заголовок

Настоящее время.

— Не понимаю, чего ты так переживаешь, — Ёнджун складывает газету и возвращает ее на кофейный столик. В кабинете приятно приглушен свет, тихо, прохладно. — Он псих, но не тупица. Отец кивает и, поудобнее устроившись в кресле, забирает со столика газету. Разворачивает статью с кричащим заголовком «Охотник на коррупционеров» и перечитывает ее в третий раз за вечер. Редактура не пропускает слово «педофил» на главную страницу, об этом пишут только в самом тексте, но все уже давно знают, за кем этот «охотник» ведет слежку. Влиятельные люди Сеула, работающие на государство — его цель. Взрослые мужчины, владеющие властью и деньгами, и будь его целью только кругленькая сумма и раскрытие правительственных преступлений, может быть, у отца был бы повод переживать. Но этот человек убивает педофилов, и Ёнджун даже мог бы понять его, если бы способы не были столь изощренными и страшными. Последней жертвой стал посол. Он работал в южнокорейских посольствах на территории разных стран и выдавал виды на жительство за круглую сумму всем — и северокорейским политикам, бежавшим от власти собственной страны, и мексиканским преступным группировкам, и гонконгским сутенерам со свитой проституток. Эта часть никого бы так сильно не волновала, кроме самого правительства. Но посолу было за шестьдесят, он вел переписки и встречался с молодыми парнями и девушками — всем из них не было и двадцати, — в мотелях и подкупал их на молчание. Занимался насилием, пользовался положением и давал кров беженцам за секс, если они не могли заплатить деньгами. Практически превращал их в своих рабов и отпускал после совершеннолетия. Об этом никто бы не узнал, если бы не тот человек. Никто не знал о нем ничего, кроме того, что он был парнем — он этого не скрывал. На фотографиях не прятал себя, если светились его ноги или руки, писал от мужского пола и предоставлял как доказательства чужих деяний переписки и аудиозаписи телефонных разговоров, где непременно менял свой голос, но то, что он — мужчина, не было никаких сомнений. Завтра будет год с момента, когда он впервые появился в заголовках газет и новостей. Ёнджун тогда впервые увидел эти фотографии: растерзанный мужчина в углу кровати, его залитые кровью когда-то серый пиджак и рубашка, виднеющиеся внизу снимка худые ноги, испачканные кровью, сидящего на его коленях человека, делающего фото. Куча фотографий с разных ракурсов. На фоне матовой пленки, перекрывающей стену позади тела, небольшого зашторенного неплотной занавеской окна, трущоб за заляпанными стеклами. Фотография распротрошенного вдоль и поперек кожаного портфеля, каких-до документов, о функции и важности которых Ёнджун мог только догадываться. Бомгю, читающий с ним эту газету, пояснил тогда: — Это финансовые отчеты. Видишь ручкой зачеркнуто? Новые цифры — это сколько он выплатил, а старые — сколько должен был. Разница в тех суммах составляла около тридцати процентов и Ёнджун в уме сложил, что за один месяц этот чиновник заработал себе на хорошую квартиру в центре сеульского бизнес района. Он таким суммам мог лишь позавидовать. Отец Бомгю работал с этим чиновником на одинаковых должностях, но в разных отделах, и сам Бомгю с ним пересекался в офисе, когда навещал родителя. При новости о его смерти он скорчился и, неприязненно отодвинув от себя газету со снимком изуродованного тела, тихо с отвращением сказал: — Никогда бы на него не подумал. Он постоянно подсаживался ко мне, пока я ждал папу с работы. Вот такой он значит, да? Ёнджун не мог ощутить на себе, насколько Бомгю тогда было отвратно, но все равно понимал, что это вовсе не шутки. Человек, увлекающийся парнями его, Бомгю, возраста, с ним разговаривал, приобнимал и сидел рядом, смотрел на него и наверняка видел сексуальный объект своих фантазий — иначе для чего ему вообще приближаться к сыну коллеги? Год, двадцать пять жертв. По одной жертве