Перерождение

‎Леголас сидел в кресле, и уже не в первый раз противное ощущение пробегало по его телу. ‎Воспоминания так сильно давили, что он не понимал, где он находится. ‎Застыв, тупо уставился перед собой. ‎Поведение было странным, но он даже не замечал этого. ‎– Почему я тут? , – задумался он в очередной раз, – Разве мало мне в жизни проблем, кроме этой? , – обреченно подумал, он, пробегаясь взглядом по переполненному залу. Общее веселье он не понимал. Кажется, испытывать его он вовсе не мог. Ожидание опасности, привитое с самого детства, не давало расслабиться. ‎Когда его настойчиво дернули за плечо, он насторожился, а сердце как и всегда панически застучало. ‎– Что опять я не так сделал?, – тревожно задумался он. ‎Сама мысль, о том, что на него вообще обращают внимание, заставляла паниковать, а руки дрожать. Хотелось убежать подальше, и затаиться. Как дикие звери, когда видят людей, и убегают так далеко, как только могут. ‎– Скажи тост, – настойчиво прошептал голос его отца рядом. ‎Леголас тупо завис. Вся способность мыслить отключилась. ‎Он не умел красиво говорить, да и зачем это было нужно. Он заведомо был тупым, мерзким уродом. А зачем такому вообще говорить? ‎– Лучше молчи, Леголас, – как и тысячи раз до этого пронесся в голове внутренний голос , – Тогда тебя не накажут. Все равно, твои слова глупость. Никто слушать тебя не станет. ‎И он почти всегда молчал. Со временем так привыкнув к этому, что иногда пугался собственного голоса. Никому, как он был убежден, не было интересны его слова, ни говоря уже о чувствах. Да и что он мог сказать действительно полезного? Он чувствовал себя глупым почти всегда. У него не было ни книг, ни умных собеседников, никто его не учил. В этом просто не было нужды и необходимости. Он даже не понимал, чужих разговоров о политике или искусстве. Он мог им рассказать, как ловить зимой рыбу в замерзшей реке или как зашить порез так, чтобы он не загноился. В остальном же он был слаб и глуп. ‎Сейчас, он лишь смотрел на взгляды, обращенные на него, и чувствовал, как горло сжимается, а на глаза, как и всегда наворачиваются слезы. ‎Пытаясь вздохнуть, он заставил себя успокоиться. ‎– Просто скажи что то из того, что говорил Калитион, – подумал он. ‎Неуверенно встав, он пробежался по толпе взглядом. ‎Некоторые уже шептались, с непониманием смотря на него. ‎Однако, это мало волновало. Волновало лишь то, что ни единого слова произнести он не мог. ‎Рот словно не мог открыться. ‎– Я, – бегло начал он, – Я, – запнулся он. ‎Слезы подступали к глазам, и он отвернулся. Реветь на глазах у толпы не хотелось, и он произнеся быстрые извинения, выбежал прочь. ‎Встав у стены, обнял себя за плечи. ‎– Почему это происходит?, – дрожа, подумал он, – Лучше тысячи пощечин, голод, чем все это. ‎С раздражением сняв с головы тяжелый обруч, отбросил его в сторону. ‎Он казался сделанным из раскаленного железа, и сдавливал виски. ‎Леголас раздраженно застонал. ‎Еще никогда он не чувствовал такого бессилия. ‎Раньше, он хотя бы знал, что правда, а что ложь. Что и кто он. Жив он или же мертв. Сейчас он не понимал ничего. ‎– Что я вообще такое?, – посмотрев на себя в зеркало в коридоре, подумал он. ‎Он был красив, но глаза были все те же. Уставшие, затравленные. Как у пса, всю жизнь просидевшего на цепи. Безжизненные, и тепла лишенные. ‎В отвращении он скривился, думая, что как бы красив он не был, глаза все говорили за него. Показывали, как уродлив внутри. ‎Дрожа, он обнял себя за плечи, и посмотрел вниз. Было высоко. Он сглотнул, смаргивая слезы, и вгляделся вниз. ‎Река, протекавшая под дворцом, с силой била по камням и утесам. ‎Сознание словно помутилось, руки перестали слушаться, а ноги задрожали. ‎– Валар, наверное это и правда конец, – прошептал он, давясь слезами, и смотря вниз. ‎Прыгать было страшно, настолько, что уши закладывало, а