заголовок

Пять месяцев назад.

Еще две недели назад он и подумать не мог, что очередная переписка с ходячим послужным списком преступлений покажется ему такой скучной. Обычно Ю в каждом человеке видел что-то интересное — их суждения, их попытки оправдать себя и свои действия, их работу и то, как они в работе обманывали людей и сколачивали целые состояния на должностях, работая на которых честный человек жил бы в среднем достатке. В этот раз все было проще некуда. Просто мямля — самая настоящая, — сидящая перед ним, и его отвратный вид, напоминающий ему одного из соседских мальчишек, чья мама считала, что важнее знаний ничего нет. Она одевала его в рубашки и галстуки, чтобы сын приучался к дисциплине, даже на прогулки. В его руках всегда была книга, на носу — очки в толстой оправе. На голубой рубашке зимой и летом неизменно выделялись крупные круги пота, а от лишнего веса он всегда пыхтел. — И как только смелости хватило вообще прийти? У мужчины — у Мямли, — покраснело лицо и вспотели подмышки. Он сидел на старом диване рядом с порванной пружиной тканью, сложив ладони на коленях, и нервно сжимал ткань брюк. Он тяжело дышал, шмыгал и всем своим видом будто кричал: «Я — ботан, в моей сумке три тома манги в жанре «сетакон» и я хочу тебя поиметь, но не знаю, с чего начать». — Помоешься? — он не морщился и не кривился через силу. Мог бы признать себя действительно хорошим актером сразу после этой «встречи», если бы хватило смелости кому-нибудь похвастаться. От того, с какой волей он сдерживался от смеха и слишком очевидного презрения, Ю чувствовал гордость. Это был первый раз, когда ему не хотелось даже подходить к человеку. — З-зачем? — он плохо видел чужое лицо из-за полумрака разваленной комнаты и толстых стекол очков, но был уверен, что кожа на его щеках горит столь же ярко, как «стоп» на светофоре. — Ты грязный, — ответил он. Сидеть на полу становилось холодно — наступал ноябрь и неотапливаемые заброшенные дома трущоб теперь казались ему не самым подходящим местом, но все еще единственным, где можно было не попасться. Мямля кивнул и оттянул пухлым пальцем галстук, но так и не поднялся с места. Ю закатил глаза — скрывать эмоции становилось сложно. — Ты меня боишься что ли? — попробовал он и не сильно удивился, когда оказался прав. Мужчина ему снова кивнул, и даже в кивке он увидел эти присущие ему запинки. Как если бы он невербально заикался. — Ты такой к-к-красивый, — едва выговаривая слова, промямлил тот, — И с-с-смелый. Дерзкий. Ю передернуло и он скривился. Мерзкий мямля оказался самой ужасной партией, даже женщина любительница доминировать теперь казалась ему цветочками. В секунды заикания мямля жмурился и опускал голову, пытаясь сказать хоть что-то путное, но даже если бы он не заикался, Ю уверен, он был бы все таким же отвратительным. — Дерзкий? — переспросил он, неуверенный, что в их ситуации вообще возможно о таком говорить, — Чего это я дерзкий? — Т-тебе семнадцать, а ты так разг-говариваешь, — ответил тот. Ю все ждал, когда у мямли откроется второе дыхание и он заговорит как нормальный человек, но пока что чуда не происходило. Даже в полумраке он видел эти отвратные темные круги на рубашке и в двух метрах от него чувствовал горький запах пота и кислый — духов. И его лысеющую голову, и покрытые румянцем и темными пигментными пятнами от когда-то расковырянных прыщей щеки. В целом он понимал, почему Мямля так перед ним мнется, и его это смешило больше, чем льстило. Он знал, что красив. Наверное, он даже больше, чем красив. Он высокий и худой, фигура — острая, мальчишечья, без некрасивых женских изгибов. Он хорошо одевается, не пользуется парфюмом из-за природного приятного запаха, ухаживает за кожей, подпиливает ногти и никогда не пахнет потом. Человек напротив полностью ему противоположен, и Ю больше удивился бы, веди он себя