Ты так не смогла бы

Ослабевшие пальцы поплотнее запахивают ворот застиранного казенного халата в неловкой попытке прикрыть беззащитную открытую грудь: халат был одноразмерный, без излишков, и поэтому одинаково зачисканно выглядел на всех женщинах, под корень срезая их индивидуальную красоту, оставляя лишь голую слабость тела, выставленную невольно напоказ. Пояс не давал халату свалиться, и фактически лишь его милостью жесткая ткань держалась на усталых плечах. Под халатом пряталась белая тонкая хлопковая майка на длинных узких лямках, не скрывавшая ничего, что захотелось бы спрятать от посторонних подсолнечных взглядов. Впрочем, таковых и не было. Смысл придерживать стыдливо ворот отпадал, отмирая. В стационаре не было людей. Были насекомые, не до конца выбравшиеся из спячки, были муштрующие фрицы, всегда четким и быстрым шагом разрезающие рыхлую массу отделения, которое стоило, безусловно, просто отделить кухонным ножом от остального мира и прижечь, прижав каленое покрепче. Старый протертый паркетный пол поскрипывал от медленного, спокойного движения к манящему выходу. Колесики и две тонкие ноги. Здесь никто не держит, но и уйти воспрещается, алый маячок пульсирует где-то в голове, ты арестант, и это напоминание не уйдет из воспаленных припухших мыслей, пока тебя не отпустят. Можно выйти за стеклянные старые двери нарки в общий мрачный коридор и открыть окно настежь, сдернув ручку строго вправо. Воздух противный, как теплое молоко, уставший от ранней весенней жары, настигшей неподготовленную природу еще в мае. Но все же это воздух свободы, почти не отравленный лекарствами и больничными примесями нездоровья. Капельница рядом отсчитывает должное, и не убавить, не прибавить. Из-под халата и майки, откуда-то из портала женских хитростей извлекается ярко-желтая пачка чапмана голд. Манит глаз, обманывает. Привычное предупреждение ничем не удивляет: слепота. Не впечатляет. Она хотела бы ослепнуть, а лучше бонусом оглохнуть, но такой милости ей никто не дает. Сигареты помогают оставаться в состоянии видимого покоя, чтобы фриц-врач не пытался монотонным жужжанием просверлить заплывшие усталостью виски, выясняя, чем можно вдобавок накрыть, чтобы не возникала. Дешевле всего, конечно, подушкой на лицо. Зажигалка извлекается из того же портала, проверенная временем, прохладная металлом зиппо, приятно ребристит подушечки пальцев. Но щелчок еще чьей-то зажигалки, и тусклый огонек опережает. Она не одна здесь. Легкая дрожь внезапности пробегает по плечам, но слабый интерес сильнее. Раньше она никого здесь не видела курящим. Слишком нагло, в целом, но и фрицы не лютовали, наверняка вылавливая своих питомчиков взглядами, но давая видимую свободу, ослабив натяжение короткого поводка до наивного обнадеживающего провисания стальной короткой нити длиной в иглу. Но ей наверняка бы запретили, накатав кривую кляузу родителям. А те уж… Мимо проходит, слегка прихрамывая, женщина, нет, девушка, хотя хмурые напряженные черты делают ее ощутимо старше, чем есть на самом деле. И у нее меж пальцев с разбитыми густо-виноградными костяшками зажата сигарета. Она проходит дальше, к следующему окну, оставляя шлейф побитой, но не сломленной помойной собаки, готовой подохнуть, но не изменить буйный нрав и не выжечь озлобленность к людям. На блохастой и безхвостой — лукавство, хвост есть, высокий, и волосы удивительно пышные, молочный шоколад, — все тот же потрепанный советский халат со штамповкой, но он не запахнут, пояс и полы свисают сопливыми сосульками к полу, доходя до голени, и открывает пространство бледных ног, исчерченных красочной палитрой ссадин и чернильных синяков. Только ступни чисты и ступают по нагретому полу беззвучно, стараясь быть незаметными. Первый пепел она сбивает удивительно элегантно, без излишних поз и понта, в горшок к зачуханному спатифиллуму, загибающемуся в условиях горьковато-аскорбинового равнодушия. Медсестры, что постарше, иногда поливали несчастное хиреющее растение, но, сдается, оно бы подохло и при правильном уходе: здесь слишком гадкая болотная атмосфера, наполненная скулежом, апатией и капающей зло слюной, исступленной ненавистью и ньютоновско-жидкостным равнодушием вкупе с отвращением. Так сама и не закурила. Побитая продолжала с машинной терпеливостью терзать зубами белую сигаретку мученика и ковырять нервозно листья зеленого заложника нарки и больницы в целом. Взгляд отводит в окно — черт ее дернул наблюдать за этой с исследовательским интересом долго и открыто. Можно и сделать выводы свои, тем более, что собака не оскалила зубы — предпочитала грызть старую измусоленную кость и не замечать тот факт, что сидит здесь зверенышем в злом зоопарке. За окном вдалеке высятся понтовые стекляшки, упирающиеся игрушечной макушкой в дымный московский смрад. Здесь же рядом дома попроще, крепко сбитые советским молотом. Под самим окном дорога и шмат вихрастого газона небольшой прилегающей территории. Сойдет, конечно. Смотрит на него не в первый раз, смотреть и не на что. Чапман все же достает из шероховатого картонного гнездышка, поджигает и осторожно затягивается. Ваниль и слегка корица щекочут рецепторы и обволакивают глотку, чуть покалывают. За неимением горшков сбивает пепел за окно и боком чувствует невольную соседку, и мысли крутятся юлой из интереса чем-то занять мозг. По сути плевать она бы хотела на чертово отделение, чертовых врачей, чертову капельницу, чертову больницу, чертовых родителей, чертову побитую на соседнем окне. Всех к чертям. Места хватит. Мягкий, но звучный удар и сдвиг ручки означает окончание экзекуции. Идет обратно. Чапман летит по заданной траектории вниз, потому что хочется обернуться и посмотреть еще раз, ткнуть своим вниманием нарочито. Чужое лицо украшают маленький, но заметный шрам на скуле, рассеченная бровь и разбитые, искусанные явно самостоятельно, сухие губы. Под халатом заюзанная футболка неясного от застиранности пастельного цвета и дешевые мятые шорты. На лице печать дворовой жизни, типичный колорит подмосковной криминальщинки. С ней наверняка был близко знаком ПДН, а теперь, может, что и похлеще… Но уходит молча, лишь едва кинув быстрый взгляд редкого оттенка зеленых глаз, украшенных прочно въевшимися недосыпными синяками. В бледных пальцах сжимает, не скрывая, измятую пачку винстона и дешевую пластиковую зажигалку из супермаркета. Ее не осудят, она в общаке, рядом с ней еще пять коек поломанных судеб, только руку протяни, и пальцы уже по самое не хочу в гнили, грязи, порче тех, кто тоже не справился, кто тоже бесполезное ничтожество. А что делать тому, у кого не общая помойка? Ее ждет вип-палата, в которую возвращаться не хочется. На одного человека, который будет здесь метаться загнанным зверем. На прикроватной тумбочке привычные каждодневные цветы. На этот раз глаз цепляется за то, что прибавилось ровно на одну стеклянную прозрачную вазу: в одной стояли розовые и желтые альстромерии, увенчанные и собранные сдержанной бледно-пурпурной ленточкой, сейчас лежащей на пластиковой шероховатой глади, распустив букет по горлышку, — привычный родительский презент, напоминающий о привязи; а вот вторая была в новинку, но интуиция подсказывала адресата, — крупные, крылатые алые розы эквадор в плотной остроугольной белой бумаге, увенчанные таким же кровавым безвкусным бантом, покоящимся ныне в воде за стеклом, и вид у него был несчастный, распухший. Затошнило так внезапно и так сильно, что скулы сковало желанием пойти и опустить расфокусированный взгляд на бледный фаянс раковины, выплюнуть завтрак, а следом и органы, если уж пошла такая пьянка. Приступ прошел, на замену вышло послевкусие, в котором захотелось смахнуть неугодные розы в мусорку — назло. Но и это быстро закончилось рациональностью: цветы не причем. Они и так мертвые, выращенные ради смерти. Живые мертвецы. Прямо как все это отделение. Родные, получается. Сопротивление. Оно было всегда рядом с ней, росло в ней из самых глубин аортального клапана, ползло отовсюду и слилось давно с током крови. Удивительный факт: родители не были очень уж рады первому ребенку, даже не имея еще второго. Отец хотел сына. А тут девчонка. Мать не особенно старалась в речах: ну смотри, Вов, глаза-то в тебя, светлые, голубые. И Вова, акула бизнеса, насупившись и ссутулившись невольно, все же посмотрел на содержимое контейнера, завернутое в розоватую ткань, и стеснительно улыбнулся. Дочка. Его. Но мысль о сыне не оставила, она ему продолжила мягко, но настойчиво поклевывать клювом темечко. И так, через семь лет, появился второй ребенок. Не сын. Опять. Проклято, папаш. С этого второго свертка жизнь окончательно поехала не по тем рельсам. И привело к тому, что у нее передоз, цветы от родителей (возможно, что четное количество), цветы от будущей партии, которую ей нашли, не спросив ни мнения, ни желания. Зачем спрашивать мнение у куклы Барби, нравится ли ей этот Кен, если ротик-то у малышки нарисованный, маленький, туда и слово «нет» не поместится. Партия, которая старше ее на двадцать с лишним лет. Стадия цугцванг. Сопротивление грело тело почище ее первой положительной. Назло то, в чем язва болезненней прорастет, заживать будет тяжелее. Разбить подарок от влиятельного мужика-поклонника, в тот же вечер в летнем платье под цвет глаз и с наглаженным белым воротом ушла гулять с плохим мальчиком и слушала неправославную сатанинскую музыку с ним в душном клубе, танцевала аккуратно, под бит, почти без движений, оттаптывая намятый пол на одном месте, а потом не менее греховно пила водку и впивалась зубами в сочное и мокрое тельце дольки лимона. Разочарование. Она. Для всех и ни за что. Укладывается на кровать осторожно, ставя капельницу рядом, и вытягивается, наблюдает за букетами. Разноцветность разнообразит пастельное немножество больничных цветов, но не радует глаз. Зажимает веки, выдыхает. Перед глазами встает невольно свежий образ, зацепившийся рваными краями многочисленных ран за память. По сути они лежат в одной нарке, а ширину пропасти и взглядом не измерить. Впрочем, обе явно в чем-то преуспели, раз попали в наркологическое отделение — побег от реальности, попытка возместить временным лекарством предательский холод в груди. Сопротивление и вкус неправильности совсем рядом — снова им всем назло, снова наотмашь оглушающе. Вдруг не надо пытаться мрачную пропасть перепрыгнуть? Вдруг стоит шагнуть вниз?