планета чувств

— Я люблю тебя, — шепот. — Я тоже тебя люблю, — шепот в ответ. Два тела переплетены не только руками и ногами, а еще временем, общими проблемами, часами заучивания заумного текста из купленной книги, одной на двоих, потому что на вторую денег просто не хватило, и, конечно же, красной невидимой нитью. Той, что крепко обвивает каждую клеточку двух людей, что намертво связаны друг с другом. Не абы как, не воздухом, а любовью. Той, что топит два сердца, отбивающих общий ритм. Той, что проверенная временем, которое забрало намного меньше, чем подарило. Той, за которую боролись, лелеяли и в итоге сохранили.  Два тела лежат и вдыхают спертый воздух после жаркого слияния воедино. Грудные клетки вздымаются, ловя кислород вперемешку с пылью, что поднялась в воздух прямо к потолку, где висит люстра. Старая, но такая дорогая для них двоих. Она была куплена на ярмарке у торговца, что сказал фразу, которую они запомнили навсегда. Оставили на телах чернилами, вбили в кожу тонкой иглой, держась за руки и морщась от щипящей боли.  «Любовь? Это самый короткий путь от одного сердца к другому, прямая линия.»  Мужчина, у которого в волосах седых полос было больше, чем людей на ярмарке, говорил тихо, но уверенно. Точно знал, о чем ведает молодым людям. Парни не держались за руки, но торговец сказал, что по глазам видно. В воздухе витает это чувство, большое и крылатое. А они переглянулись так, как только они могут. Передали все слова любви одним лишь взглядом, будто читая мысли друг друга, улыбнулись мужчине, купили люстру, что сейчас висит посреди комнаты, освещая мягким желтым светом каждый угол и два взмокших тела, и напоминает им о тех словах, что на ребре вытатуировал мастер.  «Любовь? Прямая линия.» Они сократили фразу, но полную хранят на самой первой полке в хранилище памяти. Кажется, каждый день вспоминают. Не проговаривают это, а просто помнят и возвращаются к ней. Потому что правда. Потому что сказано будто о них. С математической точностью, вплоть до тысячных долей.  Били татуировку на ребрах. Первая и последняя, наверное. Зарекаться не стали, потому что мало ли. «Никогда не говори никогда» — тоже хорошая фраза. Ею пользуются чаще, потому что она для всех, а вот та, что на ребрах, лишь для них двоих. Они пришли вдвоем в салон и задали лишь один вопрос: где бить больнее всего? В ответ услышали, что на кости, а раз хотели возле сердца, то символично посчитали, что на ребрах место подходит идеально. Боль — вот яркое напоминание о чем-либо. Только вот человек помнит не саму боль, а что было в момент этой самой яркой вспышки, прошивающей все тело. Потому и татуировка на ребрах, чтобы запомнить навсегда. Хотя они и не думают забывать, потому что такое не забудешь. Их любовь не про память, а про что-то большее, высшее, неосязаемое. Только для них двоих.  — Хочу кольцо, — Тэхён лежит на родной груди, которая равномерно вздымается, и поднимает руку вверх, осматривая длинные пальцы.  Тонкие, созданы специально для клавиш рояля или смычка скрипки. Точно не для пробирок и предметных стекол, но Тэхён никогда не понимал толк в музыке. Любил попсу, на крайний случай джаз. Никогда не ходил в бары, где играют вживую, больше отдавая предпочтение радио. С динамиков телефона музыка приобретала слишком чистый звук. Тэхён всегда говорил, что это больше напрягает мозг, чем заставляет расслабиться. А музыка ведь должна помогать уплыть далеко, но ненадолго, потому что Чонгука надолго оставлять не хочется. С ним хочется каждую минуту и секунду делить. Даже если вся музыка потом станет недоступной. Тэхён готов слушать любимый голос, который с трудом попадает в ноты, а ему и не нужны эти скрипичные ключи, ровные нотные ряды и до-ре-ми. Ему нужен любимый голос. Тот, что хрипит по утрам, а вечером иногда даже звука не издает. Зато родной.  — Зачем тебе кольцо? — лениво так, почти сквозь сон, но как всегда с интересом в тоне. Потому что правда любопытно. Тэхён никогда не заикался о таких вещах. Он даже за руку не всегда хотел на людях появляться, а теперь хочет прямое доказательство их любви. Кольцо. Чонгук не против. Он всегда за. Лишь бы для Тэхёна это не было чем-то плохим. Они всегда берегли друг друга. Будь то проливной дождь или летящий на скорости автомобиль; злой преподаватель по философии или же просроченная пачка кефира. Ким не любит смотреть на все эти сроки годности, хотя профессия и вынуждает следить за качеством реактивов. Но кухня это не лаборатория, там все по-другому. Там есть Чонгук, а в лаборатории его нет. Он в другом крыле огромного здания, работает над своими деталями, в которых Тэхён не понимает от слова совсем, сколько бы ни пытался разобраться.  Вместе они давно. С университетских аудиторий, вечеринок, с которых уходили через полчаса, потому что скучно, невесело и вообще воняет везде, а люди похожи на стадо баранов, толкающих и матерящих все вокруг. Они вместе окончили шесть курсов, вместе подали документы на рассмотрение в одну компанию и вместе искали свои шестьдесят квадратных метров, которые обустроили под себя, чтобы комфортно и со вкусом, которого ни у одного из них не было. Да и без разницы. Зачем кому-то какой-то хайтек или футуристический модерн, если рядом любимый человек смотрит твой любимый сериал, который ты видел по меньшей мере раз двенадцать и еще с ним раза четыре? Никто даже не вникает, что этого футуристического модерна и близко не существует в мире. Если вот так рядом, бок о бок, с теплой улыбкой на лице, то пусть хоть романтический киберпанк. Побоку.  — Как зачем кольцо? Потому что хочется, — вот и все. Больше никаких доводов не нужно. Чонгук записал, пометку сделал и выделил ее маркером где-то не в голове, а на сердце. Потому что Ким Тэхёну место там. Только ему. Это его дом, убежище и постоянное место жительства. Только у него ключ-карта от этого места, что спрятано за железобетонной дверью.  Тэхён улыбается, а Чонгуку большего для счастья и не нужно. Горячее тело рядом и мысль о том, что нужно будет спросить у него размер безымянного пальца. Тэхён жмется ближе и прикрывает глаза. Устал. Тяжелый день и секс выматывают знатно. На душ сил не осталось, это сделается завтра утром, а сейчас сон и мягкий поцелуй в плечо. Оба засыпают, как всегда с общими мыслями. О замужестве? О любви. Большой. Их. Той, что на двоих.

