domesticated

Когда Чан возвращается домой, на кровати лежит коробка. Прежде, чем он замечает аккуратно расположенную на одеяле коробку, лежащую определенно на его стороне кровати, Чан успевает расправиться практически со всеми пуговицами. Он расстегивает рубашку до конца, снимает ее и бросает в сторону шкафа. — Минхо-я? Никакого ответа от мужа. Шумит вода в душе, и, похоже, он там. Коробка бледно-розового цвета, длиннее обувной, но примерно такой же высоты. Ни ленты, ни записки. Чан подходит достаточно близко к кровати, чтобы провести пальцем по краю крышки. Как будто это подскажет ему, что внутри. Нужно снова позвать Минхо — Чан оборачивается и кричит ещё раз. Дверь в ванную остается закрытой. Душ продолжает работать. Чан снимает крышку с коробки. Что бы ни было внутри, оно спрятано под слоями папиросной бумаги. Чан кладет крышку на кровать, чтобы убрать бумагу. У него пересыхает во рту, когда он понимает, что это такое. Внутри все переворачивается, пульс учащается. Из-за волнения даже не слышно, как шумит вода в ванной. Удивительно и даже немного пугающе, что Минхо все еще знает, как удивить его; читает как открытую книгу его желания, даже когда сам Чан отказывается просить то, что он хочет. Это не выходит за рамки того, что они делали раньше. Но он не сказал ничего подобного Минхо для таких предположений, поэтому не ожидал увидеть… Увидеть пару ушек. Ушек кролика. Такое ощущение, что та единственная рюмка, которую Чан выпил у Чанбина, ударила в голову только сейчас, хотя вся кровь в теле устремилась ниже. Белоснежный искусственный мех, который выглядит таким мягким, что Чан даже боится прикоснуться. Розовые бархатные ленты завязаны бантиками у основания каждого уха. И когда Чан поднимает одно из них, он видит заколку, которая спрятана под лентой. Мех даже мягче, чем кажется, мягче бархата, и Чан почти благоговейно поглаживает пальцами одно из ушек. На стене рядом со шкафом висит зеркало в полный рост. Когда Чан поворачивает голову, чтобы посмотреться, он видит, как его лицо покраснело, шея и грудь тоже немного розовые. От одного лишь взгляда. От одной лишь мысли. Он поднимает уши, и они отлично сохраняют форму. Ему требуется мгновение, чтобы понять, что у них внутри должна быть проволока или что-то в этом роде. Он подносит их к зеркалу и прикладывает к своим, чтобы рассмотреть отражение. Сначала он чувствует себя нелепо — кого он обманывает? Он гибрид волка. Он никогда не будет добычей, никогда не будет маленьким, мягким, красивым, милым. Он никогда не будет желанным, как кролики. Но чем дольше он держит уши на голове, чем дольше смотрит на себя, тем дальше уходит неловкость, оставляя после себя обжигающее тепло. Если он правильно подстрижет свои уши, взъерошит волосы, то почти не увидит за искусственными собственных. Они выглядят почти как настоящие. Теперь его румянец стал сильнее, щеки и шея тоже стали насыщеннее, и он все еще чувствует себя немного глупо, стоя перед зеркалом в одних шортах и ​​ушах, но… Когда дверь в ванную открывается, Чан вздрагивает, оборачивается, его сердце колотится в груди. — Блять, — выдыхает он, — Минхо-я, ты меня напугал… Его рот остается приоткрытым, давая глазам осмотреть мужа, а мозгу — обработать увиденное. Минхо стоит в дверях ванной в спортивных штанах и огромной рубашке — одной из рубашек Чана, которая была у него так долго, что почти протерлась по подолу и под мышками — выглядит только что вымытым, его волосы мягкие и немного взлохмаченные, как это обычно бывает, если он не тратит время на то, чтобы полностью высушиться. Хоть Минхо и великолепен, особенно в таком виде, но мозг Чана дымится вовсе не из-за этого. Длинные темные заячьи уши Минхо каким-то образом спрятаны в волосах, а на голове… У Минхо на лице ухмылка острее ножа. — Маленькие кролики должны быть напуганы, когда рядом волки, милый. Пульс стучит в ушах от картины, которую Чан сейчас видит перед своими глазами. Серые волчьи уши, закрепленные в волосах. И смотрит Минхо на Чана так, будто это его ужин. Как будто он… Как будто он добыча. Чан ничего не может с этим поделать. Может лишь скулить, прикрывая рот ладонью постфактум, как будто это скроет его реакцию. Минхо смеется