во рту пересохло. ‎– Не буду трусом, – плача, и дрожа сказал он, и закрыв глаза, прыгнул вниз. Падение было быстрым. ‎Холодная вода сразу же попала в глаза, и нос, и он закашлялся, чувствуя, как его левую ногу сильно задел большой камень. ‎От боли, он открыл рот, и тут же большой поток воды, попал ему в глотку. В панике начав кашлять, он огляделся. ‎Нога адски болела, и его уносило все дальше и дальше. ‎Он в панике пытался выбраться, но течение было слишком быстрым. ‎Чувствуя, как начинает терять сознание, он внезапно понял, что умирать он не хочет. Уж точно не так ничтожно и мелочно. ‎– Я не для этого терпел все это, – откашливая воду, прошипел он, с силой выталкивая себя из воды на берег. ‎Когда под ногами оказалась мягкая трава, он начал жадно глотать воздух, наверное впервые не желая умирать. Страх от ощущения собственной смерти, вот что он чувствовал. ‎Дрожа, он почувствовал, как нога болит, и что, разогнуть ее он не может. ‎– Идиот, – зло обозвав себя, он осмотрелся. ‎Место было знакомо. В детстве, он часто сбегал сюда, окончательно устав от издевательств и насмешок. Тут, пока мать была еще жива, они часто сидели вместе. Ее тонкие пальцы, гладили его волосы, а объятия были крепкими. После её смерти, прибегая сюда, становилось легче. Трава будто пахла ей, и он мог часами лежать на земле, вспоминая ее, хотя и лица не помнил. Но знакомый запах, почти не весомый, все еще ощущался. Он будто придавал силы, так сильно ему нужные, и существование, ужасное, ощущалось не так сильно. ‎– Как же ты погибла, – произнес он, трогая ладонью траву, – Почему ты, а не я? ‎Тишина окружавшая, однако, не могла дать ответ. ‎Хотелось не уходить отсюда. Наконец, он мог остаться наедине со своими мыслями. ‎Наступило утро, а он все никак не мог заставить себя подняться. Лишь лежал, и пытался вспомнить тот ненавистный день, когда мать умерла. Но не мог. Как и тысячи раз до этого, не мог. Словно, воспоминания стерли. Оставив дыру в душе, что давила, и никак не заживала. ‎Он тысячи раз спрашивал отца, тот никогда не отвечал, лишь избивал его, обещая вырвать его поганый язык. Брат знал, но также молчал, лишь говоря, что лучше бы у матери случился выкидыш. Его обвиняли, называли убийцей, но что именно он сделал, так и не говорили. ‎От этого вина ощущалась еще сильнее, а каждый прожитый день казался незаслуженным. ‎– Может расспросить отца?, – подумал он, – Хотя это не совсем мой отец. Но что то, да я точно узнаю. Ведь мать и тут мертва. ‎Приободрившись, он наконец с трудом встал с холодной земли. Нога нещадно болела, и он, хромая побрел в сторону замка. ‎Медленно подходя, он нервно сглотнул. Наверное, сейчас как и всегда будут упреки. Почему он такой странный, ненормальный? ‎Глубоко вздохнув, он подошел к воротам. Стражник, увидев его, недоуменно поднял одну бровь, и что то пробормотав, побежал в замок. ‎Леголас облегченно вздохнул, надеясь, что никто ничего спрашивать у него не станет. ‎Но он ошибся. ‎К его руке тут же подлетела Тауриель, бледная, как мел. ‎– Что слулось, Леголас? Ты что, ранен?, – почти прокричала она, схватив его за плечо. ‎Он обрадовался ее беспокойству, но отмахнулся, – Просто упал, все в порядке. ‎Ее карие глаза с непониманием смотрели на него, – Упал, откуда? ‎– Засмотрелся на вид из окна и все, – небрежно сказал он. Тауриель начала всхлипывать, и он понял, что сказал что то не то. ‎– Ты чего?, – вопросительно сказал он. ‎Та лишь дрожала, и он приобнял ее за плечо. ‎Было стыдно, и он пробормотал, – Да что мне будет? Не помнишь, как я сломал все ребра? ‎Она посмотрела на него с сомнением, – Не ври, Леголас. ‎Он невесело усмехнулся, думая, как же сильно она ошибается. ‎– Ты весь мокрый, – прошептала она, – Тебе нужно к целителю. ‎– Зачем?, – с искренним интересом сказал он. ‎Он единственный раз в жизни был у целителя. Когда практически умер.

