Ты так не смогла бы

— Ну, ты как? — мать смотрит исподлобья, поправляет нервно свободный рукав белой рубашки, но тон не жалостливый, он бесцветный с нотками прохлады и страха. Не перед ней, не за нее. Фальшивая семья. — Жива, — бросается в ответ легким фрисби, но края заточены в мелкие шипы, чтобы не расслабляться. Разговор не клеится. — Тебе что-нибудь нужно? — мать не решается присесть рядом на простыни, которые, кстати сказать, не советские, помоложе, при Медведеве были пущены в ход. — Ничего, — выдыхается после паузы. Вариантов было много, в том числе «чтобы ты отъебалась», «дала мне отсюда уйти», но вежливость и холод превыше эмоций и импульсивных желаний. Выпад ей не простили, конечно, да и новость, что дочку, выпускницу престижной гимназии, привезли на карете скорой медицинской помощи с передозом, родителей не устроила, как и возможность огрести публичный скандал. Поэтому было принято решение оставить в той же больнице, куда и привезли, только перевести потом в вип-палату, лишь бы избежать проблем и огласки. «О чем ты только думала!» — шипит по-змеиному отец в вотсе. Конечно, он не приехал посмотреть на тело, утыканное иглами, — зачем? Вдруг его узнают, вдруг журналисты, скрывающиеся под масками нормальных людей, достанут откуда-нибудь из потайного кармана зрачок камеры, наведут, а затем едкие статейки выйдут в свет вместе с видеофайликами, на которых он, прямой, как стальной прут, стоит в халате в реанимации рядом с человеком, которого породил, но видимо не воспитал. «О себе. А то ты не думаешь только о себе». «Да как ты смеешь! Дома будет разговор! Мать не игнорируй, она от твоих выходок поседеет скоро! Почему ты не можешь быть как твоя сестра, как все — нормальной?!» Каждый восклицательный знак врезается, как иголки у катетеров, хлестко ударяет по щекам — как это невыносимо. Все невыносимо. Возвращаться домой не хочется совершенно, выволочка по смс еще покажется домом отдыха. Так что здесь в больнице она в сомнительной безопасности, еще может создавать кокон относительного комфорта. Но дальше — тьма и безнадежное существование. Она снова выходит курить. Приятно нарушать режим, приятно отравлять и без того отравленный больничный воздух. Но снова... она не одна, и хмурая девушка почти преследует — она уже здесь, в коридоре, снова удобряет спатифиллум пеплом и щурится, смотрит на уже знакомую курильщицу. Чужой взгляд спокойный, выдержанный, бесстрашный, он скользит по лицу, очерчивает нижнюю челюсть, спускается ниже по шее и ныряет в ворот. Но запахнуться поплотнее не захотелось — азартно. Чапман достает из кармана халата на этот раз, но вот заминка — зажигалка осталась спрятанная под матрасом. Шарит пальцами по ткани, хотя нащупывает лишь пустоту. Щелчок глухой, но огонек горит ровно, не подрагивая, — зажигалку держит крепкая рука. Близкий контакт. А вблизи можно отметить, что глаза все же каре-зеленые, темные, изучающие. Чуть наклоняется к огоньку, прикуривает, не сводя своих светло-голубых. Затем протягивает руку. — Валентина. — Маргарита. — Можно?.. — Можно. Рита садится рядом на подоконник, вращает меж пальцев зажигалку и молчит, пока Валя курит. Обе разглядывают друг друга — немного украдкой, осторожно, но обе знают, что смотрят. — Передоз? — уточняет Валентина, смотря на закатанные до локтей рукава халата, из-под которых торчат худые исколотые руки, а на сгибе локтя стоит катетер. — Так заметно? — язвит Рита, но закрывать неприятную картину не спешит, а, значит, и не стесняется этого совсем. — Ты что здесь?.. — Не похожа на человека, который ширяется, верно? — заканчивает чужую мысль Валя и ухмыляется. Действительно, даже здесь она не производит вид человека от мира наркотиков, полного, в общем-то, грязи, отвращения и обманчивого ощущения свободы, а на самом деле ты в непрозрачном кубе, ты опутан прозрачными нитями, и деваться некуда. — Нет, похожа. Просто почему здесь, а не где-нибудь в частнике? — спокойно спрашивает Рита и вытягивает еще одну сигарету, но не закуривает, мнет в пальцах. — Ну, так сложилось, — сдержанно отзывается Валя, но в глубине ее подцарапывает чужая спокойная уверенность, хотя эта Рита совершенно ее не