ледяным и кристально чистым смехом, а затем делает шаг в дверной проем. И снова тело Чана реагирует быстрее, чем он успевает подумать. В попытке отступить натыкается на зеркало. Стекло леденит его голую кожу, и он задыхается, отшатываясь в сторону, чтобы впоследствие упереться спиной в стену. — Зайчик, — воркует Минхо, — ты настолько меня боишься? Чан качает головой судорожно и с задержкой, и Минхо снова смеется, медленно обходит кровать, сокращая расстояние между ними. Чан инстинктивно скользит вдоль стены. Его способность думать покидает мозг, оставляя на голове лишь неподвижные уши. Минхо останавливается в нескольких футах от него, оглядывая Чана сверху вниз. Оценивает. Чан дрожит. Он чувствует это. И это безумие, потому что он волк, а Минхо — кролик. У него даже нет инстинкта добычи, его тело должно по умолчанию сражаться, а не бежать, но сейчас ему как будто поменяли полюса, как будто он потерял контроль. — Ты такой милый. Голос Минхо заставляет Чана дрожать сильнее, но он в углу, и ему некуда идти, некуда бежать. Минхо двигается быстро, слишком быстро, чтобы Чан даже подумал об отступлении, а затем прижимает Чана к стене, наклоняясь, чтобы укусить его за челюсть. Член Чана пульсирует, уже болезненно твердый, и он не может остановить прерывистый стон, вырывающийся из груди. — Минхо… Руки Минхо маленькие, но его хватка крепкая, и ему удается схватить Чана за оба запястья, развернуть и чуть ли не оттащить назад к зеркалу. Он держит его руки за спиной, даже когда тот извивается и пытается вырваться из хватки Минхо, взволнованный и испуганный одновременно. — Малыш, — говорит Минхо, и его тон не оставляет места для возражений. — Остановись. Чан в последний раз нерешительно дергает хватку Минхо, а затем, наконец, замирает. Он каким-то образом запыхался, уже изнемогая, когда Минхо едва лишь коснулся его. Дыхание Минхо согревает шею Чана, а затем он целует место пульса на шее, улыбаясь ему в кожу. — Посмотри на меня, Чанни. Чан знает, что он на самом деле имеет в виду: посмотри в зеркало. Посмотри на себя. Он старается вообще не двигаться, упрямо глядя в пол, и Минхо отпускает его запястья. Чан инстинктивно пытается убежать, но его дергает обратно к своему телу Минхо, кладя руку на талию. Минхо соображает быстрее Чана и точно не позволит ему уйти, а все попытки — нагло прервет. Свободная рука Минхо поднимается, чтобы схватить за подбородок, заставляя Чана поднять глаза, пока он не увидит созданную ими картину. — Вот так, — бормочет Минхо. — Мой милый кролик. У Чана по спине пробегает дрожь, заставляя колени подгибаться. Он уже весь покрыт румянцем, обнажен до пояса, зрачки расширены, рот приоткрыт. Он выглядит безумно, будто Минхо играл с ним часами. С ушами, спрятанными под его волосами, и волчьей ухмылкой Минхо за его плечом, он не может не представить, что это реально — что он кролик, жертва хищника Минхо; что-то, с чем можно поиграть, поболтать, пока Минхо не надоест и… Минхо наклоняется и кусает Чана за плечо — достаточно сильно, чтобы почувствовать боль, достаточно сильно, чтобы оставить синяк, — и со стоном отстраняется. Его глаза темны и прикрыты тяжелыми веками, когда они встречаются с отражением Чана. — Я мог бы просто съесть тебя. Эти слова как удар под дых. Голова от них начинает кружиться. Чан царапает руку Минхо и выдыхает его имя, будто умоляет. Будто «пожалуйста» — единственное слово на данный момент, которое он может сказать. Минхо требуется два движения, чтобы развернуть их и толкнуть Чана на кровать лицом вниз. Прежде чем Чан успевает отдышаться, Минхо хватает оба его запястья, умудряется зажать их между коленями, так что Чан не может пошевелиться. Он лежит задницей кверху, а грудь и плечи — на одеяле. Чан нерешительно проверяет крепкость Минхо, но, несмотря на все факторы, хватка у него сильна, и она становится только ещё сильнее, когда Чан борется с ней. Минхо мог бы связать его, мог бы надеть на него наручники — у них, конечно, есть все необходимое для этого — но вот так, когда на запястьях Чана горячие ладони Минхо, ногти впиваются в кожу, куда проще раствориться в фантазии, где Минхо больше, сильнее. Этот Минхо — хищник. Минхо удерживает запястья Чана, прижимая