уверенно и доминантно при внешности старой изодранной куклы-вуду из серой ткани и с пряжей вместо волос. — Если помоешься, разрешу сделать со мной все, что захочешь, — улыбнулся Ю, хотя заранее знал, что не позволит даже коснуться себя, — Ты же много чего хочешь со мной сделать? Мямля кивнул и снова сжал во вспотевших ладонях ткань брюк. Между его ног слишком очевидно виднелась выпуклость. — Не стесняйся, скажи, — он оперся на руку за спиной и протянул длинные ноги вперед. Кожа в шортах покрывалась мурашками, но впечатление, которое он производил на мужчину, превышало все ожидания. Чужое молчание, то, как дернулся кадык, когда он сглотнул вязкую слюну, и покрытый испариной лоб говорили за него. Ю отодвинул одну ногу в сторону и свободной рукой приподнял ткань шорт, натянул ее выше к сгибу и улыбнулся. Вложил в улыбку столько невинности, сколько смог. Мямля сдавил штанины до побелевших костяшек. — Хочешь, чтобы я их снял? Мужчина кивнул. Ю снова улыбнулся. Он расстегнул молнию и оттянул пояс вниз, обнажая острую тазовую кость. Его сильно веселило чужое выражение лица, его язык тела. То, как он сдерживал себя, как наслаждался развернувшимся перед ним небольшим представлением и как пытался не сорваться и не накинуться, приносило искреннее удовлетворение. Раньше он никогда не замечал за собой таких садистских наклонностей. Его считали простофилей и дурачком в большинстве своем. Наверное, люди из той, другой жизни сильно удивились бы, увидев его таким. — Я не дам тебе коснуться меня, — он встал на колени и рукой приподнял свою рубашку, оголяя плоский живот. Знал, какое производил впечатление этими движениями, и мямля только подкреплял его знания своим искаженным в странной эмоции лицом. Совершенно уродливым, от которого Ю воротило. Забавно, но ему не хотелось ничего делать этому скорченному придурку. Способный оставаться наблюдателем, он не смел даже тянуться к нему без разрешения. Он не способен на насилие, только хранит в сумке извращенскую мангу и возбуждается на видеоролики. Теперь, когда перед ним семнадцатилетний подросток, намеренно оголившийся только для него, он даже не шевелится. Смотрит, замерев на месте, и наверняка пытается не запачкать свои штаны раньше времени. Он кажется Ю даже милым. — Ничего не сделаешь? — он дразнится. Полностью расстегивает рубашку, откидывает полы в сторону. Белоснежная ткань сползает с плечей и повисает на согнутых локтях. — Ты запретил прик-касаться, — не то возражает, не то жалуется Мямля. Смешной до ужасного. — И ты даже не попробуешь? Ю встает, рубашка окончательно спадает на пол. Интересно, думает он, дойдут ли они до белья сегодня? Он идет вперед, даже не стараясь придать походке изящества или сексуальности. Больше ковыляет, но даже от этого у Мямли поджимаются губы. Он смотрит снизу вверх на приблизившегося почти вплотную подростка, руками сжимает колени. Ю начинает думать, что он привязал себя к собственным ногам, иначе почему не может оторвать от них ладони? И лишь смеется на придуманную в голове шутку, когда замечает, насколько сильно на чужом лице проступил пот. Он старается не отрывать от мужчины глаз, чтобы вовремя заметить, если тот решит его схватить, и на ощупь расстегивает замок его рюкзака. Ожидаемо он нащупывает мангу с полураздетым ребенком на обложке, какие-то неинтересные помятые бумажки, целый набор одинаковых черных ручек и кучу мусора — фантики, упаковки от чипсов, пустую бутылку Колы, ленту презервативов. Ему смешно, потому что он не уверен, умеет ли Мямля вообще пользоваться ими. — В переписке ты был интереснее. Чего молчишь? Ему начинает серьезно надоедать вся ситуация. Ему скучно, потому что Мямля все молчит и ни слова не произносит. Его тяжелое дыхание — единственное, что нарушает тишину комнаты, и от него Ю воротит. Лучше бы накинулся и попытался взять силой — был бы повод