Мой капитан

      Здесь, в лагере, я испытываю истинное блаженство. Однако я слишком поздно был освобождён от бремени исполнения преступных приказов и тяжести принятия ответственных решений. Лагерная жизнь проста как дважды два. Череда заученных действий и серая беспросветная повседневность. Работа — барак, работа — барак, работа — барак… Иногда я ощущаю себя механизмом, старой ржавой шестерёнкой, часами, идущими вспять, — чем угодно, но не человеком. В этом есть определённое извращённое удовольствие — быть неправильной или никому не интересной вещью, предметом, вызывающим вопросы, но не представляющим особой ценности.       Германия капитулировала более полугода назад. Достаточно времени, чтобы принять факт столь очевидного поражения. Подобных мне здесь сотни, и каждому в данных условиях гораздо проще считать себя той самой шестерёнкой. Ты не так уж виновен, если был инструментом в руках власти, командования, фюрера. Ты исполнял приказы, потому что должен был. Всё просто. Ну а если вдруг случалось, что ты проявлял необычайное усердие и педантичность, личную инициативу в достижении определённой цели, то что уж поделаешь — война.       В этом месте истина особенно беспощадна, ведь слишком хорошо вдруг стало заметно, во что превратилась наша храбрость во славу рейха, наша бравада о торжестве немецкого оружия.       Кажется, я и раньше пугающе близко подходил к осознанию реальности собственных заблуждений, я видел её в гниющей плоти наших солдат в оврагах и окопах, навсегда оставленных и забытых. Сложно избавляться от чувств, когда их переизбыток, но ничто не берётся из ниоткуда. Не впервые человек создал ад на земле, утверждая, что создаёт рай…       Лагерное начальство не в меру лояльно. Иногда мне кажется, что мы заслужили большего наказания. Возможно, я просто утратил чувствительность. Не знаю, что могло бы меня оскорбить либо уязвить, но не трогает и не задевает практически ничто. Советский плен оказался не так уж страшен. Однако мало что может показаться пугающим тому, кто не видит особого смысла держаться за жизнь. Хотя… одно обстоятельство всё же есть. Только не вполне понятно, есть ли надежда.       Здесь ещё острее вырисовывается проблема веры в ложные идеалы. В конце концов мы все оказались там, где оказались, из-за идеи превосходства, мы вышли из неё, отринув моральные предрассудки и позволив себе поверить в то, что война всё спишет, ведь победителей не судят.       Тут полно тех, кто творил страшные вещи, кто был уверен в правильности и обоснованности своих действий и уверен сейчас. Мы все являемся соучастниками, и вряд ли уместными будут размышления о том, кто в большей степени, а кто — в меньшей.       Я пытаюсь не утонуть в мутном озере бесцельных умозаключений, но когда вспоминаю о прошлом, приведшем меня к личному фиаско, то ощущаю нервный скрежет в глубинах подсознания, словно проказа въедается в сердце. В такие минуты я — низший разум, абсолютно безоружный и до обидного предсказуемый.       Не всегда мне доводилось так много времени проводить в праздных размышлениях обо всём на свете. Теперь же воспоминания — единственное, чего у меня в избытке. Я осознал, что ранее никогда так сильно не пытался отыскать истину и ответы на беспокоящие и острые вопросы именно в своей голове. Это был скорее мгновенный, точный анализ, оценка, облекаемая в вязкий сопутствующий контекст.       Если у всего имеются причина и следствие, — и следствие более чем ясно, — то где искать причину? Когда всё началось? Я вгрызаюсь в память, врезаюсь в неё, словно тонкий острый лёд, гонимый волнами и впивающийся в береговой песок… И впервые за всю свою жизнь мне выпадает возможность быть честным с самим собой.       Я слишком долго был лишён данной привилегии, и даже когда жизнь снова и снова ставила меня перед выбором, мне казалось, что я всего лишь перехожу на новый уровень куда более изощрённого самообмана. Последствия, с которыми мне суждено было столкнуться, явились закономерным итогом череды выборов и персональных решений. Однако более гуманной расплаты и пожелать было невозможно. Время извратило все существующие смыслы и течёт здесь совсем по-иному. И совсем по-иному я смотрю на себя самого…       Я родился 10 сентября 1910 года в Вюрцбурге. Мой отец, Ганс Рат, приехал туда в качестве преподавателя из Штутгарта, где обучался в частной юридической школе. Однако правовой практики ему оказалось недостаточно. В звании лейтенанта он воевал в первую мировую войну и погиб в битве при Вердене в 1916 году. (Знал ли он, ради чего?) Моя мать, Клара Румпф, происходила из Саксонии, из семьи мелких торговцев. Овдовев после шести лет брака, она не стремилась к новому замужеству.       