один звезда два звезда

Когда тебя будит будильник — это неприятно, но если за ним следует вой такого же злого и недовольного человека рядом, то — это, как минимум, утешает, а как максимум это вызывает улыбку и приступ смеха, когда этот самый вой переходит в тихий мат. Такой красивый и отборный, который есть только в арсенале Чонгука. Он ворочается, запутавшись в одеяле, стягивая тот небольшой кусочек, что оставил Киму, отобрав себе все еще глубокой ночью, и, когда мелодия не прекращает давить на барабанные перепонки, что вот-вот лопнут, Чонгук тянется рукой к тумбочке и тапает по экрану, выключая ненавистный гаджет.  — Кошмар. Ненавижу утро, — будто дитя малое хнычет и сует голову под подушку. Сопротивляться бесполезно, все равно через минуту будет новый будильник, а потом через каждые две еще и еще. Чонгук себя знает, поэтому и устанавливает пару десятков, чтобы наверняка.  — Я слышу это каждый раз вместо «доброе утро». Когда ты уже перестанешь ныть? — в голосе слышно больше издевки, чем реально претензии. — Когда утро перестанет начинаться в шесть часов, — а вот в голосе Чонгука издевки нет. Там обида на весь мир, а точнее на того, кто его сотворил. А если еще точнее, то на космическую пыль.  Тут вопросов возникать не должно. Ким Тэхён и Чон Чонгук верят именно в теорию панспермии. Они — астронавты. Наверное, это логично. Хотя в их компании есть люди, которые свято верят в бога вопреки всем исследованиям, что сами же и проводят. Тэхён таких называет «недоразвитыми». Иначе и не объяснить их тупость.  Утро проходит как всегда вяло, медленно, с недовольными лицами и молчаливо. Старший готовит им завтрак, используя яйца, авокадо и помидоры. Чонгук не особо любит авокадо, называя его кусками травы, да еще и не самой свежей, но все равно ест, потому что Ким читает каждый раз лекции о его полезных свойствах для организма. Там куча полезных углеводов и жиров, не то, что в его снеках со вкусом сыра. А он и поспорить не может, потому что Ким правду говорит. Чон однажды не поленился и открыл гугл, прочитав «факты о пользе авокадо». Написано было каким-то школьником, но вполне понятно и убедительно. Только вот теперь приходится есть это чуть ли не каждое утро. Чонгук жалеет, что кто-то вывел этот овощ путем многочисленных экспериментов.  Ученых нужно уважать, а потому есть авокадо приходится. Они хлебают черный чай без сахара, потому что кофе им запрещен по контракту, который они подписали еще два года назад. Там была куча правил. Некоторые смешные до абсурда, а некоторые поддавались логике, поэтому оспаривать никто ничего не стал. Но вот удержаться от вопроса «почему в офисе нужно ходить в носках?» не удалось, за что потом Чонгука чуть не лишили контракта. Больше он глупых вопросов не задавал. Просто купил новые носки и разувался каждый раз при входе в сорокаэтажное здание компании.  — Ты не боишься? — вопрос, который Тэхён задает Чонгуку каждый день на протяжении трех с половиной недель. Ровно с того момента, как им предложили участвовать в экспедиции. На вопрос, почему выбрали именно инженера и биотехнолога, сказали, что не расскажут. Попросили лишь хорошо подумать, прежде чем давать ответ. Вот они и думают. Долго, тщательно, каждый по отдельности и иногда вот так вдвоем. Каждый раз разговор об экспедиции Тэхён начинает с этого вопроса. А Чонгуку кроме как «боюсь» ответить нечего. Поэтому он и молчит. Не хочет лишний раз нервировать родного и любимого человека. Потому что не надобно.  