untouchable

Пальцы подцепили край футболки, свободно свисающей с плеч. На мгновение мир погрузился в темноту, по лицу прошелся шероховатый хлопок, и в следующее мгновение тело опалил прохладный воздух ванной, заставляя вздрогнуть. Голые ступни обжигала кафельная плитка, и он переступил с ноги на ногу в попытках согреться. Футболка, спущенная на предплечья, все еще хранит тепло его тела. Открыть глаза страшно. Альбедо чувствует, будто балансирует где-то на краю пропасти, глазеющей на него в ответ кромешной темнотой. Он уже сталкивался с ней. Он забыл о ней – точнее, старался сделать вид, что забыл, что не замечает, как она пялится ему в затылок, опаляет дыханием шею, как шутливо прикасается пальцами к плечам и затылку, будто он кот, которого она затеяла расшевелить и рассердить. Как она порой протыкает своим длинным черным пальцем солнечное сплетение и водит им, будто его внутренности – вареные картофелины, которые она намерена превратить в пюре. И все это сделано с такой… снисходительной небрежностью, с пробирающей до костей игривостью. Он никто по сравнению с ней, он непомерно мал, а она огромна, она всепоглощающа и способна всосать его, едва ли заметив. И он боится ее. Альбедо открыл глаза, встретившись взглядом со своим отражением, и почувствовал удар иссиня-черного кулака прямо в живот. Его кожа кажется серо-голубоватой под освещением лампочек над зеркалом и на фоне темно-серой плитки. А лампа на потолке бросает под глаза резкие тени, подчеркивая… ребра. Проступающие сквозь тонкую кожу ребра. Волосы, такие же бесцветные, как кожа, падают на худые плечи. Взгляд опускается ниже, к тонким рукам, и он невольно ежится, в защитном жесте прислоняя ладонь к груди и под пальцами чувствуя собственные кости. Его взгляду открываются бледные, прочерченные лопатки, когда он разворачивается и сворачивает голову в сторону зеркала. В горле пересохло. Альбедо сглотнул, не в силах отвести глаз от собственного отражения. Темнота с уверенностью уложила огромные ладони ему на плечи, склоняясь ближе к уху. Это ощущение ему давно знакомо, пусть и в последнее время оно отошло на задний план. Точнее, последние восемь месяц – пожалуй, самые счастливые, что были в его жизни. Никогда он не чувствовал столько любви, до такой степени, что порой его с головой накрывало желание скукожиться, защититься от нее. Ему порой… было трудно выдерживать ее вес. И Кэйа это прекрасно понимал, позволяя легкой улыбке тронуть губы и большой теплой ладонью потирая плечо Альбедо в жесте, вселяющим уверенность – в том, что, если он когда-то оступится и упадет, позади будет стоять кто-то, кто его поймает. Но здесь нет Кэйи. Здесь только один Альбедо, темнота и… Ах да. Как он посмел забыть о нем. За прошедшие годы его образ из конкретного человека, лица, которое он видел каждый день, каждую черточку которого вырезал в своем подсознании, превратился в размытую высокую фигуру с глазницами без глаз. Зато его голос звучит в голове так ясно, будто раздается прямо над ухом, словно заевшая пленка или бесконечно повторяющаяся песня. Пожалуй, их первый раз вместе запомнился ему лучше всего. Чужие пальцы с легкостью, практически целиком обхватывают в кольцо его плечо повыше локтя. Другая рука поддерживает его вес, упершись в матрас рядом с левым ухом Альбедо. Глаза нависшей над ним фигуры скользят вниз, по только что обнаженному телу, распластанному перед ним. Ладонь щупает его ребра. «Какой же ты худой». Какой же ты худой. Его брови нахмурены, пока он изучающе, будто пытаясь найти ответ на какой-то свой вопрос, рассматривает Альбедо, не глядя ему в лицо, а Альбедо кажется, что он бабочка, проколотая булавкой, засушенная и пригвожденная к пробке. Если бы он стоял, мир вокруг точно начал бы кружиться, стремясь сбить его с ног, но, к счастью, он лежит и потому упасть не может. Хотя ощущение его охватывает именно такое. Что он камнем летит куда-то вниз. Эта заминка их не остановила. Их первый раз осуществился. Альбедо не мог сказать, что ему совсем не понравилось, но… он представлял его по-другому. Тогда ему даже подумалось, пока он лежал, с усталостью откинувшись на подушку, пока спина его партнера, о котором сейчас вспоминать ужасно не хотелось, мерно вздымалась во сне, что, возможно, секс – это просто не для него. Все