Гарри Поттер и Организация имени Меня

Весна не щадила Локи. Яркое солнце гуляло по голубому небу, на деревьях появлялись маленькие зеленые листочки, трава пробиралась через серую землю, птицы приветливо общались звонкими голосами. Дети по вечерам, после ужина, выбирались на улицу, или с самого утра по выходным перекрикивались так, что в прозрачном, девственно-чистом воздухе отголоски их криков доходили до Локи. Он лишь морщился раздраженно и переворачивался на другой бок, поглубже зарываясь в подушки и накрываясь одеялом с головой. В эти секунды он их ненавидел. Этих счастливых, не обремененных ничем, кроме домашки по Зельям, детей. Он убивался уже сколько? Неделю? Больше? Счет времени потерял смысл с тех пор, как Люциус вычеркнул его из своей жизни. Две субботы и два воскресенья, проведенные в рыданиях. И остальные дни недели, проведенные в таком же состоянии, с перерывом лишь на ужин. «Как будто есть о чем плакать!» — насмешливо восклицало зеркало. Локи болезненно морщился и возвращался к безутешности. Иногда по ночам он выходил из своей комнаты и брел до Астрономической башни, малодушно нагибаясь над пропастью, не решаясь сделать последний шаг. Подобные ночи находили свое место в его раздробленном на осколки сердце. В такие ночи он чувствовал себя на удивление спокойно. Казалось, что только шаг отделяет его от бескрайнего и блаженного бесчувствования. Он подставлял лицо ветру, позволяя волосам переплетаться прядями, превращая прическу в бешеное нечто. Он ощущал, как в дыры вязки свитера проникает холод, замораживая сердечную боль. Он представлял, как падает вниз и как его тело превращается в неразборчивую кровавую массу на земле. Это было приятно. Но он слишком слаб, чтобы сделать последний шаг. Локи раз за разом, ночь за ночью встает на нижнюю перекладину ограды, чтобы удобнее было перегибаться, наклоняется, как сегодня, над чернотой, конца и края которой было не видно. Он расслабляется и разводит руки в стороны, будто летит. — Мистер Лафейсон? — слышит он встревоженный голос позади. Да, точно. В бездну окончательно ему не дает упасть два обстоятельства. Первое — чертово зеркало, которое взяло в привычку постоянно интересоваться его состоянием, убеждать подать заявление или, как минимум, «придушить этого ублюдка». И второе — уважаемый директор. Если первую неделю Локи был способен отвертеться от встречи с ним, сказавшись больным, то во вторую пришел или. точнее, приполз, едва волоча ноги. Беседа показалась пыткой, особенно с учетом попыток директора выведать, что же случилось у Локи. Он не сдавался и молчал, пусть и подозревая, что директор знает больше, чем кажется. Будто тот читает мысли… — Здравствуйте, директор Дамблдор, — он спускается с перекладины и морщится, ощущая неприятно твердый и устойчивый камень под ногами. — Вы проводите уже которую ночь здесь, — мягко начинает Альбус. — Да, и что? — Меня беспокоит Ваше состояние. — А меня — нет! — Локи срывается и повышает голос. На его глазах призрачно замирают слезы, размывая картинку. — Очень жаль, — директор улыбается уголком губ, — может, поделитесь тем, что так Вас беспокоит? — Нет, — Локи растерянно вглядывается в темноту. — Просто… несчастная любовь, только и всего. — Тогда может Вам помочь оказать знаки внимания Вашей половинке? — Не надо, я пытался. Плакал, умолял, да чего я только не делал, но ничего не помогает. — Понимаю, Северус может быть жесток, но… Локи расхохотался: — Северус? Вот какого Вы обо мне мнения, уважаемый директор! Будто бы я польстился бы на какого-то сальноволосого большеносого урода, — Локи снова хохотнул, улыбаясь, кажется, впервые за эти длинные пару недель. — Что ж, прошу простить мою ошибку. Я заметил, что Вы часто посещаете подземелья и, потому, пришел к логичному выводу. Но, если это не профессор Снейп, то кто же та загадочная персона, которая посмела разбить Ваше сердце? — Неважно, — навязчивость раздражала. — С высоты своего опыта могу Вам посоветовать иные способы того, как можно воскресить потухшие чувства. Например, отличным спросом пользуются серенады, — начал, было, перечислять Альбус. — Точно! — Локи с горящими глазами обернулся и