Оловянный солдатик.

— У него есть пистолет, если твои люди даже попробуют зайти в номер это плохо кончится. Моя легенда в порядке, фройляйн Гезыхен и её служанка тоже, а вот ты, Максик? — Кёниг, зло улыбнувшись, выпил ещё одну рюмку и внимательно посмотрел в глаза Максимилиану. За годы разлуки ничего не изменилось, вывести его из себя можно было даже таким обращением. Едва сдержавшись, майор пожал плечами и прошипел: — Моя тоже в порядке, я собственно не воевать пришёл, у меня к тебе предложение от маршала Ульбрехта! — Какое же? — Трабер насторожённо нагнулся вперёд, изображая интерес. Оленберг, заметив эту театральность, разозлился ещё больше и, едва сдерживаясь, чтобы не схватить собеседника за воротник, тихо проговорил: — Ты нам приму, мы тебе карьерный рост и покой… — Предателя из меня сделать решили? — осклабился Трабер, он знал что им с братом не о чём говорить. Они воевали по разные стороны баррикад, развернувшихся внутри страны, воевали долго и со вкусом, все эти долгие девять, почти десять лет. Возможность же поиздеваться над ним была воспринята как подарок судьбы. Кёниг чувствовал как его переполняет злоба и ненависть и раз алкоголем глушить их ему помешали, значит надо переключаться на мешающего. — Ну зачем предателя? — ехидно улыбнулся майор и, аккуратно погладив ворот дорогого пиджака, злым шёпотом добавил: — Ты только представь себе: ты в звании генерала, все в генштабе уважают, паёк хороший с жильём тоже можно разобраться. Ну и в конце концов спокойная жизнь и независимость от этих уродов! Если же останешься на стороне этого старого извращенца Фрица, потеряешь всё, это я тебе гарантирую… — Как же быстро ты перешёл от предложений к угрозам, Максик, — хохотнул оберст и, схватив сводного брата за плечо, тихо прорычал: — Меня за звёзды и погоны с жратвой не купить! Да и не верю я тебе, чтобы ты — майоришка, радел о моём повышении, при том что с детства ненавидишь? Блажь! Ты скорее меня задушишь, чем будешь такое передавать! — Это не угрозы, а предупреждения! — запротестовал Оленберг, — Если ты бросишь служить этому упырю, я пересмотрю своё отношение к тебе! У нас общий враг! Сейчас ты воюешь за папашу, а мог бы со мной против… Кёниг оскорблённо сжал плечо брата до хруста и гневно прохрипел: — Я воюю за нашу родину, за империю, за императора, за Бога! А не за фельдмаршала и папашу! И я не предам ни того ни другого! Они сделали меня кем я есть, ты же со своим маршалом мне никто! — врать себе и другим. Кёниг чувствовал что это вряд ли когда-нибудь ему надоест. — Ну кому ты сказки рассказываешь? За Бога говоришь? — потирая отпущенное братом плечо, спросил майор и, пододвинув оберсту бутылку, попросил: — Ты подумай сам — они тобой пользуются, как эта прима! А предав их, ты наоборот докажешь свою верность императору и Богу! Ты же сам знаешь, Фриц наркоман, блудник, кровопийца, папаша наш это вообще чёрт рогатый, сам Веельзевул, которого купили Верлинцы — слуги антихриста, ты уверен что хочешь стоять рядом с ними на страшном суд? — сказав это, майор осёкся, глаза оберста загорелись страшными огнями жажды крови. Лицо Трабера сперва покраснело, потом побелело, рука опустилась на саблю. Его бесило когда такой безбожный выродок как Максимилиан начинал рассуждать о Боге. Оленберг, вздрогнув, замолк и сунул руку за пазуху к пистолету. Но Кёниг не обнажил клинок, долго выдохнув, он повернулся к бутылке и опустошил ещё одну стопку. Лицо его посерело, глаза потухли. Максимилиан, сжавшись, выжидающе посмотрел и тихо спросил: — Так что же? Спасёшься с нами, благородными слугами императора с северного фронта? Кёниг повернул к нему голову, в глазах вдруг сверкнуло решение. Оленберг, задрожав, обмяк под этим страшным взглядом, ответ он понял сразу. — Я знал что мы найдём общий язык… — коротко бросил майор, перед тем как исчезнуть. …Кёниг, растерев лицо снегом, облокотился на верную Ласточку. То с какой любовью ухаживал за ней Курт, можно было бы позавидовать. «Вот было бы у тебя сердце, ты бы его обожала! Хотя будь у тебя сердце, тебе было бы очень больно…» — грустно подумал оберст, напиться не удалось, после разговора с майором разведки настроение пропало окончательно. Ах какая бы это была жизнь. Генеральские золотые погоны наверное невероятно пошли бы ему. Разумеется он бы тут же повысил всех своих верных подчинённых звания на два, адъютанта сразу в майоры, делать из Нойманна оберст-лейтенанта не улыбалось, так что тоже в майора, Курта в лейтенанты и личные шофёры, довольствие подобающие. Клауса в капитаны связи, а лучше сразу в личную свиту, как специалиста. Это же какая сила на советах, какой апломб. И бумажной волокиты меньше. А что семья? Пайка больше и выходные чаще, можно вообще запить и в штабе не появляться, как это делал генерал-квартирмейстер Харальд. О это была бы совсем другая жизнь. Хотя чего мечтать? Трабер прыснул. Он остался верен фельдмаршалу и послал майора к чёртовой матери. Верить ему и мало знакомому маршалу вряд ли стоило. Да, Фриц был старым уродом, которого Кёниг видел в различных состояниях, от пьяной истерики, до кокаинового срыва, но он был свой урод. Урод который вытащил его из ада войны своими кривыми морщинистыми руками. Предать его? Верх неблагодарности. «Ты друг конченный идиот!» — сам к себе обращался Кёниг, глядя на то как город медленно погружается во мглу. Засыпает как здоровый организм, безопасный и защищённый. «Идиот, зато идиот верный, верный словно собака!» — сам себе отвечал оберст и, вспоминая о желании к Фельдмаршалу, душа его наполнялась теплом. «Ну старый урод, ты мне отплатишь за верность!» — Трабер тихонько засмеялся и посмотрел на часы, с минуты на минуты. Прима шла, повесив голову, боясь даже взглянуть на оберста. Тот молча проследил, чтобы все они сели в машину опустился на переднее сидение и скомандовал трогать в сторону границы. Так наверное и должны заканчиваться все пошлые авантюры — в полной тишине. Кёниг больше не пытался заснуть или осмыслить произошедшее, нет, он просто тихонько мечтал что в воскресенье он уже будет дома, а потом в родном сто тринадцатом кабинете, где тихо и мирно продолжит свою службу. Угрозы Ульбрехта не пугали ни разу, что он мог сделать такого, что ещё не сделал родной отец и братья? Вот именно. Ни-че-го. Траберу хотелось поскорее прикоснуться к покрытой кожей столешнице, вновь посмотреть в глаз адъютанту, почувствовать запах эрзац-табака, смешанный с ароматом канифоли и припоя. Эльза, Клаус, Адлер, Ллойд, Курт. Всех их, вернувшись, он хотел увидеть и обнять, четвёртого нужно было после завершения миссии поймать на вокзале и вернуть в столицу. Это было гарантией того что путь обратно пронесётся незаметно, Десятка умел устраивать разговоры так, что за ними сослуживцы забывали о времени, голоде и холоде. «И всё-таки надо было ему руку отчекрыжить! Максику бы инвалидность пошла, ну и пенсия сразу, куда без этого», — Трабер ничего не мог сделать с проснувшейся жаждой крови, надо было обождать, это чувство уходило само, главным было не обращать на него внимания. Забыть о брате, о чёртовом маршале и о приме заодно. Сказка теперь отзывалась в голове лишь фоном, болезненным бредом сумасшедшего. Жалкий запутавшийся офицер не может быть стойким оловянным солдатиком, а жалкая запутавшаяся танцовщица - прекрасной бумажной балериной. И тут вопрос кто больше запутался. Кёниг пришёл к самому простому выводу — он. Винить несчастную деву в содеянном, при том что она просто действовала как научили, как научили какие-то ублюдки из высшего общества, за которых Кёниг девять лет воевал… надо было просто простить, простить, отпустить и забыть как страшный сон. — Добро пожаловать в Эделтихаусрайх! Слава императору Касперу и императору Ойгену! — служащий таможни, широко улыбнувшись, пропустил машину. Трабер ухмыльнулся. За годы техника продвинулась до небывалых высот. Они простояли на границе всего час. Сработало природное обаяние примы и несколько крупных купюр. Да и вообще если задуматься какой резон был Верлинцам обыскивать машину офицера генерального штаба Штрайткрафте? Вот именно, тем более судя по участливым лицам кто-то из людей фельдмаршала уже поработал на этом участке, предупредив кого следует. — Заберите, — Кёниг вытащил из кармана пачку купюр и протянул её приме. Она, часто задрожав всем телом, взяла деньги. Им было незачем долго прощаться, машина с верными друзьями фельдмаршала стояла всего в метре, туда уже погрузили багаж и служанку, у открытой двери стоял симпатичный юноша в форме майора Райхсвера Верлины. «Аполлон!» — тоскливо усмехнулся про себя оберст. — Простите меня… — тихо прошептала Хельга и подняла на Кёнига свои заплаканные полные раскаяния глаза. Трабер, сжав зубы, поднял взгляд на звёзды, он не хотел этой сентиментальной чуши. Они больше никогда не увидятся, ему не нужно её раскаяние или ещё что. Но нет. Похоже все аристократки имели привычку расковыривать нанесённые ими же раны. «Заслужил…» Трабер не знал что сказать, он только успокоил душу и вот теперь вновь поднимался шторм. Это ему было впору извинятся. Вообще за всё, но в первую очередь за утерянную иллюзию красивого мира. — Я… я… была не права… я хочу сказать вам спасибо! — слёзы струились по её щекам тонкими ручьями. Трабер опустил взгляд и, заглянув ей в глаза, вздохнул и зло беспомощно прохрипел: — Скажите спасибо Его Превосходительству и Курту! — Но вы же… — прохрипела Бенкендорф и было бросилась на шею Траберу, но он, отстранившись, сурово нахмурившись, прорычал: — Я выполнил его просьбу. Надеюсь с моей карьерой всё будет в порядке, когда Его Превосходительство узнает о том как я с вами обращался! — сказав это, оберст развернулся и залез обратно в автомобиль, он старался не смотреть в её сторону. Она видела его разным, но чёрт подери как ему не хотелось чтобы она видела его слабым. «Как любят люди, расставаясь, друг другу больно делать сильно», — Трабер не мог вспомнить какой графоман написал эти строки и не собирался, ему просто нравилось как она подходит к ситуации. «Мальчишка, всё тот же мальчишка!» — это было абсолютно не смешно. — Курт трогай, — коротко сказал Кёниг, натягивая козырёк на глаза. Ординарец покорно нажал на педаль газа, машина развернулась и медленно двинулась прочь от места встречи. Оберст не смотрел в зеркало заднего вида, она что-то кричала вслед? Может бежала? Он не видел и не слышал, глаза застилали слёзы. Эта сказка кончилась так как хотел оберст, без летального исхода. *** В кабинете сто тринадцать состоялся настоящий как его назвал оберст «семейный совет». Собравшиеся подчинённые Трабера, весело сверкая глазами, переглядывались. Уставший, вымотанный Кёниг сидел во главе стола и с грустной улыбкой нежным взглядом гулял по их лицам. Ллойд и Курт были такими же уставшими, но довольными, Десятка вообще был почти счастлив, потому что его фокусы вновь спасли Трабера. Большая коробка наполненная банками сгущённого молока смягчила возвращение блудного отца в семью. Тем более что Кёниг и сам кое-что прикупил пока был на территории Верлины. — Такое рандеву раз в сто лет бывает, и оберст на месте и остальные собрались! — Нойманн поднял алюминиевую кружку наполненную гуманитарным спиртом и произнёс: — Тост за начальство! Это же надо так, отпуска нам перед новым годом выбить! — Мы холодец сделать успеем! — вторила адъютант, которая радостно посматривала на оберста. Только ради её улыбки стоило вернуться живым, только ради неё стоило просить у фельдмаршала именно это желание. Глядя на неё, Кёниг гнал тоску в три шеи, нет даже в четыре. — И пир горой устроим, — после этих слов гаупмана, Клаус активно закусывающий привезённым шпиком зарумянился от радости. Адлер, отпив, преданно посмотрел оберсту в глаза и радостно добавил: — И никого не пригласим! — Это обязательно! Не хрен генералитет кормить, у них для этого столовая есть! — проворчал Курт, которого адъютант с денщиком и прапорщиком уже пытали на счёт поездки, но ничего толком не добились. Гаупман ничего не узнал пока ехали, а ординарец поклялся что будет могилой. — Ну можно приготовить отдельный холодец чесночно-перечный, — пожала плечами Эльза и хрипло засмеялась. Остальные подхватили. Кёниг, представив себе давящихся острым лакомством генерала-квартирмейстера и фельдмаршала, тоже тихонько усмехнулся. — Тогда туда ещё крысиного яда надо… — осклабился Курт. — Или канцелярских скрепок! — подхватил Клаус, осушая кружку и краснея ещё ярче. — Ну вас понесло, это негуманно! — гаупман, закурив, расхохотался. В воздухе витала радость и пьянящий аромат товарищества. В печке поскрипывали дрова, а на столе медленно пустело блюдо со шпиком и канистра с спиртом. Кёнигу больше ничего и не надо было, просто смотреть как они радуются, как едят досыта, как уверяются в завтрашнем дне. Его подчинённые его семья. — Стойко стоит оловянный солдатик, он окружён и не может иначе… — тихо прошептал Трабер и улыбнулся. Сказка с её трагичным концом просто не получилась. Бредом было призывать её в свидетели пошлой авантюре. Бредом было пытаться обрядится в форму того кем ты никогда не был. Бредом было пытаться не влюбится в прекрасную балерину. Этот бред в квадрате остывал на пепелищах души оберста, он хотел это поскорее забыть. «А как бы красиво могла кончится история! Хренов карьерист и любовница фельдмаршала сгорели в огне императорского гнева и остались от них только старая сабля и рубиновая заколка!» — подумав так, Трабер поднял глаза на адъютанта, она, наклонившись к нему, протянула кружку с верлинским спиртом. — Пейте, герр оберст! — «просьба, но не приказ», — мелькнуло в голове у Кёнига, он, взяв кружку, грустно посмотрел в глаз адъютанту и, искренне улыбнувшись, прошептал: — Я вернулся, Эльза! — Вы пейте, вам легче станет! — тихонько проговорила адъютант, протягивая оберсту кусок верлинского же шпика на вилке. Она читала его как открытую книгу, она уже всё поняла, он это чувствовал. Врать ей было бессмысленно. Кёниг, вздохнув, осушил кружку и, закашлявшись, рассмеялся. — И вправду легче! — сознался он, чувствуя как медленно пьянеет, как уходит из уставшего сознания страшные образы прошлого и прекрасная балерина. Нет, она всё-таки была прекрасной, он ошибался и чёрт возьми как сильно. — К гадалке не ходи! — усмехнулась адъютант, её красный глаз сверкал весёлым огоньком.