заголовок

Год назад.

Громкое дыхание нарушает тишину темной комнаты. Уже давно не страшно, привык. Чужие руки трогают тело, поглаживают от шеи вниз и ведут к ширинке джинс. — Ты такой красивый, — шепчет мужчина, едва не истекая слюной. Он отвратителен, противен, от него хочется сбежать, ему хочется перерезать глотку. Пальцы — уже морщинистые от возраста, — пробираются под кромку джинс и оттягивают, раздается тихое «Вау» в шею, язык проходится от ключицы к уху. — Мне так повезло, — продолжает мужчина. Он не торопится, ласкает, растягивает свое удовольствие. Сам полностью раздетый, он продолжает тереться о бедро. Противный. — Не медли, — просит Он. Сам подается навстречу, расстегивает свою же ширинку и стягивает джинсы вниз, а потом выбирается из-под прижатого к нему тела и, поворачивая мужчину на спину, садится сверху, — Хочу так. Он звучит почти приторно-нежным. Строит из себя невинного. Складывает руки на чужом животе и трется, вздыхает и тихо постанывает. Как будто это может быть приятным. — Ну давай так, — мужчина улыбается. Ему происходящее доставляет искреннее удовольствие. Одной рукой Он повторяет движения мужчины — от ключиц к уху, потом спускается чуть ниже и сжимает в длинных пальцах шею. Совсем легко, чтобы просто подразнить. Другой берется за рукоятку ножа. — Сколько Вам лет? — спрашивает Он. В комнате темно, но в свете фонарей из неплотно зашторенного окна видны очертания, в которых Он разбирает замешательство на чужом лице. Однако мужчина быстро расслабляется. Нож лежит прямо у его уха — Он опирается в рукоятку рукой и большим пальцем гладит мочку. — Пятьдесят три, — чужой голос хрипит от возбуждения. Мужчина сжимает тазовые кости в руках и пытается спустить его чуть ниже. — А мне? — Его голос — как мед. Ласковый, нежный, тягучий. Он играет роль до самого конца, — Ну же? Мне так нравится, что Вы такой взрослый, опытный… Мужчина хрипло смеется и, наконец, усаживает его на свои бедра, как хотел. Между ягодиц расползается мокрое пятно от чужой смазки. Отвратительно. — Семнадцать. Тебе семнадцать. Он представляет, как окрасит эту улыбку красным, сжимает пальцы вокруг горла — уголки губ ползут вверх. — Правильно. Мне семнадцать. Он наклоняется к чужому лицу и перемещает руку с шеи на щеки. Сжимает так, что у мужчины открывается рот, и поворачивает его голову в сторону, рассматривая гулко бьющуюся сонную артерию на дряхлой шее. Прикидывает, с какой силой надавить. Как сделать так, чтобы было больнее — чтобы не сразу, а еще долго хрипел в агонии, не умея говорить от хлещущей из шеи крови. — Как думаешь, что будет, если кто-то узнает о нас? - Он шепчет на ухо, прижавшись к мужчине всем телом. Возбуждается. От замешательства на чужом лице, от появившейся в чужих движениях скованности. Непонимания происходящего. Лезвие ножа красиво отливает оранжевыми бликами, когда Он сильнее сжимает рукоятку и поворачивает его, чтобы увидеть в гладко начищенной стали свое отражение. — Хочешь, чтобы кто-то узнал? Мужчина старается помотать головой, но крепкая хватка на щеках позволяет лишь промычать: — Не хочу, — неразборчиво. От сжатых губ он плюется на его руку. — Представляешь, какую мы можем поднять шумиху? — Он облизывает чужое ухо. Трется о живот. Сжимает рукоятку крепче. Пропускает указательный палец в раскрытые губы и заставляет сжать его, — Уважаемый президент компании, примерный семьянин, трое детей, внуки. Толстый кошелек денег. А если кто-то узнает о твоих счетах в Гонконге? А о связи с севером? Что страшнее? Он смеется, когда мужчина пытается вырваться из его рук. Коленями крепко зажимает его бока, придавливает своим весом, лезвие прислоняет к открытому горлу. — Лучше не шевелись, — предупреждает Он. Мужчина вопреки его словам дергается и лезвие рассекает плоть. Сталь покрывается мелкими багровыми каплями, а мужчина тут же перестает шевелиться вовсе. — Ну так что? Что страшнее? Если кто-то узнает о коррупции и лжи или обо мне? О том, что ты трахаешь несовершеннолетних мальчиков в трущобах? Скажи, как мне поступить? О чем я должен рассказать? Мужчина хрипит и не шевелится. Он не предпринимает попыток выбраться, не пытается скинуть Его с себя, вырвать нож. Лишь цепляется зубами за указательный палец в своем рту и зажмуривается. — Тебе страшно? Разве ты не мог бы откупиться от меня? Уверен, у тебя в кошельке столько наличных, что мне до конца жизни хватит. Ну же, посмотри на меня. Они сталкиваются взглядами — веселящийся и испуганный. Взрослый крупный мужчина сейчас кажется Ему кроликом, пойманным в капкан. — Ну? Предложишь взятку? — Бери, — отвечает мужчина. — Тупица. Мужчина все еще держит руки на Его бедрах и не предпринимает попыток вырваться. Он мог бы скинуть с себя сидящего на нем пацана в два счета и отобрать нож, но лежит не шевелясь. Он сам мог бы убить, оставить тело в одном из старых домов на окраине трущоб, и никто бы об этой смерти не узнал. Никто бы его не обвинил — в округе ни одной камеры, никаких свидетелей. Из заселенных домов по ночам никто не выходит. Фонарь, освещающий заваленную цветастой мебелью, покрывалами, коврами и хламом комнату, единственный на всю округу. В кошельке и правда много — Он дотягивается до него, не убирая с чужого горла ножа, и не боится отвлекаться. Знает, что этот человек ему ничего не сделает. Он слезает с чужих бедер, протирает о покрывало запачканное лезвие. Кошелек кидает в сторону своего рюкзака. — Заморал мне нож, а мог бы сразу денег предложить, — жалуется Он, рассматривая лезвие. Он проводит по нему пальцем и в свете фонаря пытается разглядеть, не затупилась ли сталь, и совсем упускает мужчину из виду. Краем глаза Он видит, как тот подбирает ноги, как старается сползти с постели и как притягивает к себе свою одежду. Все это время он не отрывает от мальчишки взгляда, одевается медленно, будто думает, что никто его не замечает. Накидывает на тело рубашку и пиджак, даже не стараясь их застегнуть, и тянется к портфелю. Портфель лежит в нижнем углу кровати у стены, та же, где сидит Он. — А ты куда? — Он звучит буднично и не к месту безразлично. — Ты думаешь, я тебя выпущу отсюда? Он протягивает нож вперед и кончиком приподнимает чужой подбородок. Мужчина застывает, повинуется — поднимает голову от давления ножа на кожу, жмурится. — Прости, — хрипит он. На шее все еще виднеется кровавый след от пореза — почти царапины, — от него белая ткань рубашки розовеет, — Я больше никогда. Никогда! — Никогда — что? Он поднимается на колени и подползает ближе. Его не смущает ни собственная нагота, ни возбуждение. Почти болезненное, и оно ему так нравится, что Он бесстыдно сжимает себя, все еще на коленях возвышаясь над сидящем на кровати мужчиной. — Никогда не будешь — что? — повторяет он, но мужчина продолжает жмуриться и не отвечает. Он, должно быть, думает, что скоро вернется домой. К жене и детям. А завтра пойдет на работу и как ни в чем не бывало пересмотрит бухгалтерские отчеты и не постесняется забрать долю зарплат простых рабочих себе. А после, ночью, когда жена уснет, сядет в такси, чтобы доехать до мотеля и встретиться с очередным ребенком. — Я… никогда… — Ты никогда? Мужчина забивается в угол и прижимает к себе колени, стараясь укрыться от нависающего над ним мальчишки. Он накрывает голову руками, сжимается в комок, как дитя, получающее за проступок наказание. Не как взрослый человек. — Ну же, давай, — Он прижимается животом к чужим коленям, опирается о них одной рукой и наклоняется к уху. Лезвие снова упирается в тонкую кожу шеи. — Никогда, — скулящий голос раздражает. Отвратительный. Противный. Он хватает мужчину за волосы, заставляет его посмотреть на себя, и прижимается носом к носу. — У меня в рюкзаке есть все доказательства о твоих манипуляциях с государственным бюджетом, о связи с севером, о левых счетах, об изменах и педофилии. Помнишь, как ты хвастался мне тем пятнадцатилетним мальчишкой? Помнишь, спрашиваю? Слезы смешиваются с соплями на чужом скорченном рыдающем лице. Мужчина быстро кивает и, пытаясь оттащить от своих волос руку за запястье, скулит: — Я дам тебе еще денег, не говори никому! Я дам еще! — Мне хватит того, что ты уже дал. Не переживай обо мне. Он сжимает чужие волосы крепче. Пальцы начинают болеть, он чувствует, как клочки остаются в сжатой ладони — ему противно. — Нож? Или общественное порицание? Он давит кончиком ножа на ямку под ухом и проводит незаточенной стороной лезвия под скулой от уха до уха, демонстрируя свой план. — Так что? Мужчина рыдает и не опускает попыток убрать чужие пальцы из своих волос. Второй рукой он вцепяется в чужое лицо и пытается отстранить мальчишку от себя. Но не выбирает. Приходится выбрать самому. Он ловит ртом палец отталкивающей его руки, сжимает его в челюсти под вскрик и, смеясь, дергает зажатую рукоятку. Кровь из сонной артерии хлещет в разные стороны, заливая волосы, лицо, руки и кровать. Нагое тело покрывается бардовыми каплями и подтеками, кожа становится влажной и липкой. Тело бьется в предсмертной агонии ровно минуту — Он считает вслух с широко раскрытыми глазами и улыбкой — по-настоящему счастливой и искренней. А потом смеется, когда хрипы замолкают и кровь перестает брызгать, а лишь стекает из глубокого пореза — от мочки до мочки, как Он и планировал, — вниз по белой рубашке и серому костюму. Он устало падает на спину, хочет вытянуть ноги, но они упираются в безвольное тело, все еще сидящее в самом углу между окном и стеной, завешаной матовой пленкой. — И как он только не догадался? Тупица. Он вытягивает ноги и размещает их на чужом плече. Смотрит в потолок, раскинув руки в стороны. Живот запачкан в собственной сперме, все тело в чужой крови. В трущобах нет горячей воды — придется мыться холодной. — Бесит. Надо бы дотянуться до телефона, но совершенно лень — тело ощущалось ватным и чужим. — Пофиг, завтра опубликую.