Господин комиссар

      

Иногда помочь человеку – значит быть там, где его нет.

      Телефон орет, кажется, под самым ухом, и Барбарос прикладывается виском об угол тумбочки, пытаясь то ли нащупать мобильник, то ли засунуть голову глубже под подушку и доспать.       – Начальник, ну выходной… – сипит он спросонья, принимая вызов не глядя, не сомневаясь, что начальник – единственный человек, который может звонить ему после трех дежурств подряд.       – Барбарос, у нас катастрофа.       Голос Алдениз напряжен, и она не желает ему доброго утра, и это действует на комиссара лучше крепкого кофе и холодного душа вместе взятых. Он садится рывком, отбрасывая одеяло.       – Что случилось?       – Мерьем похитили.       – Что?! Да… – Барбарос выдыхает, обрывая сам себя, и сжимает переносицу до белых кругов под веками. – Ты в пансионе?       – Да.       – Буду через сорок минут.       Он одевается быстрее, чем когда-то в Академии напяливал костюм химзащиты, и ругается, ругается уже вслух, вспоминая все нецензурные слова, какие только может…       Мерьем тринадцать лет, у нее рыжие волосы, карие глаза и тайник где-то в городе, в котором смышленая девчонка спрятала документы, украденные у Хромого Керема – еще большего подонка, чем пропавший от греха подальше Чатал. Мерьем сбегала от Хромого четырнадцать раз за шесть лет, и четырнадцать раз его шакалы притаскивали ее обратно. Неделю назад она сбежала в пятнадцатый раз, прихватив со стола Керема его записную книжку, припрятала эту ценность, побродила по улицам и – на собственное счастье наткнулась на Лару Эюбоглу раньше, чем ее снова нашли те ублюдки.       Позавчера Мерьем отправили в пансион, финансируемый фондом Яшероглу.       А сегодня утром девочку похитили.       А они с Джемалем даже не успели толком с ней поговорить.       Барбарос набирает напарника уже в машине, и тот отвечает на втором гудке.       – Джемаль, Мерьем украли из пансиона. Бери ребят, и пулей в трущобы Хромого Керема. Если девочка там, арестовывайте всех, все пойдут за соучастие! Я в пансион. Позвони, если будут новости.       Джемаль охает, ахает, бросает короткое «принято, Барбар», и комиссар выжимает газ. Он по собственному опыту знает, как трудно доказать вину таких мерзавцев, как Керем и Чатал, а потому та записная книжка и готовность Мерьем свидетельствовать – настоящее благословение для их отдела… Были благословением.       А теперь девочку сначала надо спасти.       – «Не дави на нее, Барбар, дай ей отдохнуть, Барбар», – зло бурчит он себе под нос, неосознанно копируя знакомые интонации. – Да чтоб я еще раз!..       Барбарос сворачивает под знак, чувствуя, как сводит в животе. Он за свою карьеру только несколько раз встречал бездомных детей, готовых давать показания против своих мучителей – четыре раза, если говорить точно, и изувеченные трупы троих из них они с Джемалем нашли в канавах раньше, чем успели записать имена на листе протокола. Поэтому комиссар знает, что теперь для веснушчатой Мерьем счет идет на часы… Если девочка вообще еще жива! Впрочем, украденная книжка может сейчас стать не ее гибелью, а спасением, если так сильно нужна Хромому Керему…       Барбарос возносил молитву Аллаху, чтобы это было так.       Алдениз встречает его на крыльце пансиона, бывшего когда-то военным госпиталем, и Барбарос взбегает по ступенькам.       – Так, – опускает он сильно запоздавшее приветствие, – давай по порядку – что произошло?       Алдениз встряхивает волосами. Она подавлена и зла, однако говорит уверенно и четко, хотя как всегда слишком быстро в минуты нервного напряжения:       – По порядку: часа два назад мы приехали проведать Мерьем. В комнате ее не оказалось, ко всему прочему выяснилось, что она не вышла на завтрак. Другие девочки сказали, ее не было, когда они уже проснулись. Когда посмотрели камеры наблюдения, с той, что за воротами, увидели незнакомую машину, в которую двое мужчин запихивали Мерьем. После этого я сразу позвонила тебе.       