untouchable

***

На подбородке, на линии челюсти он ощущает жар мокрых губ и языка, вызывающих дрожь в ногах. Пальцы невольно вцепляются в чужие крепкие плечи, в гладкую, смуглую кожу. Ему из его положения видна лишь стена и копна темных волос, под ногами у него – чужие ноги и продавленный весом матрас. Кэйя сидит на краю кровати, уткнувшись ему в шею, вызывая один судорожный вдох за другим, перемежая их с пока еще тихим стоном на октаву-другую выше обычного тона Альбедо. Спальня залита мягким охристым светом лампы на прикроватной тумбочке. За окном смеркалось, зажигались фонари, которых не существовало. Ни улиц, ни зданий, ни дорог, ни неба. Лишь эта комната, до границ которой сузился мир, углы которой скрадывает, сглаживает полумрак, оставляя их вдвоем. Они совсем одни, и мысль о том, чтобы хоть на секунду потерять физический контакт, абсурдна, смешна, невозможна. Только он и Кэйа. Большие ладони привычно легли ему на бедра, не двигаясь выше, не смея продвинуться ни на миллиметр, лишь самыми кончиками пальцев касаясь разгоряченной кожи над резинкой домашних шорт, поглаживая и слегка сжимая. В теле Кэйи он ощутил приготовление к движению, которым он разом перевернет Альбедо на спину, чтобы прижать его запястья к матрасу, чтобы удобнее было кусать его за шею. — Подожди. Кэйа остановился, отклоняясь назад так, чтобы позволить себе вопросительно взглянуть ему в лицо, все еще держа свои ладони на его бедрах. Внутри Альбедо что-то свернулось в клубок: предвкушение, страх, щекотание, будто от крыльев бабочек. Что-то мягкое переплелось с чем-то покрытым острыми стальными иглами, кончики пальцев налились холодом. И снова это ощущение: край пропасти, следующий шаг – в никуда… — Можешь… - его голос в самый важный момент его покинул, и он сглотнул и прочистил горло. – М-Можешь снять… футболку. Последнее слово слетело с его губ совсем тихо, словно завершающий звук приходящей в спокойствие резко отдернутой струны. Глаза Кэйи слегка расширились от удивления. — Если ты уверен. Альбедо кивнул. Вот и все. Шаг сделан, и он летит. Назад путь ему заказан. — Я… могу тебя трогать? – это сказано тихо, и трепыхание этих слов он чувствует на своих губах. Его собственный голос, отвечающий на повисший в воздухе вопрос согласием, кажется ему глухим и неизмеримо далеким. Словно он осел где-то в мире предметов, превращаясь в единственное, что осталось от Альбедо – сам он куда-то провалился и падает спиной вперед, протягивая руки к поверхности и все больше, все стремительнее от нее отдаляясь. К его губам жадно припадают чужие губы. Кэйа целует его так, будто стремится выпить все его мысли и тревоги, вытеснив все содержимое головы собой; Альбедо чувствует, как кожи под футболкой осторожно, но нежно касаются чужие шероховатые пальцы. Поглаживают бока. По телу проходит дрожь. Стараясь успокоить бешено, почти с агрессией колотящееся изнутри о ребра сердце, он поднимает над головой слегка дрожащие руки, позволяя стянуть с себя футболку и моментально чувствуя, как каждую клетку тела затапливает уязвимость и желание спрятаться, сжаться в комок, прикрыться – прикрыть Кэйе глаза. Но он душит в себе это желание, давит его, словно жука, с остервенением целуясь, прижимаясь ближе, стремясь спрятаться в чужих руках, которые в ответ прижимают его к себе и поглаживают по худой спине. Он впервые чувствует тепло тела Кэйи так. Впервые они в равном положении. Ладони с любопытством скользят по лопаткам, позвоночнику, ребрам, вычерчивают большими пальцами небольшие, размеренные круги. Это произойдет в любую секунду, громом набата раздается у Альбедо в голове. В любую секунда Кэйа оторвется от него, и его взгляду предстанет его тело. Его