Оловянный солдатик.

Через три часа они вновь неслись по заснеженной дороге. В ночных сумерках машина и вправду больше походила на кораблик, освещающий себе дорогу двумя полосами света, плывущий по белому морю. Прима с служанкой крепко спали на заднем сиденье. Выспавшийся же оберст, следил за дорогой и тихо перешучивался с ординарцем. — Она не дура, у неё пол чемодана деньгами набито! — со знанием дела усмехнулся Курт, вращая баранку. Они выехали на главное южное имперское шоссе, теперь их путь лежал прямо к границе. Рискнув и рванув через бездорожье Корхсера, они срезали маршрут, выиграв знатные три-четыре часа, которые с чистой совестью и потратили на отдых. Шанс того что преследователи выйдут к ним на хвост здесь был велик, но тоже ничем не грозил. Трабер был уверен, что кто бы за ними не гнался, он справится с ним. — Не дура, но по мышлению словно ребёнок, спрашивает — а это как это, что электричества нет? — прыснул Кёниг, вспоминая дочку, её этот вопрос в военное время быстро перестал интересовать. Даже без объяснений, сложить воздушную тревогу и погасшую лампочку она была в состоянии. — Парниковая роза, — вздохнул Курт и грустно добавил: — Герр оберст, вот как так получается, они для своих женщин все условия устраивают, а мы… — Это война. По другому никак. Эта древняя богиня умеет давать всё тем кто способен извлечь из неё выгоду, — спокойно отчеканил Трабер, проклиная хороший сон, теперь его разум был чист и в него лезли всякие нехорошие мысли, в том числе о оставленной в столице семье. «Адлер обо всём позаботиться, а если что Клаус…» — успокаивал себя Кёниг, глядя на кривую саблю луны. — Да уж, не умеем мы из тысяч убитых делать тысячи золотых марок… — проворчал Курт и, заметив помрачневший взгляд Трабера, неловко перевёл тему: — Герр оберст, а вы когда-нибудь балет видели? — Случалось, — отмахнулся Кёниг, сжав губы он вглядывался в ночную мглу. Обычно это помогало отвлечься от злых, беспомощных, дурацких мыслей. Вспоминать первый поход в императорский театр не хотелось. Слишком больно. Моника, чёрт, вот её приплетать к этой пошлой авантюре явно не стоило. «Мёртвые не к добру вспоминаются!» — фронтовая мудрость всегда была в приоритете у оберста, так что он убрал светлый образ первой супруги в самый тёмный угол сознания и продолжил, глядя на звёзды, проклинать чёртового фельдмаршала. Он сорвался с места даже не подумав о родных, не сделав одного единственного звонка. Отговорка что позвонит Клаус была плоха сама по себе. Будут ли они волноваться? Да. Одно не появляться дома и ежевечерне звонить, устало объясняя что тонешь в бюрократии и разборках с штабистами, а другое просто исчезнуть из города даже не сказав — «До свидания!» В тот момент на это не было времени, сейчас же оберст жалел об этом. В душе вновь закипала беспомощная злоба, на этот раз даже не к начальству или навязанной ими балерине, нет, к себе. — Чем южнее тем спокойнее, на границе вообще будто другая страна, — вдруг проговорил Курт, даже на парализованной части лица скользнула надежда. Кёниг согласно кивнул. В розовом рассвете было отлично видно как этот край всё-таки сохранил свою красоту даже во время войны. Сюда просто не долетали бомбардировщики, здесь не лютовала военная полиция и полевая жандармерия с продотрядами. На шоссе всё чаще встречались машины, обычные, мирные, а не военные авто, едва ползущие по дороге под грузом ответственности и веса пассажиров. По бокам от дороги виднелись деревушки и фермы, тоже как будто более живые и симпатичные. Когда Трабер заметил с упорством пробирающегося по снежному полю путника вооружённого двумя вёдрами на душе его стало отчего-то тепло. — Другой мир… — прошептал оберст и скрипнул зубами, сейчас он чувствовал себя беглецом, предавшим свою вахту в умирающей столице и ради чего? — Возможно сможем гаупмана-Десятку поймать у поезда с гуманитаркой, он ведь там… — отвлёк от злых мыслей Курт. Траберу от одного упоминания подчинённого стало спокойно. «Он поможет с гостинцами…» На пропускной Керцхена другой мир проявился сломом шаблона, вместо грустного тощего