Барбарос проводит ладонями по лицу.       – Мне нужны записи со всех камер, работники и соседки по комнате, и… Алдениз, здесь что, нет охраны?!       – Конечно, есть, – она вздыхает с огорчением. – Ты мимо них проезжал у ворот. Барбарос, это женский пансион, тут много девушек, подвергшихся сексуальному насилию. Поэтому из мужчин на территории только приходящий два раза в неделю садовник.       – Понятно, – он следует за ней в просторный холл, на ходу вытаскивая из заднего кармана блокнот и ручку, черкает неровными строками то, что уже услышал, и спотыкается об одно слово. – Алдениз, ты сказала «мы приехали»…       – Да. Мы.       Она останавливается у двери с неприметной табличкой «вход только для персонала» и приподнимает брови.       И комиссар, толкая эту дверь, уже знает, кого увидит внутри.       – Здравствуй, Лара.       Он здоровается первым, пытаясь вспомнить, видел ли машину дяди Низама у входа?.. Кажется, нет. Получается, и правда приехали вдвоем из фонда… Барбарос не может сдержаться, чтобы не хмыкнуть от этой мысли.       В том, что касается помощи нуждающимся, госпожа Яшероглу терпит госпожу Эюбоглу с вежливостью высшего общества и солидарностью коллег.       В том, что касается личных отношений, Алдениз не терпит Лару вообще.       Вот уж кто из разных миров, не иначе.       – Привет, Барбар.       Лара отвечает сухо и сдержано, и поди разбери, это оттого, что пропала девочка и она волнуется, или оттого, что он все еще бесит ее своим отдельным существованием.       С тех пор, как Барбарос съехал из дома дяди Низама, они с Ларой общались едва ли раз десять.       – Здесь все записи за сегодняшнее утро, – Алдениз делает вид, что не замечает этого напряжения, и указывает на компьютер. – Директора пансиона и работников я уже сказала собрать в зале. А что до соседок Мерьем по комнате…       Она запинается, явно не желая снова озвучивать вслух причину, по которой в этом месте нет мужского персонала, и Барбарос кивает.       – Это в крайнем случае. В конце концов, Мерьем здесь только два дня, вряд ли успела подружиться.       Он проматывает записи, начиная с прошлого вечера – на всякий случай, и с внутренней ненавистью наблюдает, как двое крепких парней в спортивных костюмах и кепках затаскивают брыкающуюся девочку в светло-серый седан. Его задний номер и даже знак марки заляпаны грязью, но Барбарос все равно передает коллегам запрос на видео с ближайших дорожных камер. Он уверен, что на подъезде к пансиону ни одной полицейской камеры нет, но съезд с основной дороги в эту сторону всего один, сразу после заправки, и кто знает, может, им повезло, и эти уроды закрыли номер после поворота, а не до… О том, чтобы по видео опознать лица преступников, нечего и думать.       – Это ведь не камера у ворот?       Барбарос тыкает пальцем в остановленную картинку, на которой трое действующих лиц замерли в карикатурных позах, и Алдениз склоняется над его плечом.       – Да, это чуть дальше, метров пятьдесят, пожалуй. Опережая твой вопрос – да, там есть калитка.       – А камеры на территории в том месте есть? – он поворачивается к ней, только чтобы увидеть на лице Алдениз искреннее сожаление. – Поня-ятно.       Он все-таки пересылает видео в управление – вдруг техники смогут найти что-то, что комиссар пропустил – и перебирается в зал с аляповатыми колоннами, в котором рядком сидят благообразные растерянные женщины, походя трижды уверяя Лару, что, конечно, полиция уже поехала к Хромому Керему, и он ждет оттуда вестей…       Звонок приходит как раз тогда, когда Барбарос окончательно понимает, что мучать расспросами ничего не знающих работниц бессмысленно, и от истошного завывания сирен на фоне ему становится не по себе.       – Комиссар Барбарос Туналы? Это комиссар Селим Йылмаз.       Голос едва знаком, но к нему память услужливой ассоциацией подсовывает загорелое лицо новенького из кабинета напротив, который повадился таскать на работу выпечку жены, подкупая тем самым коллег и Джемаля в первых рядах. Так что нет ничего удивительного, что напарник взял с собой именно эту группу…       – Комиссар, девочки, которую вы ищете, в трущобах нет. Зато мы взяли самого Хромого Керема, – вой сирен постепенно отдаляется, и следующие слова Селима звучат оглушающе-четко: – К сожалению, задержание слегка вышло из-под контроля, у нас случилась перестрелка… Джемаль ранен.       От неожиданности Барбарос почти промахивается мимо стула.       – Как ранен?!       – Не волнуйтесь, его уже увезли в больницу, жизни ничего не угрожает. А мы возвращаемся в управление. К сожалению, подручным Керема удалось скрыться, и некоторые дети тоже сбежали, но пятерых мы доставим к вам. Будем в управлении минут через тридцать.       – Ладно, спасибо…       Он сбрасывает звонок и сжимает телефон в ладони. Давно день не начинался у него настолько паршиво…       – Барбар, Мерьем нашли?       – Кто ранен, Барбарос?       Комиссар прикрывает глаза, упирается локтями в колени и опускает переносицу на сцепленные пальцы, собирая разбежавшиеся мысли, позволяя себе с минуту игнорировать настойчивое внимание двух девушек и сопение Лары над самым ухом.       – Барбар…       – Нет, не нашли, – он отвечает на выдохе, поднимает голову и поднимается сам. – Ранен Джемаль – при задержании Хромого Керема произошла перестрелка. Полиция взяла его и несколько бездомных детей, их сейчас везут в управление на допрос. Может, нам повезет, и кто-то из детей что-то слышал, может, знает другие схроны Керема… То, что его задержали, это хорошо, это очень хорошо – это значит, что его подручным пока будет не до Мерьем, где бы она ни была…       Барбарос выходит на улицу, садится в машину, продолжая говорить – уже давно не им, а себе, размечая план действий, допросов и поисков на ближайшие часы, и то, что за ним следуют по пятам, замечает только, когда открывается пассажирская дверь.       – Я поеду с тобой, – Лара опережает его вопрос, забирается на соседнее сидение, и комиссар вздыхает.       – Мы найдем Мерьем, Лара. Керем у нас, и ему его свобода уж всяко дороже одной девчонки. Все будет хорошо. Тебе лучше поехать домой, – он поворачивает голову, ловит задумчиво-обеспокоенный взгляд глубокий карих глаз и добавляет: – И тебе, Алдениз, тоже. В управлении вы мне ничем не поможете.       Лара раздраженно откидывает с лица прядь волос и упрямо поджимает губы.       – Неправда, я могу тебе помочь! Я могу поговорить с детьми, которых вы забрали. Я ведь такая же, как они, мне они расскажут больше!       Барбарос мимоходом думает, что слова «такая же, как они» от девушки в одежде теперь за пару тысяч лир звучат по меньшей мере странно, и снова оборачивается к Алдениз, свято уверенный, что сейчас она скажет что-нибудь колкое, что заставит Лару от него отвязаться…       Однако вместо этого Алдениз скупо пожимает плечами и шагает к нему, игнорируя Лару напрочь:       – Легкой работы, – она наклоняется, оставляет поцелуй на его щеке и улыбается ободряюще. – Позвони, как будут новости.       Он кивает машинально, глядя, как Лара с триумфальным видом пристегивается и как Алдениз, уже отходя на ступеньки, вытаскивает телефон…       Но на сожаления, равно как и новые препирательства у комиссара нет уже ни времени, ни желания.