худое, кривое, бледное тело. Он неосознанно поморщился и, почувствовав, как Кэйя пытается отклониться, положил ладонь ему на затылок, не давая отдалиться, целуя еще яростнее. И Кэйа не в силах его остановить. Мир вдруг резко переворачивается, и он оказывается на спине. Все это время он будто сидел под куполом, который Кэйа одним резким движением сдернул, позволяя цунами ощущений смыть его, бешеным течением нести куда-то, и все, что остается делать Альбедо, это стараться не утонуть. Он тонет. Он точно вот-вот задохнется. На него вдруг сваливается впивающаяся в кожу иглами груда в крошку исколотого льда. Тепло одеялом сдернули с него, оставляя безжизненно лежать на снегу, не в силах пошевелиться. Он чувствует взгляд Кэйи на себе, не на своем лице, а ниже, там, куда ему нельзя, где никого не должно быть, и нутро подсказывает ему, что, чтобы пошевелить хоть мизинцем, ему потребуется приложить колоссальное усилие, на которое он не будет способен ни в следующую секунду, ни когда закончится вечность и обратится в кромешную тьму. На него волнами накатывает тошнота, стремясь заодно выдавить из глаз слезы. Но даже ледяной вечности в какой-то миг приходит конец. — Альбедо… - едва слышно за оглушающим гулом крови в ушах раздается где-то внизу. Раскаленный поцелуй в инстинктивно втягивающийся живот, дорожка вверх, проложенная чужим нагретым дыханием. Он хнычет и извивается, зарываясь пальцами в волосы Кэйи, ища в них поддержки, пока ладони того мягко, но крепко удерживают его на месте, не позволяют избежать потока нежности, под которым он задыхается. Его касаются аккуратно, его целуют нежно и внимательно, с осознанием и намерением. Вкладывая в поцелуи слова, слишком тяжелые, чтобы выпустить их в воздух между ними, и так уже достаточно сгустившийся. Губы Кэйи прикасаются к каждому ребру, оставляя после себя крошечные нежные цветы, заставляя что-то пестрое и щекотное туго скрутиться в груди в приливе предвкушения чего-то неясного, но будоражащего. Кэйя мог бы окунуть лицо ему в живот, и тело Альбедо позволило бы ему погрузиться в него с головой, сделать с его внутренностями что только ему не заблагорассудится, пусть даже и съесть, пусть даже обнажить их и оставить высыхать. Он бы позволил ему что угодно. Его большие ладони теперь лежат на ладонях Альбедо, мягко прижимая их к матрасу, и их тяжелое тепло успокаивает, прогоняет скопившийся в кончиках пальцев лед тревоги и страха, возвращает из темноты обратно в комнату, залитую охрой лампы на прикроватном столике. Он как никогда раньше ощущает в тех местах, до которых дотронулся Кэйа, бурливо пульсирующую в нем жизнь. Губы Кэйи движутся наверх, уделяют особое внимание ключицам, скользят по его шее, оставляя поцелуи на линии челюсти, и наконец достигают лица. Альбедо кажется, будто теперь уже он окунает лицо в Кэйю, и путает мокроту его губ с мокротой собственных щек и ресниц. Его с одинаковой преданностью, с чувством целуют везде, в правую бровь, в переносицу, в кончик носа, во влажную скулу, краешек полураскрытых, выуживающих под потоком любви и слез глоток воздуха губ, основание уха, висок, в лоб… Какая-то затерявшаяся в голове мысль с отстраненным интересом задается вопросом, есть ли конец слезам. Они текут не переставая, и вместе с ними из него чернильной струйкой вытекает скопившийся внутри за долгие холодные годы груз мрачных мыслей, вместе с ними напряжение покидает его изможденные долгой борьбой плечи, а в груди раскручивается туго затянутый узел тревоги. И он чувствует, что какая-то важная часть него, все это время не так лежавшая, наконец встает на место. На освободившемся внутри месте бурно и пышно расцветают бутоны, с непривычки душащие его изнутри. Цунами, ранее