на две недели, а полиция не нашла даже малейшую наводку. Кто бы мог подумать, что какой-то пацан — подросток или взрослый мужчина, выглядящий молодым, схожим с подростком, — может совершить столько всего, убивать, снимать и самостоятельно делиться всем со СМИ и не быть пойманным? Был ли у убийцы покрыватель во власти или он сам такой — невидимый, — что никто не может его поймать? Ищут ли его вообще? Отец Субина — начальник полиции центрального района, — говорит, что ищут. А потом, оставшись с сыном наедине, признается, что искать его не хочет. — Он делает работы больше, чем дозволено нам, ловит настоящих преступников, почему я должен его ловить? Он делится откровениями на семейном ужине в присутствии Ёнджуна и Бомгю и не стесняется резких слов и двусмысленных выражений. Они втроем дружат с самого детства и друг другу как братья. — А вдруг он на других переключится? — встревает Бомгю. Он привычно не прикасается к еде, пьет один сок и, в последние дни ни в чем не заинтересованный, слишком оживляется при разговоре о серийнике. — Если у него поедет крыша и он начнет убивать невинных? Он же в трущобах часто действует, там куча бедных семей. Он может убивать пьяниц или матерей-одиночек, а может целые семьи, а вы об этом знать не будете. Ёнджун хочет спросить: что тебя так задело? Но молчит. У Бомгю депрессивная фаза, он снова начал принимать таблетки всего лишь неделю назад, поэтому никто не перечит ему. Субин молча переглядывается с ним и в его взгляде Ёнджун читает: «Не лезь». — Ты прав, Бомгю, — отвечает ему отец Субина. Он любит, когда кто-то устраивает ему мозговой штурм и перечит его мыслям и предположениям. Всегда говорит, что это помогает ему посмотреть на ситуацию, о которой он может думать месяцами, с иной стороны. — В случае, если он переключится на других, он правда станет проблемой. Но сейчас у него есть почерк и мы заранее знаем, кто примерно будет следующим. — Это было бы так, будь он просто психом. А он — психопат, но умный психопат. Вы видели все переписки, которые он предоставлял? Он выводит их на диалог, заманивает и так доказывает и им, и себе, и миру, что они заслуживают смерти. Он в любой момент может попытаться отвести от себя подозрения или убить какого-то свидетеля, а если учитывать, как ловко он скрывается, то ему не составит труда покрыть и это убийство. Откуда вы знаете, что он — не причина какого-нибудь висяка? А все потому, что он не глупый. Он выглядит так, будто строит из себя героя, но суть остается одной — он думает, что делает, продумывает все наперед и всегда приходит к нужной цели. — С чего ты взял, что он всегда приходит к цели? Может, кого-то развести не получилось, — перебивает Субин. — Если бы он не довел дело до конца — переписку, встречу или само убийство, об этом бы уже говорили. Мистер Чхве чешет подбородок. Со стола давно убрали грязные тарелки, остались лишь кружки с кофе и соком. Бомгю протянул Субину, собирающему остатки посуды, свой стакан. — Он не убивает простых людей, он убивает тех, у кого есть власть. — А если никто не говорит, потому что думает, что пронесло? Сам подумай: если чиновник заявит, что его чуть не убил какой-то парень и даст против него показания, то, пока полиция будет ехать к нему, все файлы уже разлетятся по редакциям и радио. И все узнают, что этот чиновник — педофил и коррупционер, — возвращаясь на место, поясняет Субин. — Что еще хуже — сбежавший из Северной Кореи. — Хуже? Ёнджун слушал с широко раскрытым ртом. Не от удивления, от интереса: за это он любил вечерние посиделки в доме Субина. Его отец не скупился на разговоры, не стеснялся обсуждать при них работу, хоть они и были всего лишь подростками, а Бомгю, несмотря на свое простодушие и ветреность, в такие моменты воспринимал дискуссию серьезно и принимал в ней активное, ведущее участие. — Не с точки зрения морали, — спешит исправиться мистер Чхве, — Хуже — для него. Если