У них серьезная компания, которая занимается разработками и доказательством теорий уже не один десяток лет. Чего им бояться? Тем более все детали, вплоть до самых мелких, указаны будут в документации о полете. Вот только страшит сама миссия, которую они должны будут выполнить. И нет, все было бы куда проще, проходи она где-нибудь на Марсе или хотя бы на Уране, даже если бы на Асцинеле — планета в Галактике Млечный путь, которую открыли одиннадцать месяцев назад, было бы не так боязно. Но им предлагают миссию в соседнюю Галактику. Путь к которой лежит через кротовую нору. Да, ту самую черную дыру, которую не проходила еще ни одна живая душа. Лишь сотни машин, которые добирались туда и обратно в идеальном состоянии без малейшего повреждения. Но, машина — не человек, поэтому липкое чувство страха сковывает двух астронавтов, два любящих сердца, двух человек, не машины. — Я боюсь, — признается честно, потому что смысла врать не видит. Никогда не врал любимым янтарным глазам, которые отражают бури Сатурна и равнинный рельеф Марса, так с чего бы сейчас начинать? Мужчина берет мягкую ладонь, переплетает узловатые пальцы с длинными музыкальными, продолжая: — Но если с тобой, вот так, — смотрит на замок из их рук, — не страшно.  Янтарные глаза смотрят в угольно-черные, и там отражается темнота Вселенной. Неизвестность, которую бороздит лишь один космонавт. Тот, который не боится, потому что знает наверняка, что темнота эта его принимает, обволакивает, согревает и кричит каждым сантиметром темной материи о том, что любит. Вот таким. Со страхами и переживаниями, с недоверием ко всему миру и доверием лишь одному человеку. Тому, кто сидит напротив на небольшой кухне, окутанный паром из чашки, в которой стынет черный чай без сахара. Тому, кто держит за руку. Чонгуку. Лишь ему одному.  — Тогда и я не боюсь.  На эти слова лишь улыбаются. Мягко, тепло и отдавая частичку своего сердца. У Чонгука оно большое, и все для одного. Только для Ким Тэхёна. Человека, что попросил кольцо, что сейчас сжимает так же крепко узловатые пальцы в ответ и тянет уголки губ вверх. Потому что не может не ответить улыбкой на улыбку. Камень с сердца не упал. Все еще боязно, и холодит спину от одной только мысли, что им первым придется познать неизвестное. Но он всматривается в родные глаза напротив, и тревоги отступают на второй план. Так было всегда, так будет и сейчас.  Разговор плавно перетекает в обсуждение покупок и выбор фильма на вечер. В итоге они останавливаются на какой-то малоизвестной комедии, о которой Тэхён узнал от коллеги по работе. Тому, к слову, стукнуло семьдесят. Ким понятия не имеет, почему его до сих пор держат в компании, но мужик толковый, иногда вот фильмы советует, и чай у него вкусный получается. Правда половину чашки он разливает по дороге, неся напиток к их общему рабочему месту, но это уже придирки, как сказал бы Со Соджун — тот самый мужчина с тремором рук и очками, линзы в которых толщиной сантиметра два минимум. От этого кажется, будто глаза у него маленькие. Но когда Со снимает очки, то оказывается, что они голубые, как ясное весеннее небо, обычного размера и разреза.  Допив чай и поставив тарелки в раковину, пара решила, что посуду сегодня моет Чонгук, самым взрослым способом — сыграв в «камень-ножницы-бумага». Быстро оделись, умылись и, покорчив друг другу рожицы в зеркале в прихожей, вышли из квартиры. День солнечный, хотя в прогнозе указан небольшой дождь. Весна радует теплым ветром и приятным пением птиц. Не радует лишь время, в которое им приходится подниматься с кровати. Чонгук жалуется на это по дороге к автобусной остановке, в автобусе, а потом и на пропускном пункте охраннику, который, как и Тэхён, слышит это с понедельника по пятницу вот уже два года подряд.  Они прощаются, даря друг другу многозначительные взгляды, за которыми ловко прячут переживания. Мысли об экспедиции не отпускают ни одного из них. Все так же боязно. По телу пробегают мурашки от мысли о темном пространстве, что засосет их шаттл.  Короткое, но такое емкое сообщение в разгар рабочего дня дарит новый глоток свежего воздуха. Они вместе. «Любовь? Прямая линия.» От одного сердца к другому самый близкий путь — по прямой. моя темная материя: я люблю тебя

мой симбиоз планет:

я тоже тебя люблю