***

‎Тауриель в первый раз за его жизнь кричала. Она была всегда спокойна, но не тогда. ‎– Прошу, помогите! Кто – нибудь, – панически кричала она, стоя у ступеней дворца. ‎Он весел на ее руках, почти без сознания. Голова нещадно болела, а куртка была пропитанна кровью. Глаз Леголас не мог открыть, он кровоточил, и сильно болел. ‎– Помогите!, – опять прокричала она, – Он умирает. ‎Вокруг уже была толпа, Леголас видел это. ‎Но никто не хотел ему помогать. Стража безразлично смотрела, министры и слуги шептались. Даже на грани смерти, казалось, для всех он лишь шут и обуза. Было наплевать, выживет он или умрет. Тауриель было жалко. Она была слишком молода, еще чиста сердцем, верила чточто добро есть. И то, как она кричала, трогало его больше, чем собственные раны. ‎Тауриель начала всхлипывать, и только тогда, он открыл глаза, прохрипев, – Не плачь, все хорошо. ‎Боль не трогала, он привык к ней. Она была разной, но никогда не покидала. Будь то оскорбление или пощечина, или ранение, как сейчас. Однако, вид слез его самого близкого друга вот что было по настоящему больно. ‎По лестнице быстро спускался Торонтур – один из самых влиятельных эльфов во всем королевстве. ‎За ним по пятам шел его брат, крича, – Остановись живо, и дослушай меня! ‎Леголас сморщился от его визгливого голоса. Через глаза, что едва открывались от налипших на них крови и грязи, увидел что брат красив как и всегда. Как сияет его синяя мантия, как большая покрытая камнями корона делает его лишь красивее. – Как разительно мы отличаемся, – задумался он, в полубреду, – Как же прекрасен он и уродлив я. Жаль что внутри мы одинаковы. Оба уродливы. ‎– Извините, мой лорд, сейчас есть дела поважнее, – пробормотал Торонтур, на удивление Тауриель, подходя к ней, и не брезгуя, взял Леголаса из ее рук. ‎Леголас пугливо замер, но мужской спокойный голос настойчиво произнес, – Можешь спать спокойно. ‎Этого было достаточно, и он отключился. ‎Калитион насмешливо произнес, – Твои важные дела, спасать эту жабу?, – его красивое лицо скривилось от отвращения, – Да ты идиот, Торонтур. ‎Тауриель рядом затрясло от гнева и несправедливости. ‎Ее карие глаза гневно вспыхнули, – При всем уважении, закройте свой рот, – прошипела она. ‎Все замерли. Слуги и даже Торонтур раскрыли рты. ‎– Он не заслужил этого, – пробормотала она. ‎Калитион насмешливо вздохнул, – Ты наивна, Тауриель. Он не твой друг. Он жалкий ничтожный убийца. Ты не должна его защищать. ‎Она в ярости покачала головой, – Он спас меня сегодня. Закрыл собой. Он спаситель, а не убийца, – мягко касаясь его головы рукой, сказала она. ‎– Да ты просто идиотка, как и он, – кивнул Калитион на нее, и Торонтура, – Хотите пачкать руки этой шалавой? Пожалуйста. Но надеюсь, он все равно сдохнет, – прошипел он, смотря на Леголаса с ненавистью, – Можешь отнести его к целителю, но вы сами продливаете жизнь этой твари, – сжав губы, сказал он. ‎По лестнице спускался их отец, когда Леголас через силу открыл глаза. Сознание плыло и он мог видеть лишь не четкие силуэты. ‎Калитион, как