mycorrhiza

      Хочется выплюнуть язык, легкие, пищевод — потому что все они пропитались горечью дождевой воды в самодельной пепельнице. Антон чувствует склизкое натяжение по всему телу, начинает биться в гнезде, тяжело, но отпускающем из себя; наконец — вырывается. Глотает спертый воздух, пропитавшийся мертвечиной, больно врезается коленями в пол и пытается осмотреться. Он сперва даже не понимает, где находится: помещение так плотно затянуто сосудами с черной жидкостью, что кажется, будто он внутри огромной гнилой кишки. Свет сюда поступает едва-едва из-за приоткрытой двери позади и щелей между венами, перекрывающими окно. Значит, стоило ступить в квартиру, как их с Арсением…       Арсений.       Антон подскакивает, кривится от боли. Стены покрыты неравномерно: повсюду переплетения, узлы, толстые набухшие почки, свисающие с потолка небольшие коконы; неясно, где и как тут Арсения искать. Антон поддевает носком кроссовки ближайший провод и тот внезапно отходит без каких-либо проблем. В чем дело Антон понимает, только оторвав от стены другой, уже голыми руками: жидкость по ним не бежит.       Она встала, а сосуды — отмерли. Антон не может сдержать выдоха, полного облегчения.       Первым делом он расчищает окно, впуская в помещение больше света. После — принимается методично копаться во всем этом, ослабляя путы на стенах, и наконец, запустив руку в одно из гнезд, что-то чувствует. Отодвигая сосуды со все большим остервенением, убеждается: точно, это Арсений, вот его пальто, его свитер, его рука, его бледное лицо с закатанными глазами и приоткрытым ртом. Когда вены перестают его держать, он на Антона падает, едва не придавив собой. Антон с трудом усаживает его, спиной оперев о стену.       — Арс? — зовет, взяв лицо в ладони. — Арс!       Арсений не откликается.       Он жив, точно жив: что-то лопочет, морщится, хрипло, болезненно стонет, — но без сознания. Антон не позволяет захватить себя панике. Как-то ведь можно вытащить человека из этого состояния? Как-то ведь Арсений его тогда вытащил?       А. Ну да.       В груди ухает, Антон секундно слабеет всем телом.       Он, вообще-то, не против. В смысле, для дела — понятно, но Антон в эту секунду осознает, что не против и так. То есть не против был бы, если бы их отношения взяли такой курс развития. Если бы они вышли, продолжили общаться, срастаться жизнями так, как захочется; если бы Арсений продолжил брать его за руку, чтобы успокоить, обнимал и вел себя как придурок где-нибудь совсем рядом: на соседнем стуле в кухне или лежа на соседней подушке. Какая, собственно, разница? Мужик, не мужик; да Антон сам уже хер пойми что на данном этапе.       Зато он вспомнил ценность человеческого тепла. Это Арсений ему напомнил.       Проблема в том, что Антон не выйдет.       Красиво сыграно, ничего не скажешь, считай, ярчайший пример, почему надо бояться своих желаний. Да кто же знал, что у Антона появится причина пытаться продолжать жить прямо посреди самоубийственной операции?       Ему кричать хочется, если честно. Но Антон глотает ком, берет себя в руки и осторожно наклоняется над чужим лицом.       У Арсения губы сухие, потрескавшиеся — еще бы, облизывает постоянно, — приоткрытые; Антону не нравится целовать их — вот так, когда о том, что Арсений жив, свидетельствует только слабо бьющийся пульс под подушечкой пальца. К счастью, работает: Антон чувствует, как Арсений резко втягивает воздух. Он хочет отстраниться, но ему не дают, цепляются за воротник, тут же притягивая обратно; и это, конечно, другое дело.       Арсений целуется так, будто боится чего-то: царапает зубами и корочками, и Антон успокаивающе гладит его лицо. Оторваться сейчас — надо бы, да не выходит: Арсений, замедлившись, осмелев, растекается, обнимает за шею, лезет под руки, и его не получается не продолжить целовать, обнимая в ответ. Антону от этого так стискивает все внутренности, что слезы чуть не выступают на глазах. Он сам уже хватается за этот поцелуй совершенно отчаянно и чувствует, как гладит по спине чужая широкая ладонь.       Когда они отпускают друг друга, Арсений выглядит счастливым, и Антон, чтобы спрятать свое неконтролируемо кривящееся в боли лицо, утыкается им в чужое плечо. Его целуют в висок, тянут ближе, пальцы запускают ему в волосы, распуская и так державшийся на соплях пучок. Антон на себе каждое из этих прикосновений будто выжигает, надеясь, что они на коже останутся вечной памятью. Ему бы хотелось напоследок запомнить, каково не быть одному.       — Вот бы меня всегда так будили, — Арсений хрипло смеется сверху.       Антон только стискивает его крепче в ответ, изо всех сил заталкивая всхлипы обратно в горло.       Арсений позволяет ему сидеть так столько, сколько потребуется. Требуется Антону гораздо дольше, но он заставляет себя выпрямиться, когда хоть немного отпускает желание разрыдаться прямо здесь и сейчас.       — Порядок? — Арсений спрашивает, протягивая резинку, соскочившую с волос.       — Более или менее, — выдыхает Антон. — Ты?       — Сойдет, — Арсений поднимается первым.       Антон перезаплетается и следует его примеру, принимаясь откапывать свой рюкзак.       — Что ты там видел? Я слышал, как ты кричал.       — Толком не рассказать, — Арсений мрачнеет. — Как кошмар, в котором страшно и больно, но, проснувшись, не помнишь, в чем была суть. А ты?       — Ага, — Антон кивает, отводя взгляд. — То же самое.       Арсений берет его за руку. Антон кое-как улыбается ему в ответ.       — Давай закончим с этим, — говорит, надеясь, что выходит звучать непринужденно.       Их последнее препятствие — такой же заросший мертвыми сосудами коридор.

``

      В детскую приходится прорываться. Сохнущие вены не держатся друг за друга так крепко, как раньше, но и не пропадают сами, и голыми руками расчищать себе путь непросто. Антон вспоминает Арсово замечание, что ему стоило бы захватить с собой нож, но сам Арсений ничего такого больше не говорит; он молча отрывает сосуды кусками, не обращая внимания на то, что плотная черная слизь заливает ему окончательно испорченное пальто.       Антону эгоистично хочется попросить Арсения притормозить. Сделать привал, поговорить еще немного, дать на себя посмотреть; он ни о чем из этого, конечно же, не попросит, потому что перебьется, а девочку надо спасать — неизвестно, сколько у нее времени. И все же, когда они с Арсением добираются до двери, Антон ничего не может поделать с тем, как холодеют пальцы.       Арсений толкает дверь. Антон ничего ему так и не говорит.       В комнату стремятся сосуды со всей квартиры, и нет ничего удивительного в том, что она заросла сильнее всего. Но даже в почти полной темноте невозможно не разглядеть повисший прямо посередине огромный бутон с сердцевиной в виде слепого глазного яблока. Оно пусто смотрит на дверной проем; лепестки цветка уже пожухли, кучерявятся на концах, идут подпаленными пятнами, не удается различить их изначальный цвет. Антон сглатывает, но делает шаг вперед.       — Должно быть наоборот, вроде бы, — говорит, имея в виду, что если изнанка крадет людей, чтобы ими кормиться, то люди эти должны быть корнями, а не бутонами.       Так?       — Ты о чем? — полушепотом спрашивает Арсений, подходя ближе.       Антон вспоминает, что такие подробности Арсению неизвестны.       — Неважно, — трясет головой. — Я надеюсь, ты не брезгливый. Туда руками придется лезть.       Арсений мрачно усмехается:       — Я после всего этого уже понятия не имею, какой я.       И все же, первым к глазу тянет руки Антон.       Касается, поморщившись. Ощущения передать сложно, как трогать огромную жабу; и хотя эта картинка не многим приятнее настоящей, ее Антон и решает придерживаться. А потом чуть-чуть давит на тонкую пленку пальцами и та рвется легко, как желток, и скомканная слизь тут же течет в рукав, а лицо обдает застоявшимся запахом. Как в это вписывать жабу, неясно; Антон плотно смыкает губы, лезет руками вглубь. Заметно напрягшийся Арсений к нему присоединяется.       Они натыкаются на что-то внутри глаза одновременно. Смотрят друг на друга, кивают, хватаются и тянут на себя. Идет тяжело, а под ногами неровно и скользко лежат вены, но Арсению удается вытащить на свет детскую ручку. У него тут же загораются глаза, он едва не падает, принявшись тянуть усерднее; Антон делает то же, уже уверенный, что нащупал ногу.       Вытаскивают.       Они ее вытаскивают.       Кьяра в своей цыплячей курточке, с короткими темными волосами и Арсовым кнопочным носом — дышит и чуть дрожит ресницами. Арсений прижимает ее к себе; прижимает с такой силой и одновременно нежностью, что у Антона рвется что-то внутри. Арсений на руках несет ее прочь, хотя бы и в коридор, отстраняет от себя, заглядывая в бледное детское лицо, а Антон так и стоит на месте — и просто смотрит.       Он думает о том Арсении, которого видел в обрывках воспоминаний. О том, который не всегда принимал правильные решения, но горел своей работой, любил дочь — да и жену в каком-то смысле любил — и старался быть хорошим отцом и человеком так, как умел. Антон думает, что Арсений — и тот, которого он видел, и тот, с которым вместе прошел этот безумный путь, — заслуживает отстроить все заново; и дочка его тем более заслуживает вырасти в кого-то, такого же необыкновенного. А в благодарность Антону хватит, если Арсений разочек взглянет на чистое небо вместо него.       — Жива? — Антон спрашивает тихонько, приближаясь.       Он боится, как бы взгляд не выдал всю ту горечь принятия, что плещется внутри, но Арсений на него и не смотрит — он смотрит на Кьяру, ладонью очищая от остатков зловонной слизи ее волосы и лицо.       — Да, но… не просыпается, — Арсений отвечает надрывным шепотом.        Абсолютно уязвимый сейчас в своем страхе за дорогого человека, он кажется хрупким; его хочется спрятать за пазуху от всех невзгод, как бездомного котенка — от колючего ветра. Антон присаживается рядом на корточки.       — Главное, что жива, — шепчет, осторожно касаясь почти мертвенно холодного лба девочки.       Арсений кивает несколько раз, снова прижимая ее к себе.       Антон не знает, что Арсений чувствует прямо сейчас: каково держать в руках кого-то настолько родного, — но в нем скорее эмоцией зажигается воспоминание о маме, так же отчаянно прижимавшей к себе, когда он неразумным пятилеткой разбил себе лоб. Хочется туда — обратно в объятия человека, собой воплощающего любовь и защиту. Словно ему снова пять, он впервые свалился с двухколесного велосипеда и врезался головой в бордюр, и боли нет, зато есть безопасность родительских рук, собой закрывающих от всех ужасов. Арсений что-то шепчет, тихо-тихо совсем, кажется:       — Давай, заяц, — гладит мокрые короткие волосы и едва не плачет, — давай.       Кьяра вздрагивает в его руках и хватается пальчиками за пальто. Слабый-слабый голосок спрашивает испуганно:       — Папа?       У Арсения обрывается вдох и широченная улыбка ползет на лицо.       — Кьяра! Господи… — он на секунду ее от себя отстраняет, чтобы встретиться со взглядом глаз-пуговиц. — Точно, — обнимает и принимается бормотать: — Я здесь. Все хорошо. Сейчас мы уйдем, Кьяра, все хорошо.       Антон и сам не может сдержать улыбки от облегчения. Тянет руку, чтобы похлопать Арсения по плечу, а тот в итоге хватает ее своей, болезненно сжимая в пальцах, и так смотрит, что нет никакой возможности сопротивляться. Кьяра оборачивается на него и тут же вся вжимается в отцовское плечо; Антон соображает, что у него ничем не закрыт проклятый глаз.       — Эй, не бойся, — успокаивает Арсений. — Это Антон. Он хороший. Слышишь? Антон помог мне тебя найти.       Кьяра в ответ только отворачивается обратно. Антон не может ее винить.       — Вы еще подружитесь, — тихо смеется Арсений.       Он встает, удобнее перехватив дочку, и улыбается уже совсем широко и — Антону. Что бы Антон ни собирался ему сказать, все вылетает из головы; наверное, надо признаться, что не такая уж радужная концовка, и с Кьярой они не подружатся, и не будет ни походов в театр, ни вечеров на кухне, но эту улыбку кажется преступлением уничтожать. Так что Антон молчит, только кивнув в сторону выхода. Ему даже почти не горько, потому что на этот раз он действительно кому-то помог.       Всю дорогу до станции метро Арсений держит Кьяру одной рукой, а второй — руку Антона. Девочка засыпает обратно, вымотанная, буквально выпитая, но главное, что с ней все хорошо, и им осталось только покинуть это место и забыть о нем навсегда. Антон старается не думать о том, что Славиного трупа у выхода из подъезда не обнаруживается; как и о том, какой ценой ни одна тварь всю дорогу на них не нападает.       А ведь Антон точно знает, что они здесь. Не видит, но чувствует: кто-то наблюдает с крыши соседнего дома, с дерева, подглядывает за ними из-за решеток на окнах подвала. Он не только уверен, что за ними смотрят из каждой тени, он будто сам видит их с нескольких десятков ракурсов одновременно и чувствует, как клубится желание наброситься в десятках изуродованных тел. Но их не трогают. Небо над головой все такое же заплесневелое и серо-зеленое, здания пустые, обшарпанные, тишина царапает горло, и вот уже виден вестибюль Белорусской.       Вот они втроем спускаются на единственном работающем эскалаторе. Над ним висят точно такие же коконы, что Антон с Арсением видели, когда только пришли, а внизу слышится грохот проносящихся поездов. Вот они стоят посреди платформы, ожидая любой электрички, лишь бы сесть и уехать; и Арсений точно уедет — он же знает, куда ему надо, не только буквально, но и фигурально. И он держит Кьяру, а Кьяра даже во сне так за него цепляется, что не оторвать. А рядом с ними — Антон.       Антон, который вспоминает, как он только пошел на юридический, как заступил на службу, как искренне хотел хоть что-нибудь сделать, чтобы оставить мир лучшим местом, чем то, куда он пришел. К чему это привело, с чем он столкнулся и как провел последние годы; и Антон не мог бы вести себя иначе, но ему все же немного жаль — в первую очередь, скольким людям он позволил уйти. Когда поезд останавливается, Антон думает, что будь у него шанс, он бы съездил к маме еще хоть разок, послушал бы ее вечные жалобы на счета за коммуналку и молча посмотрел бы вместе случайный советский фильм, попавшийся на каком-то канале.       Арсению, который заводит его внутрь, Антон ничего не говорит. Сжимает чужую руку, мысленно благодаря за то, что позволил хотя бы так еще раз испытать все то, что Антон думал, он потерял.       Поезд несется сквозь темный туннель, дрожа, мигая светом, с огромной скоростью. Бликуют панцири насекомых, облепивших стены снаружи, а Антон все пытается себе выиграть еще хоть одну секунду, чтобы не разжимать пальцы. И все смотрит на Арсения — разглядывает, не стесняясь. Подмечает проплешины в щетине, морщины, родинки; бережно откладывает их, периодически ловя чужой взгляд, запоминая и его тоже.       Антон старается убедить себя: у Арсения все будет хорошо — это главное. У Кьяры все будет хорошо. Все будет хорошо у Димы с женой и детьми, у Иры, у Егора из другого отдела, у Добровольского, да даже у Сереги — за него вообще переживать не приходится. Это главное. Антон, в общем-то, давно отказался от своего «хорошо», и нечего теперь локти кусать.       Когда в очередной раз мигают лампочки, Антон отпускает чужую руку.       — Антон? — Арсений тут же настороженно зовет из темноты, но Антон не отвечает, делая шаг в сторону.       Он закрывает глаза.

``

       — Напугал! — свет снова зажигается, и Арсений тут же находит его ладонь. — Не делай так больше.       Антон смотрит на него, хмурится, пытается что-то сказать, но в этот момент поезд останавливается, и Арсений не слушает, быстрым шагом направившись к выходу. Он выглядит спокойным и уверенным, как будто все нормально, по пустой платформе вышагивая в сторону эскалаторов, и только заметив, что над ними так же свисают сотни коконов, Антон резко останавливается.       — Нас не выпустили! — выпаливает в ужасе.       Вдохи учащаются, проступает холодный пот; Антон не за себя боится — за Арсения с Кьярой, осматриваясь вокруг и все больше и больше находя доказательств того, что они все еще по ту сторону.       Ни одного человека вокруг, несколько насекомых с головами-черепушками из туннелей ползают под потолком, а самое главное — невозможно прочитать ни одну надпись на указателе. Антон вертится, делает несколько шагов от эскалатора, пытается рассмотреть хотя бы название станции на стене — без толку.       — Ты о чем? — сзади раздается обеспокоенным голосом.       Антон не слушает.       — Блять, — бормочет себе под нос, — какой идиот! Мне сказали, что вас отпустят, а я взял и поверил. Сука!       — Антон.       — Я не должен был заходить в метро или что?! Какие условия?!       — Антон.       — Честная сделка, как же! Вылезай, мудила, поговорим!       — Антон! — голос Арсения разносится по платформе. — Посмотри на меня.       Антон оборачивается.       Ему хочется извиниться — ему надо извиниться, — потому что это все из-за него, потому что ему раньше нужно было оставить Арсения с Кьярой, потому что теперь непонятно, как им вообще…       — Глаза… — Арсений говорит почти одними губами, дрожащую ладонь поднеся к его лицу.       Антон чувствует его прикосновение, и внутри становится спокойнее, будто бы рефлекторно, но чужое лицо как-то искажается непонятной горечью.       — Мы вышли, Антон, — Арсений шепчет, положив в итоге руку ему на плечо. — Все в порядке.       Антон непонимающе хмурится. Не похоже, что Арсений ему врет, или что это не Арсений, но он явно не видит всего того, что видит Антон.       — У тебя… второй глаз теперь тоже, — еще Арсений показывает неясный жест рукой. — Оба слепые.       Антону требуется пара секунд, чтобы осознать, что он имеет в виду.