вскроется, что он педофил, то он получит срок. Коррупционер — заплатит штраф и будет отстранен от работы в государственных органах и спокойно откроет свой бизнес на имя жены. А если он окажется беженцем из КНДР, его депортируют и казнят вместе со всей семьей — и родителями, где бы они не были, и с женой и детьми, даже если они местные. Жену-то может и защитят, а вот детей вряд ли. Бомгю согласно кивает. — Если так, то чиновнику не составит труда выйти на этого психа и натравить на него киллеров. Он бы давно помер, если бы где-то прокололся. — Сейчас все в стране знают о нем, но чиновники продолжают умирать. Почему никто еще не поймал его по-твоему? Мне кажется, он работает не один. Может, он ни разу не был на встречах? Отправлял кого-то вместо себя, — предположение Субина звучит здраво. Ёнджун с ним согласен: раз все уже знают о серийнике, убивающем педофилов, почему эти самые педофилы не ведут себя осторожнее и продолжают вести переписки, сдавать сами себя и идут на верную смерть? — Нет, он один, — не дав Ёнджуну закончить мысль, говорит Бомгю. Он складывает руки в замок и принимается ковырять заусенец на погрызанном ногте, — Он просто не пишет первым. Они сами пишут ему, вот и все. — Откуда ты вообще это знаешь? Бомгю смотрит на Субина взглядом, полным не то разочарования, не то раздражения. Он наклоняется вперед к сидящему напротив другу и наклоняет голову вбок: — Внимательней надо быть. Ты переписки читал? Все начинаются с того, что пишут ему. Другой вопрос — как они его находят? Думаю, это какой-то сайт знакомств. Он не ищет никого, он просто общается со всеми, а потом выходит на интересную личность вроде этих придурков, насилующих детей, и разводит. Может ему и не семнадцать на самом деле, а лет тридцать, просто выглядит молодым. На фотках вроде худой, но это не отменяет того, что он может быть сильным, а может — нет. Может он настоящий слабак, как я или как ты, — он смотрит на Субина насмешливо, на что тот фыркает, но продолжает слушать, — И на деле не может поднять даже два пакета с овощами. — Если он слабак, то как по-твоему он их убивает? Посмотри на эти туши, он должен тягать минимум сотню, чтобы они не могли его завалить. Он же худющий, — мистер Чхве вскидывает брови. Он выглядит по-настоящему заинтересованным, все шумы на фоне давно стихли — есть только эта комната, Бомгю, Субин и его отец, ведущие спор, и сидящий чуть поодаль Ёнджун, неверяще слушающий их. — Я думаю, он им угрожает. На телах есть какие-то повреждения кроме горла? — Иногда синяки на щеках, иногда на шее, но они слабые. Как будто он дурачится, — ему нельзя раскрывать такую информацию, и если кто-то узнает о том, что он рассказывает этим детям, то непременно лишится своего звания. — Об этом я и говорю. Он давит их морально. Сжал щеки или шею, пригрозил, и взрослый огромный мужик трясется, как заяц. Все. Никто не будет сопротивляться. К тому же, у него нож. — Японский, — подтверждает мистер Чхве, — Лезвие около тридцати сантиметров, самый острый вид ножей из тех, которые можно спокойно купить. Он тянется к своему рабочему портфелю и извлекает оттуда фотографии с места преступления — кровавое месиво в захламленном сарае, голое тело взрослого, подтянутого мужчины с едва проглядывающейся в густых волосах и бороде сединой. Он выглядит солидно и даже молодо. Если бы не был известен его настоящий возраст, Ёнджун не дал бы ему больше сорока пяти. — Опять ты им это показываешь? — маме Субина никогда не нравились такие моменты, но она не отбирала фото и не разгоняла всех по домам, даже если ругала мужа за такое своеволие. Она понимала, что их занятие, хоть и пугающее, но нравится им всем, а мужу помогает в работе, поэтому лишь возмущалась иногда и этим ограничивалась. — Не мешай, дорогая, — мистер Чхве ласково ей улыбается, раскладывая фотографии на обеденном столе. Женщина выдыхает — привычно-устало, — и уходит в кухню. Мужчина на фотографии лежит на старом матрасе, стены у сарая темно-деревянные, необработанные ни лаком, ни краской. Дощатый пол местами мокрый, лужи отражают свет от вспышек полароида. Тут и там валяются бумаги, какие-то сфотографированы ближе, какие-то откинуты в сторону за ненадобностью то ли полицией, то ли самим убийцей. — Вот, — мистер Чхве выдвигает вперед три фотографии документов, — Договоры о предоставлении сексуальных услуг взамен на питание и место жительства. Это было главной причиной, по которой они встретились, я думаю. Вряд ли его интересовало то, что этот придурок ввозит в страну группировки из Мексики, тут дело в детях. Все «Рабы», — он скривился от неприязни, — были несовершеннолетними. Некоторым не было даже пятнадцати. Бомгю фотографии договоров пропустил мимо взгляда и потянулся к изображению тела. Пододвинул к себе вплотную и стал вглядываться. Ёнджуну не нравилось, с каким животным интересом он всегда разглядывал жертв, но он ничего не говорил: пока у Бомгю было что-то, что может его заинтересовать, он был рад и тому. — Смотрите, — после долгого внимательного изучения снимка Бомгю протянул его в центр стола. Все собрались вокруг, — Тело чистое, ни одного пореза или синяка. Обычно синяки от удушения проступают сразу же, тут — ничего. Нет даже царапин на лице, — он указал на фотографию головы крупным планом, — Запястья не были связаны, ноги тоже. Он не пытался обездвижить его, значит, взял словами. Чем мог угрожать? Я не думаю, что у него есть подельники. Не думаю, что он пугает подельниками жертв. Кто угодно может завалить его и прибить его же ножом, а это значит, что есть подвох. А какой может быть подвох, из-за которого человек не может просто прикончить потенциального убийцу? Мистер Чхве, продолжая высматривать что-то на фотографиях, на которые указал Бомгю, вопросительно кивнул: — Тебе надо на коронера учиться, с ума сойти. Какой подвох? — Не ищите вы его там, не найдете. Подвох в том, что все файлы уже готовы к отправке. Скорее всего они уже лежат в почтовом ящике и ждут почтальона. Все убийства происходят ночью, а ночью почта не работает. Файлы, включая фотографии с мест убийств, оказываются в редакции ранним утром, а значит, что он отправляет их ночью, а утром почтальон забирает посылку и относит напрямую в место назначения. — И что, чиновники не могут убить его и забрать почту? — А откуда они узнают, где почта? Попробуйте проштудируйте все почтовые ящики города за одну ночь, да вы всем отделением вместе взятым не справитесь. И вообще, почему вы никогда этого не делали? Редакции же говорили, что все приносит почтальон. — Мы опрашивали почтальонов, но письма всегда в разных ящиках. Иногда он кладет их в ящики чьих-то домов, а иногда в ящик парка, никто не знает, где он появится. У нас несколько миллионов почтовых ящиков! — И вы за целый год не нашли ни одного? У вас было двадцать пять попыток. Мистер Чхве почесал затылок — Бомгю был прав. Если бы им хватало людей, если бы ему давали волю в этом деле и разрешили привлечь к нему все силы, они, может быть, и нашли бы хотя бы какую-то зацепку. — Но разве не лучше лишиться статуса, чем оказаться убитым? — А ты посмотри на личные дела погибших, там одним статусом не обойдешься. Субин кивнул. — Ты всю ночь над этим сидел, что ли? — Ёнджун подсел ближе. До этого он смотрел издалека, но чем дальше заходил разговор, тем заинтересованнее он становился, — И раз файлы уже в почтовом ящике, как там оказываются фотографии? За окном давно уже стемнело. До следующего убийства — одна ночь, и утром вся страна будет трубить о новом заголовке в газете, о жертве. Общество поделится на два лагеря: чиновник заслужил; «каратель» не имел права решать его судьбу. — Он приходит к ящику дважды, поэтому я и говорю, — Бомгю снова обращается к полицейскому, — Что у вас была целая куча шансов найти зацепки. Двадцать пять жертв и пятьдесят раз, когда он побывал у почтового ящика, — он откидывается на спинку стула и обращается к Ёнджуну, — Нет, хён, я не сидел за этим всю ночь. Я просто предполагаю, что это могло быть так. Может у него на самом деле есть подельники, либо у него такие худые ноги, а тело огромное и взрослые дяденьки боятся ему перечить. Я ничего не знаю, как и остальные, но мне нравится думать, что я читаю этого «карателя» и знаю все его ходы наперед. Напряжение растаяло с последним его словом: все будто бы разом выдохнули. Субин и Ёнджун засмеялись, мистер Чхве потер затылок: — Я даже испугался, каким ты был серьезным. Но спасибо. Бомгю ему кивнул и улыбнулся. Он снова вернулся к себе привычному. Еще пара дней, и действие таблеток немного закрепится, вернет его в колею. Он снова станет веселым придурком, не контролирующим смех, будет всех подкалывать и ко всем лезть, а пока что он отходит от двух дней в постели и вынужденного подъема сегодняшним утром. Если бы мама не вытащила его из постели и не заставила пойти в школу, он бы пролежал так еще целую неделю. — Праздновать завтра будем? — Ёнджун пихнул его локтем в бок и отвлек о каких-то своих мыслей. Бомгю выглядел задумчивым с самого утра, весь день с кем-то созванивался и уходил в сторону. Он выглядел каким-то довольным, пока говорил по телефону. Заигывающим. — Да, наверное, — пробормотал он. Отвлеченно, головой оставаясь в своих размышлениях. Потом встрепенулся и, будто только придя в себя, повернулся к нему, — Уже завтра? Вот блин. Он соскочил со стула и под удивленные взгляды куда-то засобирался. Тут же схватил телефон и набрал чей-то номер, на прощание кинув: — Я позвоню завтра, — и вылетел из дома, ни с кем не попрощавшись. — Что это с ним? — мистер Чхве, до этого увлеченный сбором фотографий, удивленно проводил Бомгю взглядом. Как и все остальные, но Ёнджун лишь пожал плечами. — Не знаю. Втроем, они просидели еще полчаса, переговариваясь ни о чем. Мистер Чхве то и дело отвлекался на документы, что-то изучал и периодически показывал им сводки — о местах убийств, где чаще всего находят тела, о положении трупов, о том, в какое время обычно происходит убийство. Без Бомгю стало скучно и дискуссия закончилась сразу же, стоило ему уйти. Ближе к десяти часам вечера засобирался и мистер Чхве. Он вернул документы в портфель, натянул на плечи куртку и, попрощавшись с женой и сыном, сообщил, что отправляется на работу. Предложил Ёнджуну подбросить, он согласился. — У вас вообще подозреваемых нет? — оставшись с полицейским наедине, спросил он. В голове не укладывалось, как за год, за двадцать пять убийств они не нашли даже одного человека, который мог все это совершить. Он понимал, что камер по городу было мало, в трущобах — ни одной, и что свидетели — бедняки, сидящие на наркотиках и алкоголе от жизни, которую они проживали. Все говорили о дорогих машинах, приезжающих на места убийств за несколько часов до появления новых фотографий, но никто не видел ни самих чиновников, ни человека, идущего с ними. Все дома и сараи, в которых находили тела, либо не принадлежали никому, либо хозяева давно не жили там. ДНК серийник не оставляет. Все, что есть у полиции — паззлы от одной картинки, не жалеющие собираться в единое изображение. Они знают, как выглядят некоторые части тела человека, совершающего эти зверские преступления, и все. Ни цвета волос, ни национальности, ни настоящего голоса, нет даже отпечатков пальцев. — Нет, ни одного. Я думаю, он сам из трущоб, но скорее всего ошибаюсь. Это может быть кто угодно. Даже ты. Ёнджун усмехается и откидывается на кресло. Ночной город проносится мимо, освещаемый фонарями, моргающими неоновыми вывесками. Несмотря на широкую огласку дела, никто не боится выходить из домов, улицы заполнены людьми. Было бы странно, будь они пусты в субботний вечер. Подростки и взрослые веселятся и занимаются своими делами и проблемами, а Ёнджун только может думать о том, что убийцу — проворного, умного и практически неуловимого, — все еще не поймали. Он благодарит полицейского, идет домой и в дверях сталкивается с отцом. Он часто уходит куда-то ночью: в основном в офис, потому что работы слишком много, часто с друзьями в бар или с мамой на свидание. Его уход не становится новостью, но сегодня, когда его голова забита бесчисленным количеством кровавых фотоснимков, плохое предчувствие настигает его и заставляет остановить мужчину: — Ты куда? — он хватает его за руку, когда тот уже садится в машину, и это чувство — липкое, противное, — душит изнутри. — В бар? — не то утверждает, не то спрашивает отец. Он расслаблен и не думает ни о чем плохом. Ёнджун его отпускает. Понимает, что зря переживает, но в груди грызет почти до боли. Он знает, что накручивает себя, что не случится ничего плохого — не случится же? — но все равно идет в кабинет отца, когда дожидается его отъезда, и закрывает дверь на щеколду. Включает компьютер. Смотрит на бегунок загрузки, ерзая на стуле от нервозности, и рука все порывается схватить телефон, набрать его номер и попросить вернуться домой, но он медлит. Открывает браузер, проверяет историю, не находит ничего странного. А потом всплывает окно сообщения из приложения, которого Ёнджун раньше не видел. Там незамысловатое: «Жду» И Ёнджун сразу понимает, в чем дело. Переписка пуста. У отправившего человека нет фотографии, его имя — одна лишь буква «Ю». С бешено колотящимся сердцем Ёнджун отключает компьютер и сбегает в свою комнату мимо обескураженной матери, а в голове набатом: «Сегодня он умрет».

***

— Это ты, да? — мужчина напряженно сжимает чужие бедра в руках, пока он, с наслаждением откинув голову назад, насаживается с тонким стоном, — Ты — «каратель»? Мальчишка непонимающе вскидывается и, едва держа себя в руках, чтобы не сорваться на быстрый ритм, наклоняется вперед. От каждого движения тело прошибает током. — Вы серьезно? Мы спим почти полгода, а тут такое… — он обиженно бубнит, хотя его тон больше звучит игривым. Красивый мальчик с красивыми глазами. Мальчик с острым умом, хорошим чувством юмора и молодым телом, так гармонично смотрящимся в чужих руках. — Ты больше ни с кем не спишь? — мужчина толкается, выбивая из груди сдавленный выдох. Пальцы царапают кожу плеч. — Только с Вами… Он тихо стонет и подмахивает в такт толчкам. В свете настольной лампы его глаза — большие, по-детски наивные, — блестят от подступающих слез. Утонченный, как кукла, он вытягивается по струнке и не перестает сжимать тонкие пальцы на плечах. — Почему Ю? Это же не твоя фамилия. Его разговоры напрягают, особенно в такой момент, когда возбуждение настолько сильное, что единственное, чего хочется — двигаться, а не болтать. — А если бы кто-то увидел? Представляете, как отреагирует Ваша семья? — на выдохе тянет он. Руки на бедрах сжимаются крепче. — Так это не ты, верно? Ю отрицательно машет головой и наклоняется к чужим губам. Он пытается поцеловать, но ему не дают. Мужчина отворачивается и смеется. — Ненасытный. В тишине комнаты его голос звучит таким громким, что тело невольно вздрагивает. Мужчина переворачивает их одним движением и сжимает в руке оба запястья над чужой головой. — И ты не меня не убьешь? — Если бы я хотел Вас убить, я бы давно уже это сделал. Еще до того, как мы легли в одну постель. Удовлетворенный кивок, толчок — глубокий, прямо по чувствительному месту внутри. — Вы такой красивый, — шепчет мальчишка, носом потираясь о щеку. Он выдергивает из захвата одну руку и сжимает в пальцах подушку под своей головой. Запрокидывает голову, подставляет шею — мужчина целует открывшуюся кожу и кусает за мочку уха. — Никогда бы не подумал, что ты окажешься со мной в постели, — отвечает он. Довольный, как кот, и не перестает двигаться, выбивая из груди глубокие тихие стоны. — Почему же? Он пожимает плечами. — Ты мне всегда нравился. Такой красивый… — Я тоже не думал, что мы сможем быть вместе. Мужчина поднимает голову, смотрит ему в глаза — все такой же довольный, будто перед ним — круглая сумма наличных, а не мальчишка, с такой любовью во взгляде смотрящий прямо в глаза. Он проводит по гладкой щеке, большим пальцем задевает губы и оттягивает нижнюю, покрасневшую от укусов и поцелуев, зарывается рукой в отросшие волосы и тянет назад. Острый кадык шевелится под тонкой покрасневшей кожей от того, как часто Ю сглатывает слюну. — Разве ты не видел, как я на тебя смотрел? — Видел, — подтверждает мальчишка и кивает. Видел, поэтому и лежал сейчас здесь, в комнате придорожного мотеля. Без свидетелей, чтобы никто не видел уважаемого директора финансовой организации в компании подростка, чтобы никто не слышал их общих стонов, чтобы без слухов и лишних ушей. — Но подумать не мог, что Вы такой грязный извращенец, у которого стоит на детей. Мужчина отстраняется, перестает двигаться. Замешательство читается на его лице — в нахмуренных бровях, в прищуренном взгляде, в сжатых губах. Он начинает злиться от сказанной ему фразы, от надменно-смеющегося тона и от выражения победы в чужом игривом взгляде. — Что такое? Разве я не прав? За его словами следует тихий смех, нарастающий с каждой секундой. Он становится громче, глаза наливаются слезами. Не то от нехватки воздуха, не то от сумасшествия, резко пришедшего на смену невинности и завораживающего удовольствия. — Грязный, грязный извращенец. Во сколько Вы на меня впервые посмотрели? В четырнадцать? В тринадцать? — Ю дергает бедрами, его лицо — надменное, такое непривычное сейчас, искажается гримасой довольства. — Когда я щеголял перед Вами в шортах, а Вы покупали мне все, что я захочу? Сажали на свои колени? — Прекрати, паршивец! Шлепок — мужчина бьет наотмашь, голову откидывает в сторону. Смех резко замолкает, уступая место гнетущей тишине. — А то что? Что же Вы мне сделаете? Убьете? Он снова смеется. Громко и искренне, будто счастлив от того, что происходит. Щека горит от сильного удара, коже холодно от включенного кондиционера. — Я тебя задушу, маленький ублюдок, — мужчина шипит, лицо наливается краской злости. Он хватается за тонкую шею, давит — Ю начинает задыхаться от прижатых к сонной артерии пальцев, но улыбка не сползает с его лица даже сейчас. Он что-то неразборчиво хрипит, краснеет, глаза слезятся сильнее. Все вокруг расплывается. А потом доступ к кислороду резко возвращается, а глаза и рот заливает горячей жидкостью. Он щурится, отворачивается — кровь затекает в горло, отчего он, еще не успевший отдышаться, снова задыхается и кашляет. Безвольное тело падает сверху и придавливает к матрасу, уже пропитавшемуся кровью. Ю скидывает с себя тело, трет глаза чистым углом одеяла и, вдоволь надышавшись, оценивает картину перед собой. Из-за неровного глубокого пореза голова неестественно вывернулась почти на сто восемьдесят градусов, вся кровать — темно-красная, брызги попали на прикроватную лампу, отчего свет в комнате стал почти бордовым. Он смотрит на себя в зеркале — картина не лучше. Но улыбка все равно ползет на лицо. Обидно конечно, что не сказал больше, но он все равно доволен. Он приближается к отражению ближе, оттягивает уголок губ в сторону и любуется. Кровавая ухмылка. Разве не красиво выглядит? — Простите, директор Чхве, Вы не были моей целью, — он наклоняется к замершему телу и поворачивает голову к себе, — Нда, не видать мне стажировки у Вас. Полгода стараний коту под хвост. В мотеле, к счастью, есть горячая вода. Он моется после того, как делает несколько снимков, собирает вещи и выходит, как зашел — через окно, чтобы работники его не увидели. Сидя на скамейке у заправки, он долго смотрит в темное небо. Здесь, на окраине города, почти нет фонарей, и все созвездия видно так хорошо, что было бы огромным упущением на них не полюбоваться — все же, он очень любит звезды.