посмотрел, наконец, на директора. — Я спою ему серенаду! Я знаю кучу песен про любовь, работа в клубе сказывается. Там каждый вечер играют несколько медляков, чтобы парочки могли постоять друг с другом, изображая танцы. Этих песен так много, что же выбрать? — Локи задумался, рассматривая свои руки. — То, что нравится Вам самим, — Дамблдор широко улыбнулся. *** Муки выбора заняли разум Локи на очередную длинную неделю. Казалось бы, так просто — выбрать достаточно чувственную песню из десятков, известных ему, но, проблема в том, что эта песня должна подходить и ему, Локи, и Люциусу. Уверенному в себе, прямолинейному, невероятно красивому Люциусу. Он метался между любимыми Quinn и The Beatles, между Radiohead и Дэвидом Боуи, но так и не мог прийти к какому-то выбору. — Лучше бы выбрал песню, с которой будешь провожать его в тюрьму, — не сдаваясь бормотало зеркало, — ну или в морг, так уж и быть. — Заткнись, — привычно вырывалось в ответ. — Не заткнусь, — спорило отражение, сползая на любимое место на раме, — ты должен сказать о нем аврорам. Или, знаешь что, — воодушевлялось оно, — приводи его ко мне, тут я его и пришью. — Да что ты ему сделаешь? Ты всего лишь отражение. — Отражение, да не совсем, — ухмылялось оно, — я — это ты, а ты — это я. Мы — одно целое. — Ты бредишь, — хмыкал Локи. — Вот увидишь, мы ему еще отомстим, — продолжала стекляшка с улыбкой. — Никакой мести мне не надо, — спорил Локи, — я только хочу вернуть его любовь. — Нельзя вернуть то, чего нет, — не сдерживалось зеркало. И тут же шло на попятную, увидев, как на глаза Локи наворачиваются первые слёзы: — Ладно, ладно, вернешь его любовь, а потом под ручки в Азкабан проводишь, идет? Локи убирал успевшие скатиться по щекам слезинки рукавом свитера и шмыгал носом, обиженно отворачиваясь. Но дольше чем на пару часов обиды его не хватало, потом он снова поворачивался к отражению и начинал на пальцах перечислять все известные ему песни. То слишком сложное, это не подходит по духу, что-то слишком странное. Недостатки сыпались рекой. Но он решил. И решился. Попросил дядю прислать гитару, чтобы сопроводить песню полагающимся сопровождением, благо на ней он играть кое-как, но умел, да и выбранную песню знал. Пусть собьется пару раз на сложных аккордах, но главное, что его послание будет передано в нужном виде. Попросил Альбуса наколдовать ему полагающийся официальный костюм. Тот получился слегка старомодным, но среди волшебников Англии это не было минусом. Выпросил у Джи через дядю косметичку, чтобы замазать круги под глазами тональником и подвести карандашом глаза. Получилось немного излишне, но ему казалось, что Люциусу обязательно понравится. Долгие вечера, потраченные на репетиции, прошли не зря. Казалось, что сама судьба благоволит Локи, потому что в пятницу перед днем Икс директор, благодушно и догадливо улыбнувшись в густую бороду, будто ненароком заметил: — Завтра мы ждем интересного гостя. Лорд Малфой сообщил, что желает посетить нашу скромную обитель. — Да? — Локи вскинулся. — Завтра? — Да-да, мальчик мой. В обед он придет и отвлечет меня от потребления пищи, чтобы обговорить какие-то крайне важные вопросы, касающиеся финансирования со стороны Совета Попечителей. Ума не приложу, зачем ему посещать меня лично, если можно отправить сову. «Он хочет увидеть меня!» — едва не закричал Локи, но вовремя сдержался, обхватив покрепче ладонями горячую чашку с бергамотовым чаем. Он улыбался, широко и искренне, осчастливленный своим открытием. Да, сомнений быть не могло — Люциус хочет увидеть его и, возможно, извиниться и попросить вернуться. Или даже закрепить их отношения официально, поэтому и хочет прийти тогда, когда будет много свидетелей. Пусть всего лишь детей, но много же! Падая на подушку и закрывая глаза, Локи все еще не мог стереть улыбку с лица, краем уха слыша, как саркастично хмыкнуло зеркало. Но его это уже не трогало. *** Ладони потели, в горле предательски першило, глаза слезились, ноги дрожали — в общем, Локи испытывал весь спектр волнения. Он с трудом убеждал себя идти ровно, но все равно то и дело пошатывался и ударял грифом гитары, закинутой за спину, о каменные