грозящее разбить его, впало в теплые млечные потоки, уверенно несущие его вперед, укрывающие от опасных острых скал, и он с доверием полностью им отдается. Он знает, что они ни за что не позволят ничему с ним случиться. Кэйа окутывает его со всех сторон, и Альбедо отстраненно думает, что он не прочь остаться в нем навсегда. Пока сам он не обратится в пыль, которую развеет ветер, летящий в никуда. В животе вихрем закручивается предвкушение, и он задыхается от новых ощущений, от чужих ненасытных, влюбленных в него рук, от чувства любимого им тела под своими ладонями. Это совсем, совсем не то, что заниматься этим в одежде. Это лучше, это ярче, это… Он так близко к Кэйе, он лежит перед ним, полностью раскрытый, будто на ладони, добровольно ему сдавшийся и предоставивший право решать его судьбу. И впервые за долгие годы он не чувствует от этой обнаженности и уязвимости страха. Он тонет в его любви. Он плачет от облегчения и любви к нему. Там, где есть любовь, нет места страху. Это самый яркий оргазм за всю его жизнь. Тишина. В его голове прогремел ураган, а теперь там совершенная, свистящая тишина. Обрыв, открывающий перед ним бесконечную таинственную черноту, всегда внушал ему панический страх, не позволяя ни сделать шаг вперед, ни отступить, но теперь, когда шаг был сделан, когда он наконец-то приземлился и лежит в обрывках своего экстаза, ему подумалось, что стоило пережить перемалывающий внутренности, мешающий лед с горячей кровью страх. Стоило лишь ради этого умиротворения, накрывшего одеялом его обессиленное, повстречавшееся со дном бездны тело. Теперь его дом здесь. Кэйа, слегка оправившийся от собственного оргазма и лежащий рядом, пошевелился. — Как ты себя чувствуешь? – произносит он рядом с его ухом. До Альбедо, глядящего в потолок расфокусированным взглядом и все еще пытающегося отдышаться, не сразу доходит смысл вопроса, и он поворачивает голову набок. Кэйа пытливо и вопросительно смотрит на него, и в его взгляде читается легкое беспокойство. Сердце Альбедо при виде этого слегка сжалось. — Хорошо, - наконец прозвучал ответ, заставив Кэйю облегченно выдохнуть и обмякнуть. – А ты? Фырканье. — Ты и так знаешь ответ, Альбедо. Притянув его к себе, Кэйа натягивает на них одеяло, скрывая от внешнего мира, заставляя Альбедо вдруг с удивлением вспомнить, что на нем по-прежнему нет никакой одежды. Это осознание пустило по спине волну мурашек, заставляя поежиться и прижаться к Кэйе, обхватить его руками и тоже притянуть того к себе. Носом он зарылся ему в шею, вдыхая в себя его запах, его, его, и прикрывая глаза. Кэйа положил подбородок ему на макушку, пальцем выводя небольшие круги на его спине. Волны умиротворения и приятной усталости начинают укачивать его, но его из них на мгновение напоследок вырывает звук знакомого голоса. — Я люблю твое тело, Альбедо, - звучит где-то над головой, и Альбедо замирает вместе со своим сбившимся с привычного ритма от услышанного дыханием. – Оно хорошее. Мне очень нравится. Слова снова и снова раздаются в голове. Они объемные и весомые, они вымещают оттуда все остальное. Вечно бушевавший шторм, по сравнению с которым он всегда, все эти годы чувствовал себя ужасно крошечным и беспомощным, который никогда не обращал на него никакого внимания, вдруг замирает, удерживая свои грозные волны перед куда более мощной силой, преклоняясь перед этими словами, с трепетом глядя на них снизу вверх и смиренно уступая им дорогу. Покорно склоняя перед ними голову и расступаясь. Я люблю твое тело, Альбедо. Мне очень нравится. Альбедо прижимает его крепче к себе, вдыхая размеренное тепло его тела и чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбку. — Спасибо, Кэйа.