синего лейтенантика был тучный весёлый пьяный прапорщик. — Хорошей дороги вам! Гуманитарка нынче моё почтение, особенно спирт! — толстяк, рассмеявшись над собственной шуткой, почтительно салютовал. Шлагбаум поднялся и впустил машину в красивый утренний город, на чьём лице не было ни следа от язв войны. Всходящее солнце освещало улицы на которых вовсю трудились дворники, в основном женщины, но как же было приятно наблюдать за тем как они деловито работают мётлами и лопатами. Кёниг наполовину открыл окно и вдохнул воздух, в нём чувствовалась жизнь, настоящая, пряная, красивая. На перекрёстке жезлом работал полицмейстер, разводя машины. По тротуарам люди спешили на работу, да их было не так много. Керцхен не обошла стороной мобилизация и долгие годы войны, но здесь это было почти незаметно, следом страшного военного мира было превалирующее число женщин над мужчинами, а так Кёниг бы и в жизнь не поверил, что попал в город Вогемрайха. — Господи, мы что уже в Верлине? — удивлённо воскликнула проснувшаяся прима, глаза её засияли искренней радостью, щёки покрылись румянцем, она с благодарностью посмотрела на оберста. Трабер с усмешкой следил за этой переменой, в беспокойной душе проснулась маленькая симпатия к балерине. Злится на неё было бессмысленно, да и на её угрозы тоже, смотря на неё теперь, отрезвлённым отдохнувшим взглядом Кёниг всё-таки улавливал очертания той бумажной сказочной танцовщицы, которой восхищался солдат, которую он полюбил. Она не могла знать что творится за стенами театра, за стенами её дворца, она была не виновата в своей испуганной агрессии. Так женщины реагируют на всё грубое и неизвестное. «Несправедливо приписывать вину старого урода его игрушке!» — подвёл черту Трабер и мягко поправил: — Увы, нет, это Керцхен, до границы совсем ничего, семь часов ходу до Версберга. Ещё на самой границе простоим часа три в очереди. Так что здесь наша предпоследняя остановка, всё так же, гостиница, еда, сон, — глаза примы сверкнули разочарованием, но надежда никуда не делась, впервые за поездку улыбнувшись, она виновата кашлянула в свой кулачок и произнесла: — На счёт солдафонов, это я погорячилась, вы всё-таки заботливы… — Я не изверг! — оскалился оберст и покинул машину, не хотелось показывать приме как эти слова согрели его сердце. Они остановились перед высоким пятиэтажным зданием гостиницы, словно игрушечное, оно сверкало припорошённое снегом и улыбалось из окон электрическим светом. — Вы не изверг, но я была о вас худшего мнения, за что готова принести извинения! — заявила настигшая Трабера прима, обхватив руку оберста. Тот отмахнулся, но не решился высвобождаться, а, просто улыбнувшись, провёл Бенкендорф внутрь гостиницы. Перемены в поведении спутницы не удивляли Кёнига, нет, он всё это уже проходил, балерина тяжело перенесла все стадии принятия своего похищения и теперь налаживала контакт с своим «спасителем», собственно для дамы в беде это было нормально, только вот оберст не собирался быть рыцарем на белом коне. Вообще. Это был и вправду другой мир. В холле ярко светила люстра, красный ковёр был вычищен до блеска, у стойки регистрации стоял румяный портье в толстых очках. Увидев офицерскую кокарду на фуражке и рубиновую заколку на дорогой меховой шапке пришельцев, он принял самый покорный почтенный вид и дружелюбно разулыбался. — Два номера, один пять звёзд, второй три, мы буквально на пару часов, — Трабер знал что с персоналом надо быть лаконичнее чем с солдатами. Первых он терпеть не мог, а за вторых был готов драть глотки. Оберст намеренно принял самый строгий вид усталого путника, лишние расспросы были ему не нужны, портье должно было хватить предъявленного паспорта гражданина империи. Вот только юноша оказался явно с придурью, потому что не обратив на это внимания, бросился в расспросы: — В пятизвёздочном двухспальную кровать, герр Трабер? Прикажете подать обед, может алкоголя? Вы наверное устали с дороги, позвольте приказать наполнить ванную для вас и вашей супруги? Кёниг выпучил глаза и скрипнул зубами, нет, симпатию проявлять к приме он начал