и всегда, когда видел их отца, менялся в лице. Жестокое и высокомерное лицо в моменте становилось добрым и жалостливым. ‎– Adar, как хорошо что ты тут, – тут же подлетел его брат к отцу, – Опять урод устраивает сцену, – прошипел он, кивая в сторону раненного Леголаса. ‎Отец недоуменно взглянул на Леголаса, на руках у Торонтура. ‎– Брось его, может сдохнет наконец, – спокойно сказал Трандуил. Однако, руки Торонтура, лишь крепче сжали его маленькое, дрожащее тело. ‎– Он спас Тауриель, мой король, – тихо произнес Торонтур. ‎– Неужели?, – удивленно спросил отец Леголаса, – Неожиданно. Я думал, он умеет только убивать, и ложиться под всех. ‎Леголас поморщился. Даже сквозь полусознание, отец оскорблял его. Унижал, и Леголас даже не мог понять, за что. ‎– Представляешь, они хотят отвести его к целителю, – схватив их отца за руку сказал Калитион, – А их сейчас и так не хватает. А у меня так сильно болит рука, – невинно произнес он, показательно вздыхая от боли, – Ужасно больно, Adar. Леголас уже окончательно открыл покрасневшие от боли глаза. ‎– Ничего у тебя не болит, лжец, – сквозь муки подумал он. ‎Их отец задумался, затем, проговорил, – Потому что тебе нужно больше отдыхать, – взяв его брата за якобы больную руку, сказал он, – Это этому ублюдку все сходит с рук, – кивнул он на Леголаса, – Сколько раз он падал, и я наделся, что он сдохнет. Сколько раз его ранили, а сколько раз он болел. И ничего. Живучий урод, – поморщился Трандуил, – Ты же другое дело. Ты слишком красив и добр, – сказал он его брату, – Поэтому любые раны болезненны. ‎Леголас не смог сдержать надрывный, хриплый смех. ‎Отец правда так думал? Что Калитион добрый? Красив, да, но добр? ‎– Что смешного,ты, шалава?, – подошел его брат ближе. ‎– Любуюсь, как вы красивы и добры, – с усмешкой сказал Леголас. ‎Голубые глаза брата сжались,и он сильно ударил Леголаса ладонью по лицу. ‎Он обмяк в руках Торонтура. Тауриель зарыдала. ‎– Заткнись, – прошипел Калитион, – Ненавижу слышать чужие рыдания. Вечно пляшите вокруг урода, а он и рад, – кивнул он на бездыханного Леголаса, – Надеюсь, скоро он сдохнет. Будет настоящим благославлением для всех нас. ‎Их отец, как всегда, нежно посмотрел на Калитиона, – Ты прав, как и всегда, принц мой, – с обожанием сказал он ему. ‎Калитион довольно улыбнулся. Затем, опять принял расстроенный вид, – Рука болит. ‎Их отец тут же произнес, кивая в сторону Тауриель, – Найди целителя, скажи, что у принца болит рука. Живо. ‎Она стояла, не решаясь возразить, однако произнесла, – А как же Леголас? ‎Отец поморщился. Леголаса редко звали по имени. Обычно обходились уродом, шлюхой или тварью. Так, словно не он сам дал это имя. ‎– Мне все равно, – аппатично сказал он, – Если целитель успеет, пусть осмотрит его. А если нет, то меня это мало волнует, – с ненавистью смотря на Леголаса, произнес Трандуил, – Может сдохнет, и избавит нас от мучений?, – довольно сказал Калитион, – Меня не нужно провожать, лучше попрощайся со своим любимым уродом, – хмыкнул он Тауриель. ‎Трандуил также ушел, даже