их к кровати одной рукой, чтобы стянуть его шорты вниз настолько, насколько позволяют раздвинутые бедра. Сухой большой палец трется о его дырку, и Чан вздрагивает, чуть ли не хнычет. — Минхо, пожалуйста… Ногти впиваются в задницу Чана, когда Минхо сжимает одну половину, а затем другую. Все тело Чана дергается, когда Минхо кусает его, сильно и без предупреждения. Он втягивает кожу ртом, не обращая внимания на то, как Чан скулит и безрезультатно пытается вжать бедра в кровать — чтобы уйти от боли. Там останется синяк в форме рта Минхо, и он будет проходить несколько дней. Чан будет ощущать его каждый раз, когда будет садиться, и осознание этого заставляет его возбудиться еще сильнее. Минхо целует отпечаток собственных зубов, но не успевает Чан ощутить неожиданную нежность, чужие губы и язык уже спускаются чуть ниже и начинают целовать и облизывать вход Чана. Минхо вводит пальцы в тело Чана не отрывая языка. И они достаточно мокрые, что Чан даже не знает, слюна это, или смазка, или… — Такой мокрый зайчик, — Минхо сгибает пальцы, задевая ими простату Чана. Он чувствует, как с него капает на кровать. — Устроил мне здесь беспорядок. У тебя же весь хвост будет липким, малыш. Хвост Чана в привычном положении — лежит на спине, и Минхо обхватывает пальцами его основание, слегка потянув. Он не проводит пальцами по его длине, не тянет его, как обычно. Он держит его как… Он держит его так, как Чан обычно держит Минхо за хвост. Минхо снова дергает, и Чан зарывается лицом в одеяло, чтобы заглушить звуки, которые он не может перестать издавать, которые он не может контролировать. Затем Минхо резко входит и сразу же начинает его трахать. Руки Чана крепко прижаты к его собственной спине, пока Минхо вбивается в него сильно и быстро. Все, что может сделать Чан — принять, задыхаясь и хныча в простыни, подавленный и перевозбужденный. Ничего, кроме добычи. Просто маленький кролик, с которым Минхо может делать все, что захочет. Теплая, влажная дырка, которую Минхо может использовать для собственного удовольствия. Но это Минхо, с ушами и с играми. И нет ничего, что Минхо знал бы лучше того, что нужно Чану. Нет ничего, что он любит больше, чем заботиться о нем. Чан вздрагивает, когда одна из рук Минхо скользит по его бедру и обвивает головку члена. Он не может контролировать влажные, животные звуки, которые вырываются из него; то, как он продолжает задыхаться в попытке произнести имя Минхо. Минхо оставляет поцелуи на загривке Чана, на шее, продолжая его трахать. — Хороший мальчик. — Минхо… — Я знаю, малыш, — Минхо толкается бедрами и улыбается Чану в шею, когда Чан вздыхает. — Все в порядке, Чанни. Я понял тебя. У Чана звезды перед глазами, когда он кончает. Он едва осознает, что происходит. Минхо кончает следом за ним, наполняя его полностью. Минхо такой нежный, когда снимает заколки с волос Чана, когда проводит пальцами по его кудрям. Он чешет Чана за настоящими ушами, зажимает край одного между пальцами и дергает, совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы Чан заскулил и извивался, еще глубже зарываясь в одеяло. Перевернувшись, Чан тянется к запястью Минхо, дергает его, пока Минхо не сдается и не наклоняется, чтобы поцеловать его, нежно и медленно. Хвост Чана виляет под одеялом, ударяясь о матрас, и Минхо смеется, прерывая поцелуй, гладит Чана по голове, как будто он домашний питомец, а не волк. — Щенок, — его улыбка такая нежная, что Чан только сильнее виляет хвостом. — Ты уверен, что не хочешь быть моим маленьким кроликом все время? Чан качает головой, переворачивается так, чтобы уткнуться лицом в ногу Минхо. — Не все время. Но… Минхо проводит большим пальцем по его щеке, и Чан задается вопросом, насколько сильно он покраснел. — Но? Чан зажмуривает глаза, кожа становится еще теплее от прикосновений Минхо, его внимания. Он борется с нарастающей неловкостью, пока Минхо молчит, ожидая, что Чан сам скажет это. Чтобы признать тот факт, который они оба уже знают. Ждет, пока Чан об этом попросит. — Но, — голос у него хриплый, тонкий, — но иногда. Когда он приоткрывает глаза, Минхо, невыносимо влюбленный, все еще улыбается. Он снова наклоняется и целует Чана в щеку. — Хорошо, Чанни. Иногда.