рановато, вцепившись в его рукав она породила самую идиотскую догадку в голове румяного портье. Такое недопонимание оберсту было вообще ни к чему, но тут к его удивлению голос подала гордая Бенкендорф, у неё взаимоотношения с прислугой было явно поставлено: — Кровать одноместная, мой троюродный дядя экономит на себе. От обеда не откажусь, прикажите принести в номер меню, я выберу и пришлю служанку. Из алкоголя сразу запишите что мне в номер требуется бутылка мадеры и брюта. За ванную я сейчас готова отдать всё царство, как было у одного драматурга! — её звонкий требовательный поставленный голос тут же расставил все точки над «i» в голове портье, быстро поняв что к чему, он активно закивал, подозвал коридорного. — Вы похожи на Хельгу Бенкендорф! — этот комплимент прима восприняла как должное и с усмешкой посмотрела на своего спасителя, он молча недоумевал. Хельга поднималась по лестнице наверх в сопровождении служанки как королева. Оберст же оставшись у стойки пытался не засмеяться. «Троюродный дядя? Вот чертовка!» — про себя смеялся оберст, он не ожидал от примы подобного. Многое теперь было понятно, распоряжаясь она точно напоминала фельдмаршала, тот таким же тоном в своё время распоряжался в штабе армии, цитировал классиков, требовал алкоголя и продажных женщин, в общем развлекался как мог. «Старый подонок!» — припечатал начальство в уме Трабер и, поднявшись в номер, тихо уснул на уже нормальной перине. Стоимость номеров его не тревожила, Бенкендорф явно взяла это на себя, стоило ей вытащить из сумочки купюру верлинских хаусмарок у портье аж запотели очки. Симпатия медленно росла, но Кёниг уже провёл черту. Сказка не выходила из головы и уже порядком надоела, оберст отлично знал что даже если она станет в его глазах точной копией бумажной балерины, он всё равно её не полюбит, даже не потому что жена, или фельдмаршал, а потому что он не оловянный солдатик. Нет. Он обычный уставший офицер на перевале лет и если уж определять материал из которого он сделан, Трабер явно склонялся к красной глине, которой были покрыты берега чёртовой Сельковки. — Машина заправлена, личный состав готов к выдвижению, — Трабер, открыв глаза, с радостью посмотрел на полу парализованное лицо ординарца, тот улыбался, живой глаз сверкал смехом. Оберст сел на кровати. — Она всю гостиницу на уши подняла, у этих дуриков брюта не оказалось… — Курт хихикал очень редко и каждый такой момент Кёниг запоминал на всю жизнь как ценное сокровище. Он даже успел пожалеть что уснул, а не проследил за триумфальным разгромом администрации гостиницы. Хотя в душе теперь потешно тлела обида, Трабер готов был клясться, что он самый сухой сухарь обожжённый в горниле войны, но быть "троюродным дядей, который экономит на себе" ему не нравилось. — И всё-таки вам следовало быть тише… — в салоне машины стояла приятная свежесть, остывший на утреннем морозце мотор вновь приятно шумел, Кёниг в зеркало строго посмотрел в глаза Хельге. Та, поджав губы, виновато положила голову на плечо и невинно произнесла: — Я же не кричала что я прима-балерина императорского театра, просто посетовала на отсутствие хорошего вина… — Ну знаете ли в стране война, — недобро усмехнулся Кёниг щёлкая суставами. Отдохнувшее тело вновь было готов медленно уставать от бесконечной дороги, но Трабер как ни странно чувствовал себя сносно, для такой командировки он даже выспался. Да поездка от этого не переставала быть пошлой авантюрой, но всё-таки впечатление смягчилось, как и отношение к приме. — Я видела, — коротко вздохнула Хельга, в глазах её мелькнула боль. Трабер хмыкнул. Собственно он её понимал, сам впервые хлебнув этого, как выразился бы Курт — дерьма, он потом долго успокаивал себя в отпуске, доброй компанией и коньяком. Открывшийся в шестьдесят четвёртом страшный мир войны слишком пошатнул его сознание. Прима, же попав в такую же ситуацию впервые явно успокаивалась третируя несчастный персонал, ну и конечно вино тоже помогало. Кёниг поймал себя на мысли, что отдал бы многое чтобы она не узнавала этот мир, чтобы оставалась такой какая