без зазрения совести перерезать ему глотку и еще раз насладиться этим странным удовольствием, но не так. Не тогда, когда он начинает сомневаться, есть ли у него вообще повод убивать этого человека. Он начинает вести отсчет. Скажет что-то насчет «три», и он отступит и даст ему уйти. Нет — он потеряет терпение и интерес. «Один» — и он всматривается в нервно бегающие в стороны глаза, взглядом цепляющие бледную татуированную грудь; «Два» — и, вроде, тянет руку вперед, но одергивает себя и снова сжимает в ладони ткань; «Три» — и все так же бездействует и молчит. Ю кажется, что ему не стоит даже торопиться. Он достает из своей сумки нож, не пытаясь спрятать его, и возвращается к Мямле. Тот, как истукан, испуганно смотрит на поблескивающий металл. Не двигается и молчит. — Эй, ты умрешь сейчас, вообще плевать? Он чувствует прилив злости и даже не удивляется. Кто бы не разозлился? Почему этот дурак не шевелится, молчит, будто давно уже не здесь, но так испуганно отслеживает движение ножа, хотя даже не дергается, когда лезвие встает поперек горла? Почему он все еще держит голову поднятой вверх и не пытается отстраниться, если все происходящее совсем не походит на игру? — Скажешь чего-нибудь напоследок? — в последний раз пробует Ю и Мямля реагирует. «Наконец-то», думает он, но получает лишь отрицательный кивок. Он медленно давит ножом на кожу и не торопясь проводит лезвием от уха до уха. Раз уж этот человек так желал умереть, Ю решает не лишать себя хоть остатка удовольствия, когда наблюдает, как от боли и невозможности вдохнуть Мямля бьется в предсмертных конвульсиях и хватается за открытую рану, из которой ручьем течет кровь. Выбираясь из трущоб через заброшенные покосившееся дома, Ю идет в сторону старой фабрики и может лишь порадоваться тому, что не решил снова нарушить привычный уклад и не повел его в мотель. Вынести такую тушу было бы проблемно.

***

Бомгю хватает трех с половиной часов, чтобы полностью прийти в себя. Сидя на полу в углу темной комнаты, он не находит сил, чтобы встать. Из окна задувает холодный зимний ветер. Он разворошил все распечатки со стола по комнате, несколько упало рядом с Бомгю — сплошные перечеркнутые красной пастой цифры, исправленные тут и там. Он незаинтересованно всматривается в них, но они уже не кажутся ему такими важными. После приступа расцарапанная на шее кожа начинает жечь от соленого пота. Он не мылся уже пять дней и столько же не выходил из своей комнаты дальше ванной. Столько же не ел ничего, кроме воды. Столько же не читал, не играл, ни с кем не виделся. Дважды в день в комнату заходил отец поинтересоваться его состоянием, мама перестала пытаться после третьего дня. У нее один его вид вызывал злость и постоянные крики. От скандалов устали они оба. Ёнджун звонил на домашний каждый день. Отец рассказывал ему, что его друг, — и так смешно это звучало, но у Бомгю не хватало сил даже на улыбку, — очень за него переживал и порывался прийти несколько раз. Ему запретили, но ситуацию объяснять не стали, и Бомгю уже представлял, как трудно ему будет все рассказать. Все началось с апатии, — как и в любые разы до этого. Поначалу с ней было просто справляться. Он компенсировал пустоту внутри и собственное безразличие ко всему, удушающее чувство одиночества прикосновениями. Ёнджун всегда был рядом. Они виделись каждый день, и его поддержка — невербальная, — действовала лучше любых нейролептиков и антидепрессантов, назначенных врачами. Тогда идея отказаться от лекарств не казалась ему такой страшной, как сейчас — не было ни голосов, ни теней, ни постоянной паранойи и ощущения слежки, не было навязчивых мыслей и идей, на воплощение которых он тратил недели и месяцы, пока не начал лечение. Он был почти счастлив. Ему нравилось чувствовать. Эйфория, вызванная чужим присутствием рядом, окрыляла его. Он был полон сил, потому