Когда мне исполнилось восемнадцать, я был зачислен фанен-юнкером в 12-й пехотный полк в родном Вюрцбурге. Позже я объяснял своё решение желанием служить Германии. Когда именно я обнаружил в себе подобное рвение, не припомню, однако стоит заметить, что немалую роль в выборе мной данного ремесла сыграл образ отца. Это стало определяющим моментом в моей судьбе, поскольку отныне моя жизнь была связана с воинским долгом.       Думая об отце, я представлял его храбрецом, одним из тех героев, что смело и отважно поднимали французов на штыки. Однако обстоятельства его гибели были неизвестны. Возможно, в те дни, окрылённый идеей послужить отечеству и мечтая о славе, я вовсе не был бы им благословлён.       Позже я учился в пехотном училище рейхсвера в Дрездене, вскоре после чего сдал заключительный офицерский экзамен и в 1933 году получил звание лейтенанта — в том самом году, когда к власти пришли национал-социалисты.       Я не разделял в полной мере их расовых идей, однако идея фюрерства к тому моменту казалась мне вполне оправдывающей себя и единственно верной. Объединить и возвысить Германию мог только сильный и целеустремлённый лидер, вождь, обладающий даром убеждения и всецело преданный идее возвращения былого величия. Германия периода Веймарской республики представляла собой жалкое зрелище. Безработица, нищета, отсутствие перспектив, улицы, заполонённые попрошайками и беспризорниками — вот чем стала моя страна после войны. Все мы, офицеры, жаждали перемен, реванша. Именно поэтому я с воодушевлением воспринял приход Гитлера к власти.       Теперь я понимаю, что слишком много вопросов остались незаданными ещё в самом начале, но тогда я думал об этом в последнюю очередь.       В 1935 году был принят закон об основании вермахта — новой боевой силы рейха. В те дни я твёрдо был уверен в правильности всего происходящего. Нужно было уметь жертвовать собственным благом ради блага общего. Каким же блестящим офицером я тогда был! Кто бы мог знать, что годы спустя урок жестокого личного заблуждения я усвою лучше, чем военно-полевой устав.       Ни у кого из нас не возникало сомнений, что будущее сулит лишь лучшее из того, что может предложить война: ресурсы, блага, земли, торжество и триумф. Никто не думал о нюансах и о деталях, об изнанке мечты, в которую мы так охотно поверили.       Долгие разговоры в пивных о великом будущем нового мира теперь кажутся напыщенным позёрством, а тогда казались закономерной реальностью, неотъемлемой частью той жизни, стремление к которой мы хотели навязать каждому, кто посмел бы усомниться в правильности всего происходящего. Именно поэтому офицерство чрезвычайно рьяно поддержало лозунги об исключительности и элитарности. При любом раскладе это была самая удобная точка зрения, ведь настоящий немецкий офицер не допускает ошибок, не колеблется в принятии решений и всегда берёт то, что считает своим по праву.       Что я запомнил особенно отчётливо, так это отсутствие каких-либо сомнений. Теперь же мне кажется утопичной сама мысль о том, что кто-то и вправду может знать, чего он хочет, не сомневаясь в самой природе подобного откровения.       Мне было дано слишком много, но теперь, сидя в ледяном завшивлённом бараке, я чувствую себя пустым сосудом, испещрённым трещинами, чудом уцелевшим и пытающимся отыскать хоть какую-то зримую опору.       Поражение — не в немецкой крови. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что это была уязвлённая гордость целой нации, а значит, благодатная почва для укоренения националистических настроений. На каменном пороге лютеранской кирхи, куда в детстве водила меня мать, кто-то выцарапал слова: «Утешение в слезах». Дало бы провидение каждому подобное утешение! Но не в слабости рождается триумф. Мы не нашли в себе сил остаться побеждёнными тогда, однако мы нашли возможность утешения в крови других народов. Как бы витиевато и напыщенно не звучало сейчас это откровение — оно далось мне тяжёлой ценой. И даже сейчас я едва ли могу назвать её оправданной.