стены замка. Инструмент настроен, настроение отличное, в сердце только надежда и любовь. Он готов, абсолютно готов. Когда он подошел к Большому залу, Люциус был уже там. Он стоял около стола Слизерина, положив руку в черной перчатке на плечо Драко, который поглядывал на своего отца снизу вверх. — Люциус! — воскликнул Локи, пересекая порог. Недоумение на лице Лорда Малфоя было неподдельным. Светлые брови немного приподнялись, а губы изогнулись вопросительно. — Мы знакомы, уважаемый? — холодно спросил Люциус. — Ты чего? — Локи замер, но тут же встряхнул головой и вернулся в Плану. — Неважно. Слушай меня, — и он начал заготовленную речь. Ту он тоже репетировал перед зеркалом, составлял не один день, пытаясь выразить все свои чувства. — Я люблю тебя! Ты великолепен во всем: внешне и внутри. Я люблю в тебе всё — волосы, руки, глаза, ум, характер, каждую молекулу тебя. Я не сержусь на тебя ни за что, я готов сделать для тебя всё, и я покажу это сейчас, — Локи торопливо вынул гитару из чехла, встал на колено, упирая инструмент в бедро, и зажал струны, коротким движением заставляя мелодию начаться. — Wise man say only fools rush in, — начал он хрипло. Его голос разнесся по залу, отражаясь от стен, благодаря великолепной акустике проникая в уши каждого ученика и учителя. Жаль только… Что голос Локи был лишь пародией на пение. Хриплый, дрожащий, нещадно фальшивый до последней ноты, он визгливо ввинчивался в уши слушателей, На нижних нотах он мерзко запинался, срываясь на октаву выше. Глубокая, вельветовая глубина голоса Пресли не слышалась в этом звучании. Может, только задыхающаяся неровность запыхавшейся гончей, что было странно, потому что Локи никуда не спешил, выводя аккуратно каждую ноту, но совсем не попадая в нее. Даже такты смазывались в его пении, а ритм менялся, стоило ему бросить сосредоточенный взгляд на нахмурившегося Люциуса. Даже директор Дамблдор растерянно молчал, не смея прервать Локи. Он только сквозь зубы проклинал ту секунду, в которую предложил молодому человеку именно серенаду. Лучше бы он назвал рисунок или, на крайний случай, фигурку из глины. А Локи продолжал, захрипев на припеве и сбившись, соскользнув пальцами и беря фальшивый аккорд. К его чести — это была первая фальшь в гитарной партии. Пальцы умело скользили по грифу, вставая идеально на струны кончиками, зажимая без скрипов и визгов. Здесь Локи был хорош. Однако его голос был проблемой. Нерешаемой. — … Take my hand, take my whole life too, — провыл Локи, блестящими глазами глядя на Люциуса. — For I can`t help falling in love with you, — протянул он концовку, срываясь на последней ноте и закашливаясь. — Вот, Люциус. Я люблю тебя. Это всё, что я хотел сказать. Люциус гневно раздувал ноздри. Кажется, он был недоволен. И совершенно потерял контроль: — Как ты, ничтожество, посмел обратиться ко мне по имени? Как у тебя глаза открылись даже посмотреть на меня? Ты жалок! — Люциус сжал руки в кулаки, не обращая внимания на то, что в правой предостерегающе заскрипел набалдашник палочки. — Я сказал тебе проваливать тогда, я готов повторить это сейчас, если ты не понял. Только, — и Лорд Малфой выхватил палочку, — в этот раз я позабочусь о том, чтобы ты не подошел ко мне снова, сквиб! — Но… — Лорд Малфой! Опустите палочку, — встал Альбус со своего места, направляясь к Люциусу. — Ну уж нет, директор. Раз уж Вы не в состоянии обеспечить безопасность для ушей собственных учеников, я сделаю это за Вас. Поблагодарите позже, — Люциус ухмыльнулся, делая легкое движение запястьем. Локи, завороженный, все смотрел на свою смерть. И у нее были эти глаза. Любимые глаза. Те, на которые он молился последние месяцы. Слова доходили как сквозь вату. «Он… не хочет вернуть меня?» — подумалось мужчине, — «Он хочет моей смерти?» Осознание ввинчивалось в голову, как буровая установка в породу. Локи стоял, смотрел и не понимал. Не желал понять. Он не собирался уклоняться. Он не верил. Значит, зеркало было право? Нельзя вернуть то, чего нет? Значит, для Люциуса он всего лишь жалкий сквиб? Бывший любовник-неудачник, которого можно использовать и отбросить? Жалкий? Это было больно. Сердце разрывалось на куски, а ведь казалось, что больнее быть не может. Он будто потерял все органы чувств разом: ослеп, так как-то, что видели глаза, заволокло тьмой, оглох, потому что звуки превратились в неясный гул, перестал чувствовать запахи, потому что в носу остался только аромат парфюма Люциуса, который он чувствовал так долго и так полюбил. Он не ощущал в руках зажатый гитары, а во рту был лишь горький вкус его поцелуев, лишенных любви. В эту секунду что-то сломалось в Локи. Он будто потерял себя, недавно обретенного. И, вместе с этим, проснулся от долгого сна. Лицо Люциуса показалось ему настолько знакомым, настолько мелким и несчастным, что сердце, заледенев, замедлило свой ход, хотя до этого билось как безумное. Внезапно все вернулось. Он слышал, как шепчутся и хихикают студенты. Он видел, в замедленной съемке, как поудобнее перехватывает палочку Малфой. Он ощущал несчастный инструмент в пальцах. Он чувствовал запах еды. Он языком перегонял вмиг ставшую вязкой и кислой слюну. Он был голоден. Он сглотнул. *** «Невероятные новости сегодня в Вашем любимом Ежедневном Пророке! Стало известно о невероятном романе самого Лорда Люциуса Малфоя с небезызвестным сквибом — он же двойник Салазара Слизерина — Локи Лафейсоном. А секрет этот открылся миру в тот момент, когда мистер Лафейсон возжелал признаться в любви с помощью песни. Очевидно, что прежде у любовников была ссора, и Локи захотел загладить вину столь креативным способом. Жаль, что голос его, по свидетельству очевидцев, похож на визг свиньи, которую ведут на убой. Поэтому, или по иным причинам, нам неизвестным, Лорд Малфой не оценил творческий подарок и направил палочку на любовника. Дальнейшее попадает в сводки криминальных новостей. Не успел Лорд Малфой бросить защитное заклятье, как сквиб — пусть у редакции и появились сомнения в том, что мистер Лафейсон действительно не обладает и каплей магии — кинулся в его сторону и попытался — только послушайте — вцепиться голыми зубами в аристократическю шею. И ему это удалось. На данный момент Лорд Малфой находится в Святого Мунго, его состояние оценивается как стабильное, жизни ничего не угрожает. Мистер Лафейсон находится в Аврорате. По последним данным, ему грозит несколько лет Азкабана.» *** Альбус пытался. Правда, пытался. Но на все его доводы Визенгамот, как и Фадж, отвечали молчанием. Все, чего он добился — отстранения самим Министром Магии от участия в данном деле, пусть и был Верховным чародеем. Дамблдор не знал, почему старается помочь этому человеку, но сейчас, как и несколько лет назад, ему казалось, что Волшебный мир совершает ошибку. Большую, даже глобальную, непоправимую. Но обстоятельства были против его желаний. «Закон для всех один!» — из раза в раз повторяла Амелия Боунс, Глава Отдела магического правопорядка. Видимо, закон Магической Британии работает даже для сквибов, абсолютно беззащитных перед лицом дементоров. Не то, чтобы даже маги имели хоть какую-то защиту от этих монстров, иногда даже наличие волшебной палочки не помогало. Приговор был неумолим — семь лет Азкабана за попытку убийства. По словам все той же Боунс, не самый большой срок. Волшебник получил бы больше. «А он всего лишь сквиб!» — едва сдержался от вскрика Дамблдор. Директор лично пришел проводить Локи в тюрьму. Он смотрел на бледное лицо, на плотно сжатые тонкие губы, на, казалось, еще больше впавшие щеки, и не мог понять, как такой, откровенно говоря, слабый человек способен на подобное. Лафейсон внезапно приподнял голову, и его обычно блеклые глаза вдруг словно вспыхнули яркой зеленью, а блекло-рыжие волосы будто полыхнули огнем. Но всего на мгновение, стоило лишь моргнуть. После — тот же вид, будто отражение в грязном старом зеркале. Тюремная роба, неприглядно висящая, придавала ему еще более жалкий вид. Однако мужчина все равно приветливо улыбнулся директору. — Рад Вас видеть, Альбус. — Локи, прошу меня простить, — виновато нахмурившись проговорил Дамблдор. — Я не смог ничего сделать. — И пусть, — Локи снова улыбнулся, — мне это будет уроком. Постараюсь впредь держать свои эмоции в узде. Альбус тяжело вздохнул. Видимо, мужчине никто не объяснил, что значит Азкабан. Даже дядя, обладающий весьма обширными познаниями о Магическом мире, не смог помочь. Раньше, наверное, просто не видел толка в том, чтобы пугать племянника, а теперь, после заключения того под стражу, и вовсе не мог ему даже написать. Письмо пришло однажды, через три дня после актуального события, и Альбус его сжег, не открывая, послав в ответ вырезку из Пророка, письмо с извинениями и следом вещи Локи целой стаей сов. — Держитесь, Локи, — через силу ответил директор, — все будет хорошо. Не будет — четко понимал он. Лучшее, что произойдет: через семь лет Локи, едва живой, попадет в Отдел Недугов от заклятий Святого Мунго и останется там до конца своих дней. Худший вариант даже не хотелось представлять, пусть он был и более вероятен. Авроры подхватили Локи под локти и сопроводили в лодку. Их красные плащи смотрели нелепо-крикливо в закатном свете будто бы издевающегося солнца. — Отплываем, — проговорил хмурый главарь группы, поднимая палочку и взмахивая ею. Альбус сглотнул и пустил скупую мужскую, следя, как удаляется и теряется на горизонте лодка. Он отвернулся и аппарировал к воротам школы. Шаги давались тяжело, словно сквозь воду. Хогвартс тоже был недоволен, но той слабости, которая была несколько месяцев назад, не наблюдалось, так что директор смог немного выдохнуть. Чувство, что хоть что-то полезное привнесло попадание искреннего и жаждущего помочь сквиба в Магический мир, облегчало предательский стыд. Хотя бы подконтрольной ему школе он, Альбус, смог помочь. В кабинете ждала мрачная МакГонагалл. Одного взгляда на печального директора ей хватило, и она выдохнула лишь один вопрос: — Сколько? — Семь лет, — тяжело приземлился на кресло тот. Ее судорожный вздох заставил сердце дрогнуть. — Семь лет в Азкабане для сквиба — верная смерть. — Знаю, — Альбус вздохнул и покачал головой. — Лучшим вариантом было бы отправить мистера Лафейсона в маггловскую тюрьму. Пусть так, он заслужил хоть какой-то срок, все-таки напал и довел до больничной койки человека. Я предлагал этот вариант Визенгамоту, но те лишь послали прошение Фаджу с требованием отстранить меня от дела. Тот вынес вопрос на голосование и сорок из пятидесяти проголосовали за. Министр не желает вести никаких дел с магглами, даже тогда, когда вопрос касается практически жизни и смерти того, кто помог спасти школу. — Фадж как всегда неразумен и жесток, — Минерва покачала головой. — Таков у нас Министр, — усмехнулся Дамблдор, — поэтому не советую говорить подобные слова на публике. Он и так смотрит на меня с подозрением с того дня, как я предоставил Визенгамоту Питера Педигрю, как доказательство невиновности Сириуса Блэка, этой осенью. Жаль, что тому удалось сбежать. — Он сбежал? — МакГонагалл вскинулась. — Об этом не было ничего в газетах. — Да, Пророк слишком занят перемалыванием косточек магической элите и восхвалением Фаджа, так что такие мелочи не волнуют редакцию. Педигрю сбежал через неделю после заключения на нижние этажи Минестерства. Я сам узнал об этом только когда столкнулся с Грюмом в доме мистера Блэка, — директор грустно хохотнул, вспоминая, как был возмущен хозяин дома, узнав о новостях. Яростная дымка в синих глазах и выхваченная новая палочка заставили Грюма быстро завертеть глазом, но Сириус не хотел ничего слушать, собираясь сорваться с места и искать крысу немедленно. Его едва удалось успокоить. Минерва покачала головой и замолчала. Хогвартс погрузился в тишину, словно оседая в тот момент, когда последний детский вскрик затих в его коридорах. Портреты тихонько перешептывались перед сном. Факелы гасли один за другим, провожая патрулирующего коридоры профессора Снейпа. Тот прошел мимо двери, за которой совсем недавно спал Локи, даже не оглянувшись и не вспомнив о жалком сквибе. А жаль. Загляни он в комнату, чисто убранную и без капли памяти о прошлом постояльце, он бы увидел знакомое отражение. То снова сидело на раме, игнорируя тот факт, что его хозяин находился за многие сотни миль от него, и, аристократично отставив мизинец, подпиливало ногти. Подувший ветер влетел в открытое окно, взмахнув занавесками. Отражение улыбнулось и весело хихикнуло.