что не приходилось принимать седативные, и энергии. Он был полон этого чувства влюбленности, которое не ощущал, кажется, целую вечность. Бомгю все еще помнил, как было раньше. Он тогда только осознал, что такое любить. Готовность отдать всего себя и все свое соседствовала с желанием постоянно быть рядом, он ощущал тяжелую тоску, когда Ёнджуна долго не было рядом, и даже их ссоры и редкие драки приносили ему удовлетворение. Он думал о Ёнджуне постоянно. Эти чувства преследовали его, кажется, всю сознательную жизнь. Сначала они проявлялись в привязанности, потом — в любви, и теперь, когда болезнь изредка позволяла ему испытывать что-то настоящее помимо ощущения полного разрушения, в желании. Кто бы мог подумать, что однажды его чувства станут взаимными. Ёнджун в своих чувствах был запутан — Бомгю видел это невооруженным взглядом. Это читалось в его неуверенных движениях, в том, как он сомневался в своих решениях: взять за руку, обнять, просто прижаться плечом к плечу; и Бомгю не мог его винить. Будто Ёнджун только учился любить, и Бомгю нравилось, что он стал именно тем человеком, ради которого он оказался готов пойти на такое. С Ёнджуном, даже не любящим его так сильно и так крепко, было хорошо. Сейчас, когда он остался наедине с собой и голосами — тысячами или всего лишь с одним, — он думает, что лучше вообще не чувствовать. Продолжать принимать седативные, антидепрессанты и нейролептики, но хотя бы жить, как раньше — веселиться, хоть на крупинку наслаждаться компанией Субина, с которым, кажется, у них снова наладились отношения, и с Тэхёном, который в дни их встреч к нему почти прилипал. С Ёнджуном, с которым ему так нравится даже касаться плечами, но когда они берутся за руки, даже сквозь пелену приевшегося безразличия пробивается легкий трепет. Контейнер с таблетками лежит на столе, и до него только дотянуться, но он упорно не встает из своего укрытия. Ему хочется позвонить Ёнджуну, хочется вспомнить — каково это, когда он рядом, а Бомгю в трезвом уме. Он тянется к телефону под кроватью, всматривается в синеватый тусклый экран и с усердием жмет на заученные клавиши. Девять нажатий, и палец застревает над кнопкой вызова. Он оглядывается по сторонам и будто трезвеет. Документы с перечеркнутыми красным цифрами все еще взмывают в воздух от сильных порывов ветра. Он вдруг чувствует, как внутри холодно, и ежится: как раньше не замечал? Бомгю почти срывается с места, собирает все листы в одну кучу и комкает, но прямо перед мусорным ведром тормозит. Дотошная мать, как только он выйдет из комнаты, сразу все найдет, когда в очередной раз будет рыскать по комнате, чтобы найти что-то, за что можно посадить его под домашний арест. Засовывая документы под матрас, он лишь надеется, что никто и никогда их не найдет. Бомгю закрывает окно, находит в шкафу теплую толстовку и все не может оторвать палец от зеленой клавиши. Хочется позвонить, попросить прийти или просто встретиться даже на улице, хоть и наступил холодный октябрь. Среди ночи все уже закрыто, и им пришлось бы гулять по пустым скверам и прятаться от людей и полиции, но он готов был даже на это. Нестерпимо хотелось с ним увидеться, пока таблетка не оказалась в организме. Пока на смену живым эмоциям не пришла уже привычная пустота. Но хочет ли Ёнджун видеть его таким? «Нет», говорит он себе, «перестань думать». А голос изнутри вторит: «не думай, покажи ему себя настоящего». С пустыми стеклянными глазами, опухшими от прошедшей истерики, с исхудавшим телом от полного отсутствия питания, и с серой шелушащейся кожей. С обгрызанными ногтями, в грязной домашней одежде, с запахом пота и грязи на теле, с запутанными волосами, склеенными прядями свисающими с лица. «Покажи, ему понравится», и в этом голосе столько яда, что Бомгю начинает ему верить. Но врач всегда говорил голоса не слушать: «Они всегда будут пытаться тебя запутать, вывести из себя и запугать». Он советовал с ними спорить, но ему не хватало сил даже на это. Увесистый телефон в дрожащей слабеющей руке казался ему пятикилограммовым, а собственная голова — тяжелой, как если бы в нее положили мешок кирпичей. Он не решался позвонить, но не мог просто стереть заученные цифры, и резко, пока не успел передумать, нажал на «вызов». Под протяжные гудки он думал только о том, что ему еще никогда не было так страшно кому-то звонить. — Бомгю? — голос в динамике звучал настолько взволнованным и громким, что Бомгю невольно отодвинул телефон от уха, — Бомгю, Боже, где ты? — Дома, — он мямлил. Он ненавидел себя, когда мямлил. — Боже, наконец-то я тебя услышал. В этих словах — облегчение и искренняя радость, и Бомгю оседает на пол. Ёнджун действительно переживал. — Хочешь приехать ко мне? — тихо, боясь собственного вопроса, спрашивает он. До сих пор не готовый к их встрече, но полный решимости. Он добавляет: — Пожалуйста, — отчего-то уверенный в том, что без этого Ёнджун ни за что не согласится. — Я приеду, подождешь двадцать минут, да? Я уже одеваюсь. Бомгю кивает и сбрасывает, совершенно не позаботившись о том, что Ёнджун его не видел. От бессилия он оседает на пол и не падает лишь из-за того, что держится свободной рукой за край стола. В другой — все еще прижатый к уху телефон с большим пальцем на кнопке сброса, и так нестерпимо хочется набрать его снова и слушать его голос, пока он не постучит в его двери, пока Бомгю двери не откроет, совершенно не опасаясь гнева спящей уже несколько часов матери или обеспокоенных вопросов отца, и скинуть только тогда, когда Ёнджун вслух произнесет перед ним хотя бы «Привет» своим полушепотом. Пока Бомгю не увидит то слышимое беспокойство в его глазах, чтобы убедиться в том, что произошедший секундами ранее разговор ему не почудился. Он готов был слушать даже чужое дыхание и звук заведенного двигателя такси, только чтобы знать, что Ёнджун действительно едет к нему. Бомгю от отчаяния хочет лезть на стену, но сил хватает только поднять себя на ноги и остановиться посреди комнаты. Он думает: «Что дальше?», совершенно не понимая, что должен сделать. Творящийся вокруг хаос в обычно прибранной комнате навевает на мысль прибраться перед приходом Ёнджуна, но тело не двигается. Он ощущает тяжелый груз на плечах, будто на веревки подвешенные гантели. Они тянут его к земле, и теперь нет сил даже сделать шаг вперед. Он всегда легко выпадал из реальности, и сейчас, уставившись пустым взором в стену, не сразу услышал громкую трель звонка. Телефон, все еще оставшийся в руке, громко оповещал о вызове, и Бомгю с каким-то немым удовольствием заметил, что мать, наверняка, проснулась. Он намеренно долго тянул трубку к уху, отчего-то желая, чтобы она звенела дольше, и в последнюю секунду нажал на зеленую клавишу. В непонятном и ненужном ступоре застывший посреди комнаты на все двадцать минут, что Ёнджун провел в дороге. Без мыслей и усталости. Даже расцарапанная кожа ног и плечей больше не болела. — Открывай, — голос Ёнджуна — запыхавшийся, тихий, — вырвал из ступора. Радость, нежность, приятная взбудораженность перекрыли прошедшую истерику окончательно. Он бежал к входной двери мимо лестницы на второй этаж, не обращая на включенный в родительской спальне свет, и открыл дверь так быстро, как смог. Непослушные пальцы запутались в дверном замке, и хаос в голове все сгущался, пока перед глазами не оказался Ёнджун. Взволнованный, совершенно уставший, запыхавшийся Ёнджун, который обнял его сразу же, как только открылась дверь его дома. — Что произошло? — его касания — руки на щеках, нос, прислоненный к собственному, — дыхание в губы, то, как он дрожит не то от холода, не то от натянутых струнами нервов. — Я тебя люблю, — находится Бомгю. Он вдруг осознает, что единственное, что он так сильно хотел Ёнджуну сказать — дать признание, чтобы не было больше их неопределенных отношений. Ёнджун в ответ судорожно кивает. Он правда переживает — Бомгю вместо привычной вины чувствует как щемит от восторга сердце. — Я тоже тебя люблю, Бомгю, хороший, я тоже, — его шепот тихий, а дыхание теплое. Бомгю так хочется его поцеловать. Трепет, что он испытывает, пугает его. От непривычного чувства внизу живота сводит мышцы. Он хватается за чужую шею и кажется, будто иначе он утонет. С открытой двери в прихожую задувает холодный ветер, кожа покрывается мурашками. Бомгю думает, что это не от пронизывающего тело мороза. — Пошли к тебе в комнату? — Ёнджун отстраняется и берет его под локоть: Бомгю следует за ним, как ребенок, ведомый взрослым. Ему трудно прийти в себя, и голова — пустая, — не соображает. Комната успела нагреться с тех пор, как он закрыл окно, но кожу леденят холодные пальцы Ёнджуна, пробравшиеся под домашнюю футболку. Он проводит раскрытыми ладонями по его талии вверх и за спину, прижимает к себе и будто дразнит: лбом прижимается ко лбу, губами а легких прикосновениях кружит по щекам и носу, вдыхает его запах. Бомгю знает, что пахнет он просто отвратительно, но то, с каким упоением Ёнджун его обнимает и тянется к нему, сносит крышу. — Мне надо помыться, — он не говорит — мямлит, не способный на ровную и собранную речь. Ёнджун ему кивает. — Пошли вместе. Расскажешь мне, что произошло? Он хочет знать о причинах недельного игнорирования, о бардаке в обычно чистой комнате и о его беспорядочном виде, но мозг Бомгю не хочет складывать слова воедино. Не хочется объясняться, но он впервые хочет поделиться всем творящимся изнутри хаосом с человеком, которому действительно интересно это знать. От горячей воды в наполненной Ёнджуном ванне царапины начинают жечь, кожа болит так сильно, что он все пытается ее почесать, чтобы как-то унять боль, но Ёнджун отстраняет его руки и переключает кран на холодный поток. В его глазах — ужас от увиденного, но он почему-то не спрашивает. Будто видит, как тяжело Бомгю делиться этим, и ждёт, когда он расскажет сам. Касания его намыленных рук сопровождаются мелкими мурашками. Натянутые струнами нервы вот-вот лопнут, если он не сделает хоть что-то, но от ласки и нежности, исходящей от чужих касаний и взгляда, все еще напуганного, он плавится. — Я звонил, — говорит Ёнджун. Бомгю может лишь рассматривать серые швы между белыми квадратиками плитки, лишь бы не потерять голову окончательно. Будто от одного только взгляда на человека рядом он сойдет с ума, — Ты расскажешь мне? Бомгю, ты мне очень дорог. В чужом голосе — слезы, и Бомгю чувствует себя как никогда виноватым. Но он все не шевелится. Боится, что даже от его дрожи этот момент разобьется подобно пробитому пулей стеклу. — Почему ты так хочешь знать? — первое, что приходит ему в голову, и единственное, что ему нужно знать. Ответ, необходимый как воздух, чтобы не задохнуться. — Потому что ты — родной мне человек. Одна фраза и одно признание, то, что он так хотел услышать. Постоянная тяга к похвале перерастает в тягу к таким проявлениям любви и заботы, и слышать это хочется почему-то только от Ёнджуна. Когда он успел стать ему так дорог? — А если ты узнаешь и уйдешь? Страх, осязаемый и густой, заполняет все тело. Его не смывают даже нежные руки, очищающие с его спины и плеч пот и грязь, и он больше не хочет в нем тонуть. — Тогда ты будешь винить в этом меня, потому что твоей вины не будет. Бомгю не знает почему эти слова заставили его улыбнуться. Ёнджун всегда был таким: прямолинейным и честным, и никогда никого ни в чем не обвинял. Он считал, что люди не заслуживают порицания за то, в чем они не были виноваты, а Бомгю об этом совершенно забыл. О том, каким действительно хорошим человеком Ёнджун является. Наверное, если бы он хотел сбежать, он бы не мыл его сейчас — грязного и до ужаса вонючего, с костями, натягивающими кожу от недельного голода, и с волосами, от которых руки становятся жирными. И не прибежал бы к нему по первому звонку, правда ведь? Плакать и улыбаться одновременно становится уже привычным. Он вспоминает, как переживал истерику со слезами и смехом совсем недавно, и его передергивает. В такие моменты он жалеет, что решил отказаться от лекарств, но сегодняшние события будто показывают обратную сторону, когда от отсутствия терапии ты искренне наслаждаешься жизнью, а не ненавидишь себя сильнее прежнего. — Я перестал принимать лекарства, — признается он. Для себя решает, что отступать некуда — они вдвоем в маленькой, заполненной паром комнатке, и полностью обнаженный телом Бомгю хочет обнажиться и душой. Только перед Ёнджуном. — Почему? Бомгю против воли улыбается. От легких прикосновений, от того, что Ёнджун все еще здесь и так нежно и заботливо ему помогает, он чувствует себя донельзя счастливым. — С ними я как будто робот, — он удивляется, как легко находятся слова и объяснение всему. Даже наедине с собой он не до конца понимал мотивации своих поступков, а сейчас, в этой немного неловкой, пугающей, но теплой обстановке, голова становится легче, — За время без лекарств я столько пережил… От воспоминаний его передергивает, и он жмурится. Ёнджун намыливает его волосы, мягкими касаниями массирует кожу головы, внимательно слушает и не перебивает. Его обычно язвительное состояние будто отключается, и Бомгю с ним таким — тихим и внимательным, — становится непривычно комфортно. — Представляешь, за один вечер я успел… — он мнется на полуслове, решая, стоит ли об этом говорить. Будто то, что он скажет, станет для человека рядом последней каплей. Но он едва решился и отступать в последний момент было бы самой настоящей ошибкой, — За вечер возбудился, испугался, разозлился и повеселился. Часа за два. Он улыбается против воли, хотя воспоминания больше пугают. — Когда я с лекарствами, мне кажется, что все вокруг живые, а я — картонный, — эта метафора кажется ему самой подходящей, даже если Ёнджун ее не поймет. Но Ёнджун понимает и, водой из кувшина смывая с его головы пену, едва различимо хмыкает. — Я понял, — отзывается он и замолкает. Когда у Бомгю появляется возможность открыть глаза, он жмурится сильнее. Его молчание — неизвестное и пугающее, тут же заставляет его пожалеть о своих словах. Кажется, будто момент разрушается одной-единственной фразой, смело сказанной им, и он против воли сжимается. Не привыкший чувствовать себя настолько уязвленным, он хочет выскочить из остывающей воды и снова скрыться в своей комнате, остаться там еще на неделю, выкинуть все мысли из головы и снова и снова начать переживать непривычную и странную смену эмоций. И слушать голоса в голове, ошибочно принимаемые им за дружелюбные. Психотерапевт говорил, что голоса — его враги, и если есть возможность их заткнуть, он обязан возможностью воспользоваться. Давно не слышавший их, он начинает по ним скучать. — Чего сжался? — тихий голос — серьезный, наполненный не то разочарованием, не то легким испугом, звучит в комнате громче любого крика. Только сейчас Бомгю осознает, что Ёнджун все еще касается его плеч. Он не отнял рук и не ушел. Значило ли это, что у них по-прежнему все хорошо? — Ты не ушел? — он снова улыбается. Испытывать это легкое счастье рядом с Ёнджуном оказывается до ужаса просто. — И не подумаю. Бомгю открывает глаза, смотрит на неловкую улыбку на чужих губах, во внимательные глаза и на пунцовые от духоты щеки. Разглядывать Ёнджуна легко, как любоваться мраморной статуей в музее или как наслаждаться красивой картинкой музыкального клипа по телевизору. А его касания — он хочет сравнить их с дуновением ветерка в знойный день или с теплом от батареи в мороз, как они ему нравятся. Весь Ёнджун ему нравится. Наверное, он влюблен слишком сильно. — Пойдем в комнату? Бомгю кивает и выбирается из остывшей воды. Пока он натягивает на себя чистую одежду, Ёнджун спускает воду, вытирает капли на кафельном полу и скидывает использованные полотенца в корзину для белья, а потом открывает перед ним дверь и, совершенно не беспокоясь о возможности оказаться застигнутыми врасплох, доводит его за руку до комнаты. На потолок Бомгю наклеил вырезанные из журнала звезды, из-за глянцевой бумаги бликующими от света фонаря за окном. Он помнит, как балансировал на поставленном на мягкую кровать стуле, чтобы дотянуться, и как кружилась голова от того, что он долго смотрел наверх, а сейчас это воспоминание вызывает в нем улыбку. От количества испытываемых им чувств кружит голову, и осознавая, что уже завтра утром он снова примет три таблетки и будет пить их каждый день до конца жизни, он немного расстраивается. Но таблетницу на тумбочку поставил Ёнджун, не сказав ни слова, и Бомгю считал неправильным ему противиться. Он желал лучшего, и, раз уж по его мнению Бомгю снова нужно начать принимать лекарства, он к этому готов. Легкий на подъем и готовый ко всем приключениям мира, через пару недель он снова станет картонной копией себя и продолжит учиться жить так — серо, тускло и без трепета, вызванного обнимающими его руками и дыханием в шею. Он смотрит на глянцевые звезды и не может оторвать взгляд, потому что мыслей так много, что он не успевает все их продумать, а повернуться к Ёнджуну значит забыть обо всем. — Останешься? — спрашивает он и сомневается в согласии, но вопреки мыслям чувствует кивок. Чужие волосы щекочут щеку, — а завтра останешься? Завтра Ёнджуну в университет, но он все равно снова кивает и вытягивает из-под шеи Бомгю свою руку. Он нависает сверху — так близко, что глаза разбегаются, — и перекрывает собой вид на журнальные звезды. В его глазах неприкрытое восхищение, от его взгляда Бомгю может только плавиться и теряться в словах, н умеющих формироваться в полноценную фразу. — Хочешь, завтра съездим куда-нибудь? Бомгю остается кивнуть. Он хочет, потому что от четырех стен уже болит голова. И потому что с Ёнджуном, который одним своим присутствием помогает ему забыть обо всех проблемах. Так было всегда: в детстве, когда они только познакомились и все время ссорились и почти ненавидели друг друга; когда стали немного взрослее и стали охотнее проводить вместе время, но все еще продолжали ссориться, хоть и не так серьезно, как раньше. Еще чуть позже, когда Ёнджун стал гораздо взрослее, а Бомгю все еще остался ребенком и не переставал его дразнить, отчего старший в эти моменты раззадоривался и потакал его почти глупым развлечением. Когда они оба стали подростками и Бомгю осознал свою влюбленность — такую сильную, что от нее жгло изнутри. Ёнджун не смотрел на него, как на возлюбленного, но его отношение — иногда импульсивное, часто недовольное, редко такое поддерживающее и осторожное, — помогало ему держаться на плаву хотя бы в моменты, когда они были рядом. Когда его отец стал проявлять к нему и Каю нездоровый интерес. Когда стал насильником. Когда заставил их общего друга страдать. Когда Кай пообещал его убить. Когда Кай пропал и нашелся спустя две недели в подвале заброшенной фабрики, где устроил себе ночлег и куда Бомгю наведывался так часто, как мог, чтобы принести ему еды и составить компанию. Когда на небольшой холодной комнатке появился замок, внутри — обогреватель, старый телевизор с плеером, чтобы можно было смотреть кассеты и диски, маленький холодильник, полноценная кровать вместо старого матраса. Когда Кай вручил ему ключик от дверного замка, который они поставили вместе. Когда Бомгю стучался три раза — два быстро и один через три секунды, — чтобы Кай ему открыл и пропустил в свое теплое, уютное, но такое одинокое жилище.