*

      В конце концов через шесть часов допросов, звонков и метаний по городу под аккомпанемент сирен и не затыкающейся Лары, Барбарос тормозит у въезда в очередной клоповник, выдергивает ключ из замка зажигания и выпрыгивает на разбитый асфальт.       – Сиди внутри, – припечатывает он приказом и в довесок блокировкой дверей, следя, как в вечернем сумраке тенями растворяются бойцы приданной им в усиление группы спецназа.       Последнее место, на которое они надеются – бараки в старой части Стамбула, куда и сам комиссар без оружия вряд ли сунулся бы в одиночку. Этот адрес они стрясли с одного достаточно смелого и умного мальчишки, и теперь Барбаросу кажется, что весь мир сузился до переулка, залитого светом единственного фонаря.       Он ждет, пока спецназ займет позиции, снимает пистолет с предохранителя, проверяет обойму, передергивает затвор – механические действия успокаивают подрагивающую душу, и поэтому, когда все наконец готовы, шаг комиссара уверен и легок.       Несмотря на незнакомые трущобы и то, что их без сомнения ждут, они действуют слажено и справляются быстро, и единственный выстрел Барбароса летит еще одной загорающейся звездой в темное небо…       Обратно до пансиона они едут почти что в молчании: Лара пересаживается назад, кутает испуганную Мерьем в плед и твердит без остановки что-то успокаивающее и настолько тихое, что Барбарос просто не вслушивается.        В пансионе девочку принимают уже изведшиеся директор и психолог, и комиссар смотрит на часы, пока Лара снова забирается на сидение рядом с ним. Уже поздно, и нет смысла звонить Алдениз – он все равно скоро приедет домой.       Ворота особняка Эюбоглу заперты, и Барбарос этому даже немного рад – встречаться на ночь глядя с дядей Низамом в его планы не входит.       – Барбар, ты теперь посадишь этого Керема, да?       Лара выходит из машины и подходит к его опущенному окну. Он устало кивает.       – Надеюсь, что да. По крайней мере мы сделаем все возможное…       Это привычное «мы» остро бьет в висок, и Барбарос морщится от укола то ли боли, то ли совести, которая наконец прорывается через интершум полицейской суеты.       Он, черт возьми, совершенно забыл о Джемале!       – Спокойно ночи, Лара. И… спасибо.       Он, по правде, не может сказать точно, помогала она сегодня больше, чем мешалась под ногами, или же наоборот, и, хотя точно знает, что без Лары в радиусе пары метров работать было бы гораздо спокойнее, ему не сложно поблагодарить.       Дежурный на линии сообщает адрес больницы, в которую увезли Джемаля, и комиссар летит по пустым дорогам почти на другой конец города, думая, что это первый раз, когда напарника ранят. Обычно на пули нарывается он.       В светлом, пахнущем антисептиками холле Барбарос не доходит до стойки информации какую-то пару шагов.       – Барбарос, – он оборачивается, и Алдениз поднимается с дивана ему навстречу, глядя чуть прищурившись. – Вы нашли Мерьем?       – Да, нашли, с ней все в порядке, мы уже отвезли ее в пансион… – отчет целого дня работы укладывается в одно предложение. – Что ты здесь делаешь?       – Жду тебя, – она улыбается, видя его удивление, и качает головой. – Не стоит подниматься к Джемалю, он уже спит.       – Я хотел его проведать…       – Лучше забери завтра – его выписывают после двенадцати.       Барбарос тихо хмыкает, подходит ближе и тянет ее к себе.       – Ты ведь утром не поехала обратно в фонд или домой, да?..       Он уже понимает, что этот вопрос риторический, и Алдениз это прекрасно понимает тоже. Однако все-таки отвечает лаконично:       – Судя по тому, как начиналось утро, я подумала, у тебя будет и без того напряженный день, – и прячет лицо на его груди.       Она не рассказывает об оплаченной отдельной палате и о том, как держала телефон со включенной громкой связью, пока Джемаль говорил с родителями – потому что ему после операции и кучи лекарств держать мобильник самому было тяжело. Не рассказывает о пакете откровенно паршивого апельсинового сока из местной столовки, распитого с раненым на двоих, и уж тем более о полицейских байках, которые Джемаль травил полдня, отвлекаясь от боли в плече, и в парочке из которых фигурировал один очень вспыльчивый, но честный комиссар… Она не рассказывает, потому что знает, что большую часть из произошедшего сегодня Барбаросу поведает сам Джемаль.       А Алдениз просто сделала, что было нужно.       – Спасибо, – Барбарос выдыхает, целуя ее в висок, и сжимает сильнее объятия. – Очень большое спасибо.       И думает, что чувствует себя удивительно защищенным в этих хрупких руках.