вокруг так его расхваливают… Он сделал что-то не так? Возможно, ему стоило вести себя по-другому. Возможно, ему стоило выглядеть по-другому. Его партнеру очень нравилось ему об этом напоминать. Не то чтобы он был груб. Альбедо даже подозревал, что он хотел сделать как лучше. Постоянные предложения, как набрать вес, шутки по поводу маленьких порций, составление амбициозных программ тренировок за ужином или просмотром телевизора… Сам он был высок, прекрасно сложен и посещал спортзал аккурат три раза в неделю. На него было приятно посмотреть. Не то что на Альбедо. Он измотанно потер глаза основанием ладони. Альбедо просто не выдержит этих нескольких секунд ожидания приговора, когда чужой, невыносимо тяжелый взгляд обжигает кожу, а в груди тонет булыжник, засасывая его под толщу воды, забивающейся в уши. Под конец тех, прошлых отношений, раздеваться перед ним превратилось из действия, приносящего легкий дискомфорт, в нечто, требовавшее колоссального ментального усилия. После он неизменно чувствовал себя так, будто от него осталась лишь оболочка, каркас из хрупких костей, в клетке ребер которого не осталось даже его сердца. Кэйа ни разу не видел его полностью обнаженным. Это было хуже всего. Каждый их раз, проведенный вместе, для него проходил в одежде. Лишь однажды Альбедо решился снять футболку – с условием, что свет будет погашен, а шторы плотно задернуты. И что Кэйа постарается не трогать его грудную клетку. И пусть Кэйа уверял его, что ему все равно на это, что секс для него не главное, что комфорт Альбедо для него важнее всего, Альбедо не мог избавиться от чувства вины. Не то чтобы он не верил Кэйе, но… Очевидно, что заниматься сексом в одежде – не нормально. Она служит напоминанием о том, что с ним что-то не так. Кэйа проявил к нему столько доброты, относился к нему с таким терпением и вниманием, а он не может даже раздеться для него. Порой к нему в голову даже закрадывалась ужасная мысль: что, если Кэйа втайне думает, что Альбедо ему не доверяет? Что, если Альбедо на всю эту доброту отвечает недоверием? Справедливо ли это по отношению к Кэйе? Альбедо со вздохом поднял руки, позволяя футболке плавно съехать вниз, и просунул через нее голову, скрывая свое тело за ровной поверхностью ткани и чувствуя себя так, будто прячет какой-то свой грязный, отвратительного свойства секрет. И оставляет зеркало и увиденное в нем – не только собственное отражение, намного большее, - позади. Свет за спиной гаснет с тихим щелчком, дверь неслышно закрывается, и Альбедо, шлепая босыми ногами по полу, идет по направлению к гостиной, откуда в сумрачный коридор падает рассеянный мягкий свет. Кэйа лежит в той же позе, в какой он его оставил: полулежа на диване, вытянув ноги и закинув их на пуфик, глядя в телевизор. Заслышав его шаги, он тут же отводит от экрана взгляд, вглядываясь в его лицо и моментально считывая его настроение. Снова не получилось. Край одеяла приподнимается, приглашая его присоединиться к Кэйе, и Альбедо ложится рядом, упираясь щекой в его плечо и невидящими глазами глядя в экран. На нем показывают что-то… яркое. До конкретики ему нет никакого дела. Его обхватывает рука Кэйи, прижимая к боку и поглаживая по руке, успокаивая, утешая. Альбедо жмется ближе, словно он потерялся тумане, повисшем над болотами, а это – единственный источник света. Потерянно. Вот как он себя чувствует. — Ничего страшного, - вполголоса говорит знакомый голос ему в макушку. – Всему свое время, Альбедо. Ты хорошо справляешься. Главное, что ты не сдаешься. Торопиться тебе некуда, слышишь? Он слышит. Он впитывает в себя каждое слово. — Твое тело ровно такое, каким должно быть. Как раз то, что нужно. Альбедо выдыхает, позволяя себе утонуть в нем и прикрывая глаза. Чувство безопасности накрывает его с головой, словно пуховое одеяло. Ему еще потребуется много усилий, чтобы растворить темноту и дать ей понять, что у нее нет права его касаться. И пусть он не собирается сдаваться, вес ее громадных ладоней порой кажется ему невыносимо, непомерно тяжелым для его острых, худых плеч. Иногда ему кажется, что вот-вот, и он оступится, вот-вот, и его раздавит. Это ноша, которую он взваливает на себя, как только открывает глаза по утрам. Но в теплых, надежных руках Кэйи она становится совсем немного легче.