероглу числится исключительно в базах дорожной и земельной служб, реестре акционеров отцовской компании и службе сотовой связи. Комиссар думает дважды, прежде чем переписать цифры, и еще дважды – прежде чем набрать их в своем телефоне. Это, по правде, глупо, ведь конфликт кажется исчерпанным и на том должен быть забытым, а у него в отчетах, которые надо сдать завтра, еще не валялся мамонт.       Однако он все-таки убеждает себя, что делает это исключительно из вежливости, набирает «спасибо за пончики» и отправляет быстро, чтобы не успеть передумать. Он абсолютно уверен, что не получит ответ, и телефон исправно молчит, подтверждая его убеждения…       Ровно до тех пор, пока в девятом часу Барбарос не встает в очередную пробку на мосту, и тихий «дзинь» не оповещает о входящем сообщении. Он открывает его привычным жестом не глядя: ждет отчет криминалиста, и уже дважды звонила Лара…       «Надеюсь, мой поступок не обидел вас, господин комиссар. Я хотела только немного поднять вам настроение»       Барбарос смотрит на строки, набранные по всем правилам языка, даже с заглавными буквами, и отчего-то не может сдержать улыбку.       «У вас получилось, госпожа. Вы использовали для этого самый запрещенный из всех прием»       Он нажимает «отправить» раньше, чем понимает, что написал ерунду, и с досады бьет кулаком по рулю. Вот же! С другой стороны, едва ли у него получится выставить себя еще большим дураком, чем успел прежде. В конце концов она сейчас просто сделает то, что должна была сделать, когда он отправил первое сообщение – не отвечать…       Но она отвечает снова.       «Так и знала, что вам за работой некогда пожрать»       Барбарос перечитывает новое сообщение несколько раз, так долго, что пропускает включение светофора. Никак, ну никак не вяжутся в его голове эта девушка с обложки и это простое, очень житейское «пожрать», которое часто говорит Джемаль. Они как будто из разных миров, и комиссар не находит, что сказать…       Совсем не находит.

*

      Когда неделю спустя Лара просит дядю Низама снова поехать в фонд, Барбарос вызывается отвезти ее сам. Он говорит «для спокойствия», но в глубине души знает, что врет.       Врет, потому что всю эту неделю открывает короткую переписку с госпожой Алдениз, начинает набирать сообщение и – стирает, не решаясь отправить. Ведь повода нет, а иное может быть расценено как преследование, уж ему ли об этом не знать…       Поэтому Барбарос не пробивает ее звонки или адрес и просто надеется, что сегодня она снова будет в фонде в то же время, хотя и понимает, как эта надежда глупа. Не оттого даже, что это невозможно в принципе, но оттого, что, живя бок о бок с Низамом Эюбоглу столько лет, комиссар вполне уяснил для себя, что девушки этого круга смотрят на таких парней, как он, в лучшем случае с долей симпатии и сочувствия, как Хюма.       Худших случаев Барбарос может вспомнить бессчетное число.       А у него из головы не идут ее длинные ресницы и лавандовые духи.       В фонде оказывается неожиданно многолюдно и шумно, будто развернули базар. Лара легко втягивается в толпу, а Барбарос вспоминает, как она говорила о благотворительном аукционе картин в субботу… Один из будущих лотов, очевидно, проносят мимо него именно в этот момент, и комиссар бросает взгляд на размалеванный желто-красно-зелено-розовым холст.       – Какая хрень, – бездумно выносит он вердикт и – слышит за спиной мелодичный смех.       «Да чтоб меня».       Он знает, кто смеется, еще до того, как оборачивается.       Она сегодня в джинсах и клетчатой рубашке, завязанной узлом.       А ему снова приходится извиняться.       – Прошу прощения, не хотел обидеть. Я просто не разбираюсь в искусстве.       – Чтобы вы знали, это картина очень известного стамбульского художника. Его работы выставляются по всему миру, – Алдениз Яшероглу подходит ближе, засовывая руки в карманы, и Барбаросу кажется, что она сдерживает улыбку. – И стоимость каждой начинается от десяти тысяч долларов.       Комиссар хмыкает, качая головой, но свое мнение на этот раз держит при себе. Десять тысяч за это? Мир сошел с ума.       – Впрочем, вы правы – это действительно хрень, – неожиданно заканчивает Алдениз и снова смеется, глядя на его удивленное лицо. – Что?       – Странно слышать от вас подобное, госпожа, – честно признается Барбарос, отвечая на ее улыбку.       Ей невозможно не отвечать.       – Почему? Вы же полицейский, вы не хуже меня знаете, как работает современное искусство.       – Не то чтобы.       – Ах да, вы больше по искусству смерти, чем денег, – она ничуть не стесняется того, что разузнала о нем, и это глушит его вину за то, что он листал ее соцсети. – Тогда спросите у коллег.       – А если я хочу, чтобы мне рассказали вы?       На этот раз Барбарос не чувствует себя дураком после заданного вопроса, и тому причина – легкий наклон ее головы.       – А если я откажусь говорить, господин комиссар? Будете допрашивать?       Он сокращает дистанцию между ними до минимально приличной в один шаг и отвечает так же спокойно, как будто за словами нет никакого скрытого смысла.       – Буду. С пристрастием.       Совершенно никакого. Ни капли, и Барбарос делает вид, что не замечает, как она прищуривает глаза.       И как ее прямой взгляд на одно мгновение спускается к его губам.       – Вы ведь друг господина Низама? – Алдениз неожиданно переводит тему, и он неловко пожимает плечами.       – Скажи я «да», это было бы очень смелым заявлением. Скорее он мой благодетель, а я друг его дочери. Почему вы спрашиваете?       – Хочу знать, будете ли вы на аукционе.       Барбарос усмехается. Ему хочется ответить «разве что в качестве водителя», но унижаться там, где с этим отлично справляются другие, он давно себе запретил. Поэтому говорит как можно более ровно:       – Вряд ли господин Низам закажет мне билет в ваш модный партер.       На этот раз хмыкает она. Однако – ничего не отвечает, и спустя вздох ее уносит поток рабочих и какой-то важный организационный вопрос…