знает! — Почему ты решила, что я похожа на?.. — Многие богатенькие стрекозы и стрекозлы увлекаются за неимением фантазии и других хобби. По большей части с жиру бесятся, потому что внутри давно подохли, эмоций ничего не вызывает, все-то у них есть, все-то на тарелочке да с золотой ложечки. Помешанные на себе. А тут хоть какие-то вспышки. Коротко, но ярко. И возразить хочется, но не получается. До чего противно оказаться в этой категории, противно слушать описание со стороны, но, в конце концов, она же не такая? — Ты сказала в общем. Это и про меня? — в голосе прячется яд и скрытое раздражение. Не в сторону Риты — просто сдерживаемая боль. — Я тебя не знаю. Могу предположить, что нет. Что, у тебя наверняка какой-то надлом? — ухмыльнулась невесело Рита. Она не ставила себе цель оскорбить Валю, ей это было не нужно, но не всегда фильтровала то, что можно говорить, а что нельзя — опять же ей это было не необходимо. — У всех есть свои скелеты в шкафу, — коротко отвечает Валя и притушивает окурок о подоконник, снова выкидывает из окна. Рита провожает смятый бычок взглядом, не осуждает. Ее жизнь никогда не была простой, и при этом у нее никогда не было денег, а они, по ее мнению, могли решить многие проблемы. У человека рядом были деньги всегда, но этот человек прячет глаза и заводит вперед углы плеч, собираясь в защитной позе. Сложно принять, что богатые тоже плачут. — Ничего личного, — говорит, наконец, Рита нехотя, когда пауза затягивается, но Валя не уходит то ли из неловкой вежливости, то ли просто не хочет быть одна. — Да я понимаю, не обижаюсь. Я должна думать, что мне больше повезло по жизни, потому что я никогда не нуждалась в материальном. Но я не могу себя представить на чужом месте человеком, у которого ничего нет, я на своем месте со своими проблемами и переживаниями. Никогда не чувствовала себя счастливой, даже имея все то, о чем многие только мечтают, для меня это всегда было лишь приложением к духовному, тому, где у меня вместо единицы ноль, — признается Валя и стыдливо отводит взгляд. Почему-то Рита слушает, и каре-зеленый взгляд должен обжигать, но он всего лишь теплый, нагревает висок. — Считаешь, что без денег и своего состояния была бы счастливее? — уточняет безучастным голосом Рита, изучая трещину в стене. Метания Вали были ей понятны, но эмпатии и сочувствия не было, себя все естественно любят больше, а в своих отрицательных эмоциях, в горе люди эгоистичны. — Не знаю. Может быть. Возможно, что у меня бы не было ничего. Хотя считаю, что деньги портят людей. Мою семью тоже испортили. — Чем же? Валя морщится, как от зубной надоевшей боли, вытягивает еще сигарету, Рита дает прикурить и опускает руки в карманы шорт, автоматически перекатывая зажигалку меж пальцев. Затяжка. Рассказ малознакомому человеку не выглядит отличным планом, но какая разница? У нее никогда не было толком человека, которому она бы могла доверить хотя бы часть себя и своей жизни. Рита не выглядит человеком, в котором глубоко прячется зубастая хтонь — она не прячет свою возможную агрессию, это не гримированный молодой жур, который готов на многое, лишь бы добыть эксклюзивный материал. Просто человек. — Ты действительно хочешь услышать? — голос тихий, проникновенный, очень спокойный. — Иначе бы не спрашивала, логично? И даже бы не подходила, — ухмыльнулась Рита без улыбки, одни лишь глаза сверкнули насмешливо и колюще. — Логично, — чуть улыбается Валя, затягивается поглубже, выдыхает мягко, как-то очень плавно и аккуратно приоткрыв рот, — женственно, Рита отметила про себя. — Только, может, ты про себя сначала? У меня история долгая, нудная, тебе вряд ли понравится нытье. — А без нытья никак? — интересуется Рита, чуть вздергивая бровь, украшенную свежим пластырем. — Можно, если хорошо попросишь, — брякает в шутку Валя и мысленно закусывает губу. Уголок Ритиных губ с одной стороны медленно скользнул немного вверх, а вздернутая бровь изогнулась сильнее. — Посмотрим. Что тебе рассказать-то? — Ну... Просто смотрю на тебя, и... Твой жизненный путь кажется более... насыщенным. — А с чего ты решила, что я все про себя выложу? — нахмурилась Рита, скрестив руки на груди. — А если