есть, капризной, истеричной светской львицей, так было лучше. Но нет. Та же картина. Трабер всё это уже видел девять с лишним лет назад. И слёзы на краешках глаз и боль в них же, бледные щёки и губы, и самое страшное этот надлом в тонком женском видении, нежелание принимать страшный новый мир. «Надо жене что-нибудь прихватить из Верлины!» — пообещал себе оберст. — За нами снова хвост, — после пропускной на выезде из города заметил Курт. Кёниг успокаивающе посмотрел в глаза Хельге и, поправив зеркало заднего вида, усмехнувшись, сказал: — Ну это несерьёзно! Те нас догнать не могли, а эта машинка разведки «Шильд»! — Как вы узнали и почему вы так спокойны? — занервничала Бенкендорф, смотря в заднее окно авто. Кёниг опять нарочито долго зевнул и, натянув фуражку на глаза, заметил: — У них номера «Шильдовские», только эти придурки используют имперский шифр при маскировке. А спокоен я потому что они нам ничего не сделают, у нас всё чисто и даже на служанку я получил бумагу… — Как? — глаза Хельги широко раскрылись, она вновь наклонившись вперёд посмотрела Кёнигу через плечо, тот держал в руках вполне официальный документ подтверждённый печатями и остальным. — А вот так, слава телеграфу, телефону и мудрому ординарцу! — Трабер кивнул на Курта и, оскалившись, добавил: — Поэтому с разведкой у нас будет разговор короткий, мы из разных структур, трясти штабников для них самоубийство. Пытались конечно в семьдесят третьем, но после полёта погон и голов передумали… Кёниг смеялся про себя. Нет. Никакой он не герой и не надо на него так благодарно смотреть. Хельга, просто онемев от восхищения, смотрела ему в глаза через зеркало. Оберст не отводил взгляд, но только лишь потому что хотел разубедить её. Он не был рыцарем на белом коне, нет, не никогда, но те годы они давно канули в лету. «Сейчас я просто твой троюродный дядя, который спасает задницу твоего и моего покровителя!» — взглядом говорил Трабер. К сожалению Бенкендорф взгляды читать не умела и благодарность в её глазах только увеличивалась. *** Если Керцхен виделся другим миром, то Версберг вообще являлся даже скорее другой страной в ином измерении. Живой приграничный город идеально сочетал в себе бело-чёрно-белые двуколоры Первого Рейха с чёрно-зелёными полотнищами грандиозного Верлинского соседа. Здесь уже не было недостатка в мужчинах, законы запрещали мобилизировать граждан чужого государство чем вогемцы с верлинскими корнями отлично пользовались. Город был не просто жив, он процветал. Со стороны вокзала слышался шум десятком составов привозивших в империю из Верлины гуманитарную помощь и целые эшелоны оружия. — Нас вот разведка пасёт, — пожаловался оберст на пропускной, здесь сломанный шаблон ломался снова, постом у шлагбаума руководила женщина в строгой серо-голубой форме Верлины перешитой под Вогемский манер. Она, смерив взглядом подъехавшую машину с людьми в штатском, улыбнулась и, салютовав, бросила: — Инспекторов все пасут! Слава императору Ойгену и императору Касперу! Уставшая от почти двух дней езды прима, ожив, вновь прилипла к стеклу, стараясь не пропустить ничего интересного, а было что. Движение в городе было оживлённым, как в муравейнике. Тут и там колоннами ехали верлинские автомобили с витой буквой «К» на капоте. Тротуары тоже были оживлённей чем в Керцхене, зимний морозец не пугал местных, солнце грело светлые лица весёлых горожан, среди которых было непозволительно много людей в серо-голубой форме с чёрно-зелёными шевронами на рукавах. — Военные специалисты, наёмники, — коротко пояснил Кёниг, увидев в глазах примы вопрос, дальше объяснять не стал. Она и так натерпелась, если ей сейчас объяснить что в крестовом походе против униатов наравне с добрыми папистами-христианами участвуют соседи язычники поклонники антихриста возомнившего себя Богом Каспара, она вряд ли бы сохранила рассудок. — А у них что же и женщины служат в армии? — удивилась Бенкендорф, схватив Трабера за плечо, она проводила долгим взглядом целую колонну военных женщин с характерными красно-зелёными шевронами батальона смерти. В эту минуту она даже показалