заголовок

Ёнджун бы соврал, если бы сказал, что личность известного серийного убийцы не разжигает в нем неподдельного интереса. Он сам не знает для чего складирует все газетные вырезки с его упоминанием и почему таким жадным интересом смотрит все телепередачи, если вдруг натыкается на них за вечерним просмотром телевизора в кругу семьи. Мать не очень любит эти сюжеты, но тут его поддерживает отец — он позволяет оставить программу включенной и сам смотрит, а позже они обсуждают увиденное, но чаще всего это ни к чему не приводит. С отцом Субина интереснее — он любит дискутировать на эту тему и, хоть с ним Ёнджун не принимает слишком активного участия в разговоре, там этим за него занимаются Субин и Бомгю. Только Тэхён либо сидит в стороне, либо не появляется вовсе. Что-то странное происходит — Ёнджун не слепой. Еще год назад, когда они большой дружной компанией из пяти человек выбирались на прогулки, все было совсем иначе, и дело вовсе не в исчезновении Кая. Как бы жестоко не звучало — они давно с этим смирились. Прошел почти год, уже наступил январь и совсем скоро Тэхёну исполнится шестнадцать, а Бомгю — семнадцать. Время летит безбожно быстро, оставляя позади воспоминания о боли от потери, и теперь им бы жить своими жизнями, но получается с трудом. Ёнджун никогда не забудет Кая, но просто не может не заметить, что проблема не только в нем. Самый тяжелый период их отношений пришелся на октябрь. Ёнджун путался в себе, Бомгю перестал принимать лекарства, Субин ломал себя изнутри из-за его ссоры с Бомгю, в которой он стал виновником. Они мало чего рассказывали друг другу и совсем закрылись, но сумели это пережить и, казалось, все давно встало на свои места: они снова учились, снова проводили вместе много времени, снова смеялись и любили жизнь — пусть в ней и не доставало одного кусочка, который раньше был для них солнцем или, быть может, даже воздухом. Они все равно сумели научиться дышать без него. Все, но не Тэхён. Необычайно холодная для страны зима ударила морозами к началу января и до самой середины заметала города белоснежным снегом. Сугробы не успевали таять, пришлось заменить привычное пальто на широкую куртку и спрятать руки под перчатками. Ёнджун зиму не любил, но Бомгю — Бомгю просто обожал. Его ранимая натура и привычка все романтизировать играли на руку: гуляя с ним в обнимку или сидя на скамейке, к дереву которой уже небольшим слоем прилип мокрый снег, он любил слушать, как тихо Бомгю напевает новогодние мелодии и как показывает пальцем на крупные снежинки, упавшие на джинсы. Он рассматривал их узоры и, не отвлекаясь от разговора, который они вели, выискивал взглядом другие — красивее и абстрактнее, чтобы потом перебить и показать. Даже не извинялся, но Ёнджун давно уже привык. Они только вернулись из поездки в горы, где провели действительно счастливую, наполненную смехом, теплом и уютом неделю, но разойтись никак не получалось. Бомгю позвонил ему сразу же, как только они оказались по домам и успели разобрать вещи. Ёнджун все еще помнил, как тяжело тому было оставаться наедине с самим собой, поэтому не стал возражать. Он продрог, уже шмыгал носом и грел руки в карманах, но домой не спешил — так сильно наслаждался чужим весельем. — По-хорошему, — все еще низко склонившись над своей коленкой и рассматривая в свете желтого фонаря блестящие снежинки, рассказывал он, — Это мои проблемы. Маме-то наплевать, а я не хочу тухнуть за книжками, — он подобрал хрупкую снежинку кончиком замерзшего пальца и приблизил к Ёнджуну с широкой улыбкой на губах. Ёнджун улыбнулся в ответ. Он не сдержал смешка от того, как близко Бомгю смотрел на свой палец и как съехались его зрачки к носу, отчего выглядел он по-настоящему забавно. — Да, но ты мог бы обучиться заочно, никто не знает, что будет в будущем, — ему не нравилось, что Бомгю не хотел получать образование, но настойчиво переубеждать его он не стал. — До тех пор, пока отец дает мне деньги, мне плевать, — Бомгю пожал плечами и сдул с пальца снежинку. Он вызывал у Ёнджуна сильное желание обнять и поцеловать, защитить от внешнего мира, позволить ему делать все, что он хочет. Ему нравилось, что Бомгю не следует стандартам — ему плевать на устоявшуюся систему, и он рушит ее почти во всем. Ёнджун целует его аккуратно и медленно, сжав в ладони все еще поднятую руку. Под снегопадом, с единственным освещающим их фонарем и широким лесопарком, простирающимся на многие километры вокруг. В полной тишине, прерываемой лишь порывами ледяного ветра и чужим прерывистым дыханием. И, вроде, все правда хорошо. Бомгю иногда не выходит из дома, когда ему совсем плохо, но все к этому быстро привыкают, и остается лишь ждать, когда ему станет лучше. Он говорит, что не слышит голосов из-за лекарств и чувствует себя бодрым, как никогда раньше. Их отношения складываются слишком хорошо для людей таких разных и не сразу пришедших к осознанию своей симпатии и ее принятию. И Субин, который сумел переступить через себя, больше не выглядит таким поникшим, как несколько месяцев назад, и Ёнджун, наконец, забывает о своих терзаниях и просто живет. Он бы даже смог назвать его жизнь по-настоящему интересной, красочной и счастливой. Но все еще остается одна проблема, разобраться в которой — сложно, почти невозможно. Эта проблема не заключается в анонимном серийном убийце, который все еще совершает свои преступления дважды в месяц, и не в отсутствии в их жизни Кая, который все еще сидит в памяти и никогда из нее не уйдет. Она заключается не в учебе, которая иногда дается слишком сложно, и не в нервном отце, который почему-то так переживает из-за смерти своих почти коллег, хотя повода, казалось бы, нет. Она заключается в Тэхёне, а Тэхён — закрытая книга, к которой раньше у него был доступ. Но сейчас она стоит на верхней полке, куда не дотянуться даже с лестницей. — Как дома? — спрашивает он, стоит им оказаться у Ёнджуна. Всем вместе, но Ёнджун намеренно идет за Тэхёном, когда тот уходит в кухню, чтобы остаться с ним наедине. Тэхён крупно вздрагивает от неожиданности и разворачивается в его сторону. Ёнджун не решается пройти дальше входа, и даже так, на таком большом расстоянии, ему кажется, будто он на Тэхёна давит. — Все нормально, почему ты спрашиваешь? — еще минуту назад он натягивал улыбку на губы, а теперь выглядел до неправильного рассеянным и потерянным, словно его поймали на преступлении с поличным. — Я же вижу, что что-то не так. Ёнджун корит себя за свои же слова. Но больше — за то, что осмелился только сейчас. Еще полгода назад он пообещал себе, что не даст Бомгю потонуть в своих поедающих его мыслях, чтобы не повторилась история с Каем, к которому он, кажется, был совсем безразличным. Но, на деле же, Кай просто не показывал своих проблем, о которых он, оказывается, рассказал Субину и Бомгю. А Тэхён изменился так очевидно сильно, что он снова почувствовал себя виноватым — он старший, он должен был ему помочь. — Со мной все нормально, я не понимаю, о чем ты говоришь, — его руки дрожали, когда он наливал в вытянутый стакан воду из-под крана. Рядом с ним, в холодильнике, стояло несколько бутылок свежей. — Нет, Тэхён. Я все еще помню про гитару. Тогда, в их поход, ему и нужно было волноваться. Но он не обратил внимания, сосредоточенный на другом. Ему было стыдно, но время назад не вернуть. Оставалось лишь надеяться, что хотя бы сейчас Тэхён переступит через себя и откроется ему — они ведь так долго вместе, почему нет? — Я уже извинился за это. Думал, ты меня простил. Если нет, прости еще раз, — в его голосе — испуг, и он сгибается над кухонной тумбой, все еще не разворачиваясь к Ёнджуну лицом. Он не хотел его упрекать, он хотел напомнить — вот она причина, по которой я спрашиваю, прости, что не спросил раньше. Но выходит наоборот. Тэхёна, обычно не обидчивого, его слова, кажется, сильно ранят. — Нет, что ты, — спешит оправдаться он. Ступает в кухню, прикрывает за собой дверь, чтобы никто не потревожил их, — Я не про это. Я и не обижался на тебя. Он проходит дальше и нерешительно кладет руку на чужое плечо. Тэхён дрожит. — Пожалуйста, расскажи мне. Я знаю, что что-то не так, я же вижу? — он слышит первый всхлип, и сердце больно сжимается в грудной клетке. Он ни разу не видел, чтобы Тэхён плакал. — Я просто немного устал, — говорит он, а Ёнджун не верит. Не бывает такого, чтобы от усталости человек сжигал чужую гитару. Не бывает такого, чтобы от усталости из веселого, активного и такого открытого, человек превратился в ледышку, вечно смотрящую на всех широко распахнутыми глазами. Не бывает такого, чтобы от усталости на запястье появлялись синяки от резинового браслета, которым он сам себя и калечил. Вот только по какому поводу? — Я не хочу на тебя давить, пойми, — просит Ёнджун. Он скользит рукой по дрожащим плечам и разворачивает Тэхёна к себе. В его глазах — застывшие, так и невыплаканные слезы, и, стоит им столкнуться взглядами, его будто отпускает. Тэхён утыкается лицом в его грудь и крепко обнимает, приглушенные всхлипы рушат мертвенную тишину комнаты. Не слышно голосов из комнаты Ёнджуна, не слышно ненавязчивой мелодии из гостиной, в которой мать с отцом пьют вино и читают свои книги. Слышно только тихий плач, от которого Ёнджуну на стену лезть охота. — Тебе не обязательно мне все рассказывать, если ты не хочешь, — просит он, а пальцы непроизвольно сжимаются на ткани белого свитера на чужой спине, — Но хотя бы признайся мне, что что-то происходит. Я больше не хочу никого терять, а тебя — особенно. Тэхён быстро кивает и отстраняется. Ёнджуну не хватает его тепла, но он не лезет — младший будто отшатывается от него, как от огня, и спешно стирает слезы с лица. Не смотрит в глаза. — Происходит, но я с этим справлюсь, — шепчет он, часто вдыхая от не прошедших слез, — Ничего серьезного, я просто сильно устал, правда. Год скоро кончится, — он звучит так, будто пытается успокоить себя, а не Ёнджуна. Не смотрит в глаза, избегает попытку взять его за руку, спешно моет за собой стакан, ополаскивает лицо ледяной водой. В его хаотичных движениях Ёнджун видит очередную попытку сбежать прочь, так и происходит: Тэхён уходит из кухни и возвращается в комнату, где снова натягивает на лицо улыбку. Ёнджун, зайдя следом за ним, толкает Субина в плечо и кивает на Тэхёна. Тот ему кивает. Он тоже видит, что что-то происходит. Время летит безбожно быстро. Кажется, только вчера он учил французский с репетитором, пока на первом этаже его ждали Кай и Бомгю, а сегодня он уже заканчивает второй курс университета и сдает экзамен по тому же языку, который съедал его мозг маленькой ложечкой. Он путается в произношении, с трудом фокусируется на заданиях, ошибается в написании. Ненавидит все вокруг, пока пытка, наконец, не заканчивается, а на пороге здания его встречает радостный Бомгю. У него растрепанные от ледяного зимнего ветра волосы и покрасневшие сухие пальцы, которыми он зарывается под короткую куртку, когда тепло обнимает и прижимается так близко, будто это спасет его от промозглой зимы. — Все сдал? — не отрываясь, спрашивает он. Мимо по одному проходят уставшие студенты — кого-то отправили на пересдачу, кого-то собираются исключить из-за заваленной сессии. Ёнджун вытянул на высший балл. — Да, свободен, как никто другой. — Я знал, — улыбается Бомгю. Он подтягивается на носочках и звонко чмокает его в нос, по-ребячески смеется — такой довольный, что просто невозможно не обнять его крепче в ответ. — А у тебя как? — Да какая разница? Бомгю все еще не хочет никуда поступать. Остались считанные дни, в которые он может подать заявку в университет, и Ёнджун тысячу раз предлагал ему поступить к нему. На тот же филологический: Бомгю учил датский и немецкий с самого детства и отлично знал оба языка. Так же отлично, как родной корейский или изученный еще к начальной школе английский. От скуки он начал изучать японский, и Ёнджун всегда поражался, сколько же в его голове места. Там хватало и на языки, и на отличную учебу, на кучу детских книжек, на запоминание всех памятных дат и на мелочи, про которые другие не вспоминали — о любимых цветах, музыке и даже об участниках каждой группы, которую непостоянный Бомгю слушал. Было жаль, что он решил никуда не поступать. Но, с другой стороны, он прав — это только его дело. — Ладно, но экзамен хоть сдал? — На девяносто семь баллов, — хвастается он. Ёнджун, который к учебе всегда относился крайне серьезно, два года назад сдал на восемьдесят шесть. — И ты не хочешь никуда поступать? Сумасшедший. — Еще раз скажешь про университет, я уйду домой. Ёнджун засмеялся — надутый Бомгю выглядел до невозможного мило. Он щелкнул того по носу, отскочил в сторону, чтобы не получить раскрытой ладонью по груди, и едва не сбил проходившего мимо сонного студента. Они все еще стояли посреди университетского двора. — Какие планы? — как только Бомгю прекратил попытки его ударить, спросил он. Закинул на чужое плечо руку и повел Бомгю к выходу — тому пришлось неудобно наклониться, поэтому он скинул его руку и схватил его под локоть. — Сегодня никуда. Но после моего дня рождения у меня на тебя огромные планы. Ёнджун кивнул. Спрашивать не было смысла — Бомгю никогда не раскрывает своих идей. Но он и подумать не мог, что это были за планы.

***

Выгорание в убийствах — странно. Он выгорал в учебе, выгорал в общении с близкими людьми и даже в своих хобби, и это, вроде как, нормально — всегда нужно делать перерывы, чтобы не уставать от рутины. Особенно в его положении, в котором перепады настроения не купировались даже таблетками. Но он не ожидал, что ему надоест убивать. Он не видел в убийствах ничего прекрасного, как многие серийные убийцы, про которых крутили сюжеты на криминальных каналах, и не жаждал их. Жил своей жизнью, следовал расписанию, делал это не потому, что жаждал крови, и даже тот момент, когда острое лезвие ножа рассекало тонкую кожу, а кровь ручьем текла по умирающему телу, не казался ему таким необходимым. Конечно, ему это нравилось. Но не из-за жажды крови, вовсе нет — дело было в том, кто становился жертвой. Он все еще помнил, что произошло с его другом, все еще мечтал отомстить, хотя знал — всем не получится. Не получится доказать каждому, что они — больные и неправильные, что они причиняют людям боль, ломают психику, как однажды сломали ему или другу, как поломали целые жизни тем детям, фотографии которых он видел в сводках новостей. Эти люди с полными кошельками и чувством собственной важности считали, что имеют право делать все это, а их положение позволяет им не нести никакой ответственности, но почему он должен переживать даже об отметках в школе, а они о загубленных жизнях — нет? Это нечестно, несправедливо, это неправильно. Так быть не должно, и он правда хочет что-то исправить, но получается вяло. Выгорание в убийствах. Звучит смешно. Ему, наверное, стоило пойти в полицейскую академию, как другу. Или отгородиться от всего этого, может, стать психотерапевтом. Стать воспитателем в детском саду или учителем в начальной школе, даже просто врачом — столько способов помочь, предотвратить или дать забыть. Столько способов наказать таких, как мужчина, сидящий перед ним. Но именно он и показывает, что даже в таких профессиях грязи не меньше, чем в политике. — И вы, значит, полицейский, — он перекидывает одну ногу на другую и опирается на вытянутые руки позади себя. Мягкий матрас проваливается. — А чему ты так удивлен? — мужчина прикуривает. Он, несомненно, красив. Высокий, подтянутый, с проглядывающей в черных густых волосах сединой и аккуратной щетиной. — Тому, что даже полицейские совершают преступления. — И какое преступление я совершаю? Да и не тебе об этом мне говорить, не думаешь? — Почему это — не мне? — Ю вытягивает из чужих рук сигарету и возвращается на место, оставляя мужчину сидеть на поскрипывающем деревянном стуле. Ему не хочется переходить к делу. Тело болит, в голове беспорядок. — Потому что я был в участке, когда тебя и твоего друга поймали, не помнишь? — он прикуривает вторую. Терпкий запах заполняет тусклую комнату вместе с плотным дымом. — Не помню, — кивает Ю. — Вы были пьяны, — мужчина затягивается и откидывается на спинку стула, раскинув ноги в стороны. В красиво сидящем на нем черном костюме, с золотой цепочкой на худой шее и дорогими часами на левом запястье, — Тебя вытащили, когда ты признался, что вы подрались с пьяной толпой. Свежеет в голове? Ю кивает и закусывает губу. Задерживает дым в легких, чтобы немного закружилась голова — он давно не курил. Выдыхает через нос. Это не первый узнавший его человек и наверняка не последний. Но то не страшно — они не выйдут из трущоб живыми. Они останутся лежать тут безжизненной оболочкой самих себя, а их гнилая душа покинет тело и, Ю надеется, отправится в ад. Он вовсе не верующий, а крестик на тонкой шее — прихоть родителей, старающихся приобщить его к церкви. Он ненавидит изображение распятого Иисуса всей душой и надеется никогда не оказаться на его месте, хотя понимает — ходит по тонкому льду. — Ну и что? — сигарета тлеет до фильтра, пепел падает на джинсы. Он сдувает его, чтобы не запачкать ткань, и встает, чтобы пересесть на старый покачивающийся стол. Ножки с противным скрипом проходятся по гнилому паркету, а полицейский поворачивается к нему так, чтобы оказаться прямо между его разведенных коленей. Он целует кожу через плотную ткань, руками сжимает бедра, пепел с его сигареты падает на джинсу и все же оставляет на ней след. — И то, что я бы никогда не подумал, что ты тут окажешься. — Как вы вообще меня запомнили? — А как не запомнить, если о тебе пекся сам начальник полиции? — Не знаю, он и о сыне своем печется. Полицейский смеется и поцелуями пробирается выше к самому паху. — Но ты — не его сын. — Мне было пятнадцать, вот он и пекся. Мужчина посмеивается и, наконец, целует вялый член сквозь плотную джинсовую ткань. Это не возбуждает, не щекочет нервы, как было раньше, и больше не доставляет никакого удовольствия — ему противно и хочется отмахнуться от него, как от назойливой мухи. Он даже думает о том, чтобы просто уйти и прекратить все. Вот только дороги назад нет, и это — двадцать пятый раз, двадцать пятый человек, двадцать пятая ночь, ломающая его изнутри в очередной раз. Больше нельзя отступать, он сам себя закопал, и теперь дороги две: тюрьма или побег. Ему никогда не отмыться, даже если полиция не узнает. Он будет помнить все, что сделал, и никогда больше не сможет спокойно жить. Вот бы, думает Ю, отмотать время назад. В тот день, когда подобная мысль впервые закралась в голову, рассказать о ней врачу — ему бы непременно помогли. Не рассказали бы родителям, но дали бы волшебные таблетки, которые сейчас помогают ему заглушить голоса, но не спасают от желания перерезать полицейскому глотку, как двадцати четырем людям до него. — А вы очень активно меня ищете? — спрашивает он, опершись о руку позади себя. Другой он зарывается в жесткие волосы на чужом затылке и давит на себя в попытке почувствовать хоть что-то. — Тебя? Почему мы должны тебя искать? Непонимание на лице полицейского — смешное. Его глупость и несообразительность еще смешнее. — Потому что я убиваю людей. Не то чтобы я хочу в тюрьму… Полицейский вскидывается на него и смотрит еще несколько секунд, прежде чем понимает, что происходит. Ю смешно, мужчине — нет. И это то, что немного притупляет его чувство усталости, хотя сейчас, наверное, не самый подходящий момент для того, чтобы веселиться. Он смотрит на то, как человек напротив с ужасом в глазах рыщет в своей сумке и не находит нужного, и вытягивает из кармана джинс чужой телефон. — Это ищите? — он смеется, а полицейский замирает. Он запрыгивает на стол и делает шаг назад, пошатнувшись на сломанной мебели, и едва не падает, но улыбаться не перестает. Забавно, как меняется настроение, когда доминантная роль переходит из рук взрослых властных людей к нему. — Подожди, давай поговорим? — просит полицейский, хотя давно мог схватить его за лодыжки и стянуть со стола, мог сделать с ним что угодно и даже достать оружие. Он наверняка взял его с собой. Вот только он знал, что письма уже в почтовом ящике. Он знал об этом, как никто другой. — И о чем нам говорить? Не переживайте, вы предпоследний. Я больше не буду убивать. — Почему я предпоследний? — он стоит в позе человека, остерегающегося направленного на него сумасшедшим пистолета. У Ю в руках только его телефон, и даже нож лежит в дальнем углу в рюкзаке. — Потому что мне надоело, — пожимает плечами Ю. Он не врет: ему действительно надоело. А время назад все равно не вернуть. — Тогда кто последний? — А с чего я должен это говорить? — Потому что я уверен, что тебе больше некому сказать, верно? Скажи мне, я все равно сегодня умру, да? — Ю смеется. Он уверен, что полицейский думает, что сможет выбраться, и сейчас пытается выведать из него информацию, чтобы потом использовать в его же поимке. Но он не выйдет отсюда живым, даже если сильно попытается, и это не поддается никаким сомнениям. Ю сдается и решает рассказать: — Человек, который совершил преступление. Он сделал больно моему другу, а я собираюсь отомстить, — говорит он. Спрыгивает со стола и идет к рюкзаку, а полицейский настороженно следит за ним взглядом и быстро смотрит на свою сумку. Там, догадывается Ю, лежит табельное. — И ты затеял все это ради него? — Ага. — Ты мог бы пойти в полицию. Он вытаскивает из рюкзака нож и отклеивает от него желтый стикер, на котором напомнил себе его заточить. Даже так не сделал этого. — Зачем? Чтобы напереться на кого-то вроде тебя? — он пожимает плечами. Так очевидно, что даже до полицейского доходи сразу же: еще бы педофила-чиновника поймал педофил-полицейский. Звучало, как самая несмешная шутка в его жизни. — Я такой единственный на весь участок. Думаешь, заявление бы не приняли? — Нет. Думаю, приняли бы, но ничего с ним не сделали. Я убил двадцать четыре человека и половина из них даже не была чиновниками, а вы не поймали ни одного за этот год. И даже меня поймать не смогли. Разговор — скучный, эмоции — завораживающие. Он бы давно все прекратил, но чужой страх больше не щекотал нервы, а желание провести ровную линию от уха до уха будто пропало, больше не будоражило, не заставляло кровь бурлить, а голову — болеть от того, насколько яркими были те эмоции предвкушения и радости. Это напоминало ему об октябре. Октябрь был одновременно любимым и ненавистным месяцем во всей его недолгой жизни.

***

Ёнджун должен чувствовать себя разбитым, подавленным, ненавидеть всех вокруг и того, кто оставил его отца лежать безжизненным, лишенным души телом с перерезанным горлом в комнате старого мотеля, но не чувствует ничего. Дождь, как предшественник всеобщего настроения, бьет крупными каплями по черному зонту, когда красное дерево гроба опускают в вырытую глубокую яму и закапывают, не дав им даже попрощаться. Он и не хочет. Его побелевшее тело на металлическом столе в морге все еще застыло в голове самой омерзительной картинкой, и он бы с радостью отмотал время назад, чтобы не открывать ту газету и дальше жить в неведении. Признание в изнасиловании Кая. Признание в насилии над Бомгю. Скрытые желанием обучить подростков финансовому делу — делу всей его жизни, — мотивы. Он не знал, как смотреть в глаза Бомгю, как смотреть на себя в зеркало, как перестать ненавидеть себя за то, что ничего не видел и не знал. Он должен был что-то заметить — так ведь? Он должен, как сын заботливого и справедливого отца, страдать по его смерти и скорбеть, скучать по нему, но вместо этого злится, что кто-то не сделал это раньше. Ему отвратно, хочется помыться и соскрести с себя верхний слой кожи: жить с ним под одной крышей, почти боготворить, видеть в нем свой идеал и не знать, что этот человек — самый близкий на свете, — делал за его спиной. Бомгю жмется к его руке по правую сторону и стоит, опустив голову. Они не разговаривали с тех пор, как в газетах появился новый заголовок, и впервые за два дня увиделись только сейчас. Бомгю просто молча обнял его и тихо заплакал, и Ёнджун понял — он действительно был слеп. Если бы он только знал. Возможно, смог бы сделать что-то, оградить от этого Бомгю, спасти Кая — где он сейчас? Почему он пропал, сбежал ли или спрятался, живой ли он, или давно нет? По своей ли инициативе, или из-за его же отца? Почему, что с ним произошло? Неудивительно, что на похороны почти никто не пришел. Тут только он, Бомгю, и его мама — она не могла не прийти. Она ненавидела мужа так же сильно, как Ёнджун, и не старалась привить ему скорбь, и и он был ей за это бесконечно благодарен. Но ей было больно, так же больно, как ему, и он старался поддержать ее, как мог, только самому было настолько тяжело, что не находилось никаких слов, кроме: — Он оказался ублюдком, — выплюнутых в порыве злости в морге, когда они стояли напротив уставшего патологоанатома, и: — Он не заслуживает твоих слез, мам. Если бы он только знал. — Я знаю, что сейчас не самое подходящее время, — Бомгю дергает его за руку и Ёнджун будто просыпается ото сна. Он и не заметил, как все мысли выветрились из тяжелой головы. Он мог лишь смотреть на то, как прибивают лопатой влажную землю, а плотный туман обвивает их ноги и не рассеивается даже ледяным ветром, огибающим вечнозеленые темные ели вокруг кладбища. Отца похоронили в самом его конце, далеко от их семейных мест. — Что? — переспрашивает он. Бомгю всхлипывает. — Я хочу тебе кое-что показать, — говорит он. Тянет Ёнджуна за собой, не дождавшись, когда гроб полностью скрылся под толстым слоем мокрой земли, и помогает усесться в машину на заднее сидение. Говорит водителю ехать в направлении, где Ёнджун раньше не был, и он чувствует себя безвольной безэмоциональной куклой, которой чужды эмоции. Он позволяет увезти себя в неизвестном направлении, позволяет вывести себя из машины и отвести через три квартала в неизвестном направлении и, должно быть, таким своим поведением пугает и без того разбитого Бомгю. Он ведь должен его поддержать. Теперь, после того, что он узнал. Вокруг тихо, из-за скопившихся на небе туч сумрачно и немного пугающе, и Бомгю ведет его к темному переулку между заброшенной фабрикой с потемневшим кирпичом и старым покосившимся домом. — Куда мы? — ему не интересно, на самом деле. Может, совсем немного, но по большей части — плевать. — Сейчас увидишь. Бомгю отворяет крупный амбарный замок, с громким звоном упавший вместе с цепью на разбитую асфальтированную дорожку, и с трудом открывает деревянную дверь. Внутри еще темнее, чем снаружи. Окна двухэтажной фабрики из стеклоблоков наполовину затянуты мутной пленкой, тут и там — металлический мусор, и лишь из-под хлипкой подвальной двери внизу лестницы горит слабый свет. За дверью — лабиринт коридоров из поломанных кирпичных стен, и в самом конце под такой же как на окнах мутной пленкой очертания керосиновой лампы. — Бомгю, это ты? — знакомый голос режет по ушам. Тело пробивает мурашками. Руки дрожат, когда он смотрит на слабую смущенную улыбку на лице Бомгю и медленно, боясь того, что там увидит, оттягивает пленку в сторону. На широком матрасе с приставкой в руке, обложенный игрушками и книгами, на него смотрит удивленный Кай, с лица которого медленно сползает широкая улыбка. — Сюрприз.