хочешь что-то услышать про меня, то придется делиться. Можно по очереди. Согласна на такой компромисс? — Валя протягивает вперед свободную от сигареты ладонь. Рита смотрит и раздумывает всего несколько секунд. Красивая, наверняка мягкая и податливая ладонь девушки, с которой ей и одним воздухом дышать непривычно. А вот же как складывается: они рядом, Валя прикуривает от ее зажигалки и сама подает руку, чтобы коснуться твердой и холодной руки перебитого в ошметки человека из низов. Рита пожимает осторожно, будто бы боится сломать, как хрустальную. Валя слегка улыбается, а голубые глаза лукавые-лукавые, завораживающие, такие живые. — Давай ко мне пойдем. Не хочу тут торчать, а в моей палате нет лишних ушенагревателей, — приглашает Валя, отпустив чужую ладонь с легкой неловкой улыбкой. — Ну, если можно, — неожиданно тушуется вечно смелая Рита, убирает руки в карманы, прячет их туда, как в две раковинки, сама бы туда вся залезла, но не поместится. Вале искренне забавно наблюдать за человеком, который выглядит смелым, но ровно до той поры, пока его не приглашают к себе в личное пространство. Видимо это происходит весьма редко. Может быть, и не происходит. В палате Рита с искренним интересом осматривается. Ее внимание цепляют две вазы с цветами — яркими, пышными. У нее такого никогда не было. Вообще цветов не было. Красный в ее жизни был, конечно. Кровавые цветы распускались на руках, лице, и проливалась эта кровь, пачкая одежду, землю, с надоевшей частотой. — Много поклонников? — уточняет Рита скорее для того, чтобы не затягивать паузу, а сама рассеянно смотрит на интерьер и все же косит взглядом на цветы. Почему-то цепляет. Хочется подойти и опустить нос, вдохнуть сладковатую едкость, приятно раздражающую рецепторы. — Ну, так, — скрадывает тему Валя, не особенно желая распространяться на эту совсем уж неприятную тему. Розы все еще хотелось куда-нибудь деть, чтобы не натирали взгляд своим красивым превосходством. Захотелось снова выйти из реальности, войти в виртуал на вип-сервак и оторваться, забыться. Рита смотрит на Валю. Она знает этот тоскующий, отсутствующий взгляд — тянет к запрету. — Ты хотела мне что-то рассказать, — давит голосом, говорит погромче, привлекая к себе внимание, чтобы Валя услышала. — Да-да. Ты садись на стул или на койку... Куда удобнее, в общем. Сама Валя забирается с ногами на кровать, осторожно придерживает руку с катетером, неловко согнув в локте. Рита, подумав, все же осторожно приземляется на офисный стул, смотрит вбок, чтобы дать Вале возможность собраться с мыслями. А она не знает, с чего начать. С рождения, которого не помнит, но нетрезвые родственники щедро поделились локальным смехуечками? С детства? С рождения сестры? Рита не торопит, хотя молчание становится все более бессмысленным с каждой секундой, наполненным каким-то выжиданием и густым бесцветным клеем для обоев. Что-что, а клеить обои она ненавидела всегда, поэтому это ощущение мигом вызывало отвращение. — Ну, Валентина? Как вас по батюшке? — Владимировна, — отвечает на автомате Валя. — Поделитесь чем-то ценным, Валентина Владимировна? — ухмыляется хмурая Рита, но в этом волчьем оскале Валя не видит зла. Этот человек ее не обидит. — Я не хронологически, наверное, — нарушает, наконец, обет молчания Валя и снова замолкает ненадолго. — Просто чтобы не все говорить, а самое важное. Рита жмет плечами легко и спокойно. В ее позе на стуле есть лишь мнимая уверенность, на самом деле привыкла быть напряженной, как струна, как тетива. Иначе не выжить. — Валяй, — соглашается Рита. — Говори те слова, которые сочтешь нужными. — Ты только запомни, что сначала чуть-чуть обо мне, а потом меняемся, ладно? — напоминает Валя, вновь оттягивая натянутую резинку времени, хотя, казалось бы, она давно ищет ту раковину, куда можно выплеснуть все эмоции, скопившиеся за годы жизни, а вылить их так и не представилось толком возможности. Нет же, мнется, нервничает, не знает куда деть ставшие лишними и будто не своими руки. Рита спокойно кивает, подтверждая условия договора. У нее все проще. У нее ступить некуда от видимого мяса и выломанных костей — захочешь отвернуться, а уже не забыть месиво и вонь гнили, не отмыться от безнадежности. — Я родилась в обеспеченной семье. Ну, это уже понятно. Мой отец... очень властный человек на высоком посту, мать тоже тот еще контролер... В общем, никогда ни шага вправо, ни шага влево — под расстрел, — Валя ухмыльнулась равнодушно, но пальцы сцепила в крепкий замок до побеления. Говорить было тяжело, слова проталкивались через преграду сопротивления, через привычку молчать. — Я должна была быть лучшей с пеленок, с момента рождения, считай. Нельзя расстраивать родителей, нельзя не быть их на их уровне, а то и лучше их. Дорогие дошкольные разные курсы, языки, математика, программирование, основы химии... Затем — частный лицей с иностранцами-преподами, сосуществование с другими «высшими». И все это не с ними: функции общения и воспитания были отданы другим людям. Я была не нужна. Галочка напротив графы ребенок есть. Да и потом появилась... Нет, хватит, — оборвала себя Валя, закусив губу. — Твоя очередь. — Все же с начала идем, — подытожила негромко Рита. Во время монотонного монолога Вали она сидела, уставившись в одну точку, — на пальцы Вали. Комментировать было нечего, жалеть поздно и нет смысла. В жалости не рождается сила. А в Вале она была, взрощенная сквозь камни и металл. — Ты упоминала отца и мать... У меня их нет. Отца и не было никогда, — слово «отец» тяжело идет на язык — его слишком редко приходится произносить, — а мать... Нет, ну она есть. Но... Лучше бы и не было, — Рита скривила губы, и скуластое худое лицо еще больше напомнило Вале мрачную искаженную маску. — Если говорить о гематомах, то половина всегда была от нее. «Аватар» ты видела, не? У меня такой синий был с рождения по всему телу. Неприкольно, поверь. Да и у детей не вызывает желания знакомиться. У хороших детей. А вот плохих влечет, как мух на мед, только успевай убегать, а не то будешь жрать землю, дышать ей, пока тебя заломали и пиздят сверху, потому что изукрашенный ты — уже жертва, у тебя на роже мятой написано, что чухан, а другое доказать надо, ставить себя. — За что она? — Валя стыдливо отводит глаза, сейчас смотреть на Риту, в голосе которой сквозит полуистерическое веселье, слишком страшно. — За идею воспитания. Она пьет и пила всегда, как я себя помню. Жизнь не удалась, дно пробить у нее сил не хватает, поэтому катается по одному на тяге из паленой водяры. Воспоминания эти никогда не были для Риты триггером. Она жила и живет в этой реальности, вкуса другой не пробовала да и привыкла к существованию. — Как ты... — Выжила? Приспособилась. Иначе хуже — отбор. А я всегда хотела жить. Не потому что верила в светлое будущее, куда мне, я ж в глаза не ебусь. А назло. Знаешь, я всегда хотела... — Риту прерывает щелчок двери, и она оборачивается к источнику звука. — О, девчонки, можно? — молодой мужчина, около тридцати, в больничном халате, наброшенном сверху на рубашку, которую плотно прижимает к телу ремень с крупной бляхой, на ней какая-то фирма, неизвестная Рите. В свободной руке какой-то плотный пакет, а на лице вежливо натянутая фальшивая улыбка манекена. Волосы зализаны, а лицо влажно блестит уличным потом и уходовым средством для лица. Косметически выточен, лощен. Неприятен. — Нельзя, — съязвила Рита и бросила взгляд на Валю перед тем как подняться. Выражение голубых глаза совершенно не понравилось, вызвало тревогу: сначала отразилось краткое непонимание, после него вспышка ярости и следом страх и беспомощность. — Мне остаться? Ты его знаешь? — среагировала Рита и вся подобралась, почему-то готовая защищать Валю от незваного гостя. Кулаки сами начинают невольно сжиматься, но мужчина этого пока не видит, он с удовольствием изучает розы. — Нет, Рит, тебе лучше выйти, — негромко, но четко произносит Валя. Она вся зажимается в холодный айсберг, на который натолкнулся Титаник, и Рита невольно начинает уважать то, как она держится. — Ну. Ладно. Зови, если что, — Рита бросает последний хмурый взгляд и выходит из палаты, закрывает за собой дверь, оставляя Валю наедине с неприятным незнакомцем. Предчувствие колет меж ребрами, дышать получается с присвистом. — Ну здравствуй, — говорит Валя спустя краткую паузу. — Спасибо за розы.