не взглянув на почти мертвого сына, уже белого, как полотно. ‎Тауриель осталась в коридоре с Торонтуром, и Леголасом на его руках. Она зарыдала. ‎– Не плачь, – сжимаясь от боли, сказал Леголас, – Я пока еще жив, – с усмешкой пробормотал он. ‎Заплаканная Тауриель кивнула, – Ненавижу твоего брата, – с отвращением сказала она, – Настоящее чудовище. И как ему все сходит с рук? ‎Леголас вздохнул. Он и сам этого не знал. ‎Торонтур неловко прокашлялся, – Знаешь, я бы предпочел тебя Леголас, твоему отцу, да и твоему брату тоже. ‎Леголас недоуменно посмотрел на него, – О чем вы?  ‎Торонтур вздохнул, – Когда твоя мать умерла, твой отец изменился. Мудрость покинула его, да и всякий разум тоже, – тихо прошептал он ему на ухо, с подозрением озираясь вокруг, – Хотел бы я, чтобы правил ты. Ты этого достоин. А твоему бесполезному брату под силу разве что сидеть, закрыв рот. Иначе быть беде, – заговорнически произнес он, – Потому что, хуже короля и представить нельзя. Но твой отец слишком увяз, погряз во тьме, чтобы понять это. ‎Леголас смог лишь кивнуть, ответить он ничего не мог. Какая ему была разница, на трон, на то, как и кто будет править, когда его жизнь была сломана? Когда даже желание жить уже не осталось. ‎– Идем, отнесем тебя к целителю, – сказал Торонтур, – Если конечно ваш прекрасный брат не доканал его своей добротой, – с язвительным сарказмом произнес он. ‎Леголас, лишь кивнул, морщась от боли во всем теле. Даже голову повернуть было неожиданно больно. ‎– Значит, он ненавидит и отца и Калитиона?, – думал он, пока Торонтур нес его, – Но он так давно служит отцу. Почему?  ‎Целитель, все еще возился с братом, когда они вошли в светлое, небольшое помещение. ‎– Что уставилась?, – недовольно сказал его брат, – Рука до сих пор болит. ‎Целитель, уже не молодая пробормотала, – Нужно подождать, когда отвар подействует. ‎Калитион так резко встал, и наклонился над ней, что Леголас опасался, что тот сейчас ударит ее. ‎Однако, он лишь спокойно сказал, – Как скажешь. Если через час, мне не станет лучше, я прикажу отрубить твою тупую башку, – рявкнул он на нее. ‎Целитель, выкатила глаза, и пробормотала, – Мой господин, что вы? ‎Калитион проигнорировал ее, быстро выходя из комнаты. ‎Увидев Леголаса, он с насмешкой произнес, – Лечи урода, и молись. ‎И наконец вышел, громко хлопнув дверью. ‎Она быстро промыла Леголасу все раны, несмотря на дрожащие руки и ноги. ‎Леголас, уже придя в сознание, с облегчением подумал, что ничего не сломал. И даже видеть он может. ‎– Вот и все, – сказала она, потирая руки тряпкой, – Жить будешь, – сболтнула она, и тут же, нервно затряслась. ‎– Отец не даст тебя казнить, – пробормотал Леголас, – Не бойся. Брат просто напугал тебя. ‎Целитель с таким облегчением посмотрела на него, что ему стало неловко. ‎К счастью, его слова оказались правдой и ее не казнили. ‎Уже придя в себя окончательно, он прокручивал в голове слова Торонтура. ‎Все слишком боялись отца, и никто и никогда не спорил с ним. Тем более, не говорил таких вещей. Тем более, Леголасу.

***

‎– И как я раньше не подумал об этом?, –  задумался Леголас, – Это ведь он тогда подсыпал отцу яд. Только выпил его я. ‎– Интересно, что сейчас творится в моем мире?, – подумал он. ‎Его прежняя жизнь, порой начинала казаться ему кошмарным сном, от которого он наконец смог пробудиться. С той лишь разницей, что просыпаться ему не так уж и хотелось. ‎Воля к жизни, что он сегодня неожиданно ощутил, напугала его. ‎Он так давно и долго думал о собственной смерти, что когда в нем проблескивало желание жить, он гнал его куда можно дальше. ‎Усталость от своей нелегкой и ужасной судьбы боролась в нем с самым сильным инстинктом – желанием жить. Но умирать так, как сегодня, как трус, он точно не хотел. ‎Несмотря, на то, что он считал себя уродливой тварью, капля гордости была в нем. ‎И если его смерть, будет бесполезной, то зачем тогда он прожил эту жалкую жизнь? ‎Хотя, и слышал часто, что лучше бы вообще не рождался, мысль, что мать заплатила за его жизнь собственной убивала сильнее всего. ‎Хотелось умереть достойно. Хотя бы в последний миг жизни быть полезным, и сделать хоть что то правильно. ‎Поддавшись этим мыслям, Леголас тяжело вздохнул. Тауриель, стоявшая рядом, странно смотрела на него. ‎‎– Что?, – спросил он, съеживаясь от холода и мокрой одежды, что неприятно липла к телу. ‎– Ты безрассудный как и всегда, – вздохнула Тауриель. ‎– Я?, – глупо пробормотал он. ‎Какой он, он не знал. Неожиданно, стало жутко интересно. ‎– И какой же я еще по твоему?, – с любопытством спросил он. ‎– Жутко странный, – пробормотала Тауриель, и он рассмеялся. ‎Однако, она тут же серьезно спросила, – Ты же не специально это сделал? ‎Леголас почувствовал, как сердце тревожно заколотилось. ‎Врать не хотелось, но волновать ее тоже. ‎Слишком ярко сиял ее свет, в его без радостной жизни. ‎Он стремительно покачал головой, – Конечно нет. Я не специально. ‎Тауриель кивнула, став неожиданно серьезной. ‎– Ты чего? ‎– Я беспокоюсь, – на этой фразе ее голос дрогнул, – Пауков все больше. Орки близко подходят к границам, – с ненавистью прошипела она. ‎Леголас невесело усмехнулся. В этом кажется, этот мир был схож. ‎– Дай угадаю, мой отец говорит что дела за границами не наше дело?, – едко спросил он. ‎Она кивнула, и он разочарованно покачал головой. ‎– Трус, – выплюнул он, несмотря на ее удивленный возглас. ‎– Слишком боится, вот мы и прячемся тут как крысы, – с презрением сказал Леголас. ‎Его отец, настоящий, кажется, как и этот, закрылся. Как сам, так и запер их всех в темном мрачном лесу совсем как в клетке. ‎После смерти жены повредившись рассудком и решив, что вообще все новое плохое. Что новое несет лишь потери и разочарования. ‎– Да орк, не маленький ребенок, каким был я, наивный и беззащитный, – со злостью подумал Леголас. Неприязнь была так сильна, что его тело покрыли мелкие неприятные мурашки, что противно ощущались на коже. ‎Тауриель удивленно смотрела на него. ‎– Никогда не думала, что услышу такое от тебя, – пробормотала она. ‎– Я тоже, – вдалеке послышался голос, и Леголас почувствовал как сердце застучало так сильно, что казалось, его слышно на много метров вокруг. ‎У стены стоял его отец. Дыхание казалось оставилось в тоже мгновение. Леголас тупо уставился на него, не зная чего ожидать. Тот был страшен в гневе, но в таком молчании, угнетающем, он ужасал еще больше. ‎– Пойдем со мной, – тихо сказал ему отец. ‎Леголас сделав невозмутимое лицо, пошел за ним следом, внутри дрожа от страха. ‎– Жаль, что я тогда не утонул, – задумался он, смотря на спину своего отца. От ожидания хотелось сбежать, спрятаться, но он не мог. Только тупо ждать, когда это ненавистное молчание кончится. Они шли по мрачным коридорам, которые начали казаться Леголасу бесконечными. В каждом углу пряталась опасность, готовая накинуться в любой момент. Он сжался еще больше, по привычке начав горбить спину. Как и раньше, сжался, будто пытаясь избежать опасности. Так, словно это могло спасти. Отец молчал, как и всегда немногословный, и Леголасу казалось, что тот наказывает его молчанием еще больше. Молчание нависало над Леголасом, и он боялся, как и всегда, и всего. Страх был главной эмоцией, никогда не покидая. – Отец, – начал он нерешительно, замирая от страха. Даже сердце начало колотиться сильнее. А руки начали потеть. Тот повернулся к нему, с пустым лицом, – Что ты хочешь услышать?, – устало спросил он. ‎‎Леголас и сам этого не знал. Знал много лет назад, что хочет признания, прощения. Сейчас чего хотеть он не знал. Он был никому не нужен, и ему ничего не нужно было. ‎Поэтому просто пожал плечами. ‎– Ты разочарован во мне, понимаю. Я не удивлён, – пожал плечами Леголас. Страх неожиданно покинул его. Наступило безразличие. ‎Трандуил посмотрел на него, молча, словно изучая. ‎– Ты никогда меня не разочаруешь, – тихо ответил он, – Важнее тебя для меня нет ничего. ‎Сердце заболело с новой силой. Леголас, отвернувшись, сжал ладонь в кулак, стараясь сдержать слезы. ‎Услышать это после стольких лет унижений было новым уровнем жестокой пытки. ‎– Я люблю тебя, Леголас, – прошептал голос рядом, – Жаль, что ты это не чувствуешь и не видишь. ‎Вся его защита рухнула. Леголас чувствовал себя так, будто раскаленный клинок вонзается в его плоть. Он обнял себя за плечи, с силой сжимая зубы, и стараясь подавить рыдания. – Лучше прокричи мне в лицо что ненавидишь, – решил он, не в силах осознать, что только что услышал. ‎Он столько лет жил, казалось, только ради этих слов. Жаль, что он так старался, лез из кожи вон, чтобы их сказал его настоящий отец. А не этот, абсолютно ему чужой. ‎– Прости меня, – дрожа, сказал Леголас. Он не знал почему и зачем это делает. Но как и всегда, чувствовал что чужой любви не достоин. ‎Что за это нужно просить прощения. ‎В одном он был прав, видить и чувствовать любовь он не мог. Пытался найти, потрогать, но как слепой, натыкался на пустоту. ‎– И ты меня, – ответил его отец, и он непонимающе посмотрел на него. Он нервно перебирал руками, и Леголас удивленно вскинул брови. ‎– За что? ‎– То, что я подарил тебе, нужно было сделать это много лет назад, – виновато сказал голос, – Твоя мать хотела этого. Но я не мог. Было слишком больно это делать. ‎Как и всегда, когда речь заходила о матери, Леголас ощущал как безграничную любовь, так и убивающую тоску. Он не мог говорить о ней, без чувства, что не достоин этого. ‎– О чем ты?, – поникшим голосом спросил он. Разговоры о матери были редки, и чаще всего, он лишь думал об этом, никому не открывая свои мысли. Говорить о ней было чем то новым. Опасения сжали горло, и сердце в предательском ожидании. – Не мучай меня, – жалобно сказал он, – Скажи, я все пойму и приму, – настойчиво, и лихорадочно прошептал Леголас. Время вокруг них будто замерло. Леголас обещал себе больше не плакать, не перед своим отцом. Но ожидание опять, было слишком болезненным. Его горло сжалось, и он тяжело вздохнул. – Я понял, – быстро произнес он, стараясь снова не начать рыдать, – Только знай одно, – внезапно разозлился Леголас, – Не только твоя жена тогда умерла. Моя мать умерла!, – заорал он в лицо отцу, – И ты даже не можешь мне рассказать, как именно. Лучше бы я тогда умер вместе с ней!, – не контролируя себя закричал он. Глаза его отца сначала расширились от шока, но он быстро пришел в себя, схватив его за руку, и обхватив его шею, – Я больше никогда не хочу слушать от тебя подобного. Она отдала жизнь, чтобы ты жил. И прожил счастливую жизнь, запомни это, – настойчиво сказал ему Трандуил, сжав его руку. Леголас кивнул, все еще дрожа. – Я расскажу тебе все, – тихо сказал ему отец. Леголас замер, и ему показалось, что замерло все вокруг. Он был готов слушать. ‎