*

      В субботу дядя Низам с девочками уезжают с утра, дав работникам выходной, и ко второй половине дня в доме становится тихо-тихо. Барбарос лежит на диване, подложив ладонь под голову, и смотрит в потолок. Он выспался, вымыл машину, навернул два круга по окружающей особняк лесополосе, и теперь ему безумно скучно. Настолько, что хоть на работу вместо Джемаля упахиваться езжай.       «Ну вот еще, – бормочет комиссар под нос, включая телевизор. – Обойдутся».       По каналам идут модные показы, бесконечные слезливые мелодрамы и повтор вчерашнего футбола, такой монотонный, что начинает убаюкивать…       С границы сна его вырывает писк над ухом, и он нашаривает телефон на подлокотнике.       «Партер не обещаю, но место за баром не хуже»       Барбарос трет переносицу, глядя на яркий именной билет со штрихкодом и золотым вензелем стального магната, и губы сами собой расплываются в улыбке. Это – опять же – глупо, и у него из подходящего случаю, что выглядит хоть сколько-то прилично, только парадная полицейская форма, в которую он давно уже не влезает по плечам…       А впрочем, пусть все подавятся. И дядя Низам в том числе.       Секьюрити на входе пропускает его, даже взглядом не показав, что думает о черных джинсах вместо брюк, футболке и рубашке стилем ближе к Амазонке, чем Босфору. Но по крайней мере он не выглядит как официант, хоть за это можно не волноваться.       Несмотря на шальное, будто бы выпил немного, настроение, Барбарос старается не привлекать внимания. На стенах, прежде обвешанных плакатами с призывами помощи бездомным и обездоленным, теперь «искусство» за десятки тысяч долларов, и, кажется, аукцион еще не начался. Мужчины в смокингах и дамы в платьях дефилируют от картины к картине с одухотворенными выражениям лиц, достойных кисти кого-то более умелого, чем автор вон того зелено-бурого квадрата, а он занимает стул у барной стойки и заказывает безалкогольный коктейль, всматриваясь в толпу. Заочно комиссар знает многих присутствующих: кого по фото с корпоративных встреч Эюбоглу, кого по новостям, а некоторых и по профайлам в родной системе…       Ее на этот раз он замечает боковым зрением и разворачивается сразу. Алдениз плывет по залу, лавируя между людьми, как прекрасное светлое видение, и Барбарос следит за ней, не отрываясь.       То ли как хищник, то ли как пропавшая душа.       Она здоровается с кем-то, кому-то пожимает руку, оборачивается на чей-то оклик – и замирает в пол-оборота на одно мгновение адресованной ему полуулыбки. Но ей требуется еще несколько минут вежливых расшаркиваний, прежде чем дойти до него и оглядеть с головы до ног.       – Вы все-таки пришли, господин комиссар.       – Конечно, госпожа, – усмехается он, – вы ведь пригласили. Я не мог упустить такой шанс.       Алдениз улыбается шире, делает официанту жест и получает что-то ярко-оранжевое, но такое же, как у него, безалкогольное.       – Шанс? На что?       – Получить ваши показания касательно работы современного искусства, – абсолютно будничным тоном оповещает комиссар, сдерживая собственную улыбку.       Он знает, что она не обидится – об этом ему говорят пляшущие в ее глазах чертята.       – Ах да, я помню – вы обещали допрос с пристрастием. Пока не впечатляет.       Она садится на стул рядом и демонстративно отворачивается, а Барбарос наклоняется вперед, упираясь локтем в барную стойку. Он как будто тянется за салфеткой – и совершенно случайно задевает распущенные волосы и выдыхает в ее затылок:        – Совсем?       Алдениз замирает, и ему почти кажется, что перешел черту…       Однако понять, все-таки да или нет, Барбарос не успевает.       – Барбар?!       Звонкий голос выводит из транса и его, и Алдениз, и она соскальзывает со своего места, бросает скупое «скоро торги» и растворяется в толпе, оставляя его Ларе.

*

      Когда аукцион закончен и лоты проданы за баснословные суммы, ряды присутствующих редеют, распадаются на группки, и Барбарос наконец отвязывается от Лары. Ее утаскивает недовольный его появлением, но бессильный перед его билетом дядя Низам, а сам комиссар безошибочно цепляет взглядом поверх голов светлый воздушный шлейф.       Алдениз стоит в конце зала напротив картины – из тех немногих, что действительно похожи на искусство, и Барбарос тихо подходит сбоку.       – Красиво, – оценивает он пейзаж, на котором красное солнце садится за горы.       – Да, – соглашается она и спрашивает без перехода: – Почему «Барбар»?       – Потому что короче, чем Барбарос.       – Всего на две буквы. А звучит глупо.       От неожиданности комиссар задыхается смехом. Не то чтобы он сам никогда не думал об этом… но ему еще никогда не говорили подобного в лицо. Тем более женщины.       Когда приступ истерики проходит, Барбарос не может не парировать:       – Вы всегда говорите то, что думаете, госпожа Алдениз?       – Когда возможно. Этому меня научил хороший друг.       – Вот как? Каким же образом?       Алдениз медлит немного, прежде чем ответить, по-прежнему рассматривая картину, и теперь Барбарос припоминает, что ее вроде бы купил господин Мустафа.       – Несколько лет назад мой друг жил в квартире в центре Стамбула и работал ночным диджеем в одном пафосном клубе. Домой приходил под утро, уставший и обычно не совсем трезвый… А в квартире над ним в то время жила девушка-пианистка. И почти каждый день с утра и до обеда она занималась, тем самым не давая ему выспаться. Мой друг постоянно жаловался мне на это и говорил, что пойдет к ней разбираться… Но никогда не ходил. Однажды я пришла в их клуб вечером, и он снова пожаловался мне, что совершенно не выспался из-за ее игры. Сказал: «Завтра я точно с ней поговорю»…       – Поговорил?       Он почти что знает ответ, однако ужасно хочет, чтобы на этот раз его полицейское чутье ошиблось.       Но Алдениз облизывает пересохшие губы и качает головой.       – Нет. Утром после того вечера он как обычно пошел домой… но не дошел. Буквально две улицы. Может, от усталости, а может, был слишком пьян – вышел на проезжую часть на красный свет… – она делает глубокий вдох. – Знаете, господин комиссар, я до сих пор думаю: что если бы он поговорил с той девушкой раньше? Может, лучше бы выспался и не вышел бы на дорогу? Или же нет?.. Как бы то ни было, его смерть научила меня, что никто и никогда не поймет нас, если мы хотя бы не попытаемся сказать. Поэтому я научилась сразу говорить, что мне нравится или не нравится; чего хочу или не хочу. Сразу благодарить и сразу извиняться.       Мгновения тишины между ними в общем гуле отдалившихся голосов утекают медленно, тягуче. Комиссару нечего сказать, да и не кажется, что нужно.       Поэтому он просто спрашивает:       – Отвезти вас домой?       Алдениз кивает, разворачивается к выходу первой, на ходу прощаясь с кем-то кивками, и они выходят на свет фонарей и прохладный ветер. Барбарос стягивает с себя рубашку, впервые жалея, что не надел пиджак, и накидывает на ее открытые плечи.       Почти уже полуночный Стамбул летит под капот, им ехать через весь город, и они говорят обо всем подряд, пока за стеклами мелькают светофоры: о пейзаже с горами, о Ларе и бездомных детях, о выставке китайского фарфора в государственном музее (у нее уже куплены билеты, и словно решением свыше – это его выходной), о ценах на авторемонт и погоде в Измире… И к тому моменту, когда под колесами начинает шелестеть гравий, Барбаросу кажется, что он знает Алдениз целую жизнь.       Он подает ей руку, помогая подняться на крыльцо – она не делает вид, что целый вечер на каблуках не дает о себе знать, – и смотрит, как ключ поворачивается в замке.       Когда дверь открывается, Алдениз ловит его взгляд.       – Зайдешь? – на «ты», просто и безо всякой ерунды про кофе.       Поэтому свою рубашку с нее Барбарос тоже стягивает просто прямо в прихожей.

*

      Он просыпается привычно рано, на часах еще нет семи.       Что непривычно, так это теплое дыхание на обнаженной груди и отсутствие мыслей в голове. Хотя нет, не так, они там есть: вся гамма от эйфории до жесткого сожаления, и Барбарос прикрывает глаза, прежде чем стиснуть зубы и, аккуратно переложив Алдениз на подушку, сесть на постели и попытаться нашарить джинсы…       – Ты же не собираешься слинять по-тихому, да? – ее сонный голос останавливает его на половине движения.       И на этот раз Барбарос вздыхает вслух.       – А что вы ждете, госпожа, – кофе в постель?       Он ждет, не оборачиваясь, но Алдениз молчит, и только шуршит одеяло.       Приходится все-таки обернуться.       Она сидит теперь, скрестив ноги и закутавшись в пышное белое облако – достаточно, чтобы это выглядело прилично (но совершенно недостаточно, чтобы унять его фантазии и память), – и смотрит уже без намека на сон в глазах. Комиссар представляет десяток вариантов того, что Алдениз сейчас может ему сказать…       Но вот она говорит:       – Я не девочка на одну ночь, Барбарос.       И он понимает, что не угадал даже близко.       Что она удивительным образом умудрилась понять все совершенно наоборот.       – Нет, конечно, нет… – Барбарос выдерживает ее взгляд, обиженный и вопрошающий. – Но и я не мальчик для секса без обязательств, Алдениз. Это не то, что я хочу.       – Вообще или со мной?       – А есть разница? – губы дергает усмешка. – Скажу «с тобой» – что изменится? Я – комиссар полиции, а у тебя машина дороже моей зарплаты за пару лет.       – Поразительно, – она хмыкает, отбрасывая волосы назад. – Обычно мужчин во мне привлекает в первую очередь именно это. А для тебя мой достаток почему-то проблема?       – Нет, отчего же, я очень за тебя рад, – он с досадой мнет джинсы в руках. – Только у меня такого нет, и проблема в этом. Мы с тобой из разных миров, Алдениз. Если эти миры пересекутся вне стен этой спальни, подумай, что скажут твои родители? Друзья, коллеги, пресса?.. Я не хочу для тебя проблем, и я…       – Трус, – прерывает-припечатывает Алдениз и подрывается с кровати, вихрем проносится по комнате, натягивая халат. – Хотя нет, не трус, ведь так все и было задумано, не правда ли? Увидел симпатичную девчонку, которая тебя выбесила, поржал с коллегами, поспорил, может… развел меня на секс, а теперь льешь эту душещипательную воду про то, что заботишься о моем имидже! Браво, господин комиссар, браво, хорошо получилось!       Она швыряет ему его незнамо откуда взявшуюся футболку, и Барбарос толком не успевает осознать ни это, ни все претензии, которые слышит, и думает только: «О Аллах, как мы вообще дошли до такого?»       А еще почему-то жалеет, что сейчас этого не видит его начальник. Тогда бы перестал твердить, что комиссар слишком вспыльчив…       – Пошел вон!       Алдениз завершает свой возмущенный монолог красноречивым жестом, и Барбарос поднимается, одеваясь на ходу. В конце концов, разве она сейчас не указывает ему сделать то, что он собирался сделать немногим ранее?       Разве не все равно, как это закончится?..

*

      Оказывается, не все равно.       Ему уж точно.       Барбарос не считает днями: это слишком крупно, и не часами даже – в его сердце счет идет на обороты минутной стрелки, которая бежит прямо перед глазами, пока он упирается локтями в стол, а лбом – в сцепленные пальцы.       Джемаль забирает его отчеты себе, даже не спрашивая, и телефон без конца тренькает сообщениями от обеспокоенной его поведением Лары. Комиссару хочется заблокировать ее к черту…       Как его заблокировала Алдениз.       Из мнений о самом себе «конченный мудак» – самое приличное. Но самое точное, конечно, от нее – трус.       Барбаросу не нужны ее деньги, мифическое выигранное пари или что-то еще, что было в том длинном списке.       Барбаросу нужна Алдениз.       Но мысль, что в один день дочь стального магната наиграется в отношения с обычным парнем, и его место займет лощеный сын какого-нибудь банкира, доводит его до тошноты от отвращения.       Но мысль, что этот сын банкира, может быть, уже сейчас сидит с ней в ресторане за обедом, и Алдениз ему улыбается, доводит его до тошноты от злости.       Комиссар пытается привести в равновесие эти две чаши весов, чтобы наконец успокоиться. Пытается еще сорок восемь оборотов минутной стрелки…       А потом пробивает адрес ее офиса за тридцать секунд.       На двадцать шестом этаже стеклянной высотки он сует свое удостоверение под нос секретарше и, получив кивок на вопрос, свободна ли госпожа начальница, распахивает тяжелую дверь без стука.       Первым в глаза бросается горный пейзаж на стене.       Второй – его рубашка, забытая в ее доме, на ней.       – Не подходит к платью, – без приветствий кивает Барбарос на одежду, пока его сердце карабкается из желудка обратно на свое место.       – Вспомнил наконец? – Алдениз откидывается в кресле и смотрит из-под ресниц со злостью, насмешкой и вызовом, за которыми сложно уловить ожидание. Или просто Барбарос хочет его там видеть? – Ну раз сам пришел, тогда сам и забирай.       Комиссар не думает особо, подходит ближе, и она поднимается ему навстречу. Рубашка не надета, накинута на плечи, и взять бы – одно движение…       Вместо этого он собой толкает Алдениз назад, заставляя упереться в стол, и их глаза почти на одном уровне из-за ее каблуков.       – Я не трус, – Барбарос отлично знает, что, как всегда, начинает не с того, но именно с Алдениз это не имеет значения. – Я просто идиот.       – Исчерпывающе, – она не отстраняется и не прижимается ближе, приподнимает только брови. – Ты пришел сказать это?       Комиссар слегка качает головой.       – Я пришел сказать то, что должен был сказать тем утром. Алдениз, я не мстил тебе за «наезд» на парковке, не играл ни с кем на спор, не пытался подобраться к твоему отцу или заполучить твои деньги. Дело было ни в чем из этого. Только в тебе.       Алдениз поджимает губы уже не зло – обиженно.       – Тогда почему решил уйти? Неужели решил, что я тебе использовала? Я разве дала повод?..       – Нет. И если спросишь – я очень хотел остаться… – Барбарос все-таки наклоняется чуть ближе и чувствует, как запах его парфюма, оставшийся на рубашке, мешается с лавандой. – Я действительно всего лишь не хочу, чтобы у тебя были из-за меня проблемы.       – Странно, – Алдениз подается немного вперед, и теперь каждое ее слово остается теплым дыханием на его щеке, – а я-то думала, это твоя работа – защищать людей от проблем, господин комиссар.       – Это так.       – Ну тогда, раз у меня могут быть проблемы из-за тебя, тебе придется быть очень близко ко мне, чтобы меня от них защитить…       Барбарос улыбается уголком губ, кладет ладонь на ее спину и привлекает ближе, утыкается носом в висок и чувствует ответное объятие. От него, в отличие от их маленькой игры, в душе не вспыхивают искры.       От него разгорается ровное сильнее пламя.       – Это я с радостью устрою, госпожа Алдениз. В любое время…       И полгода спустя, опускаясь на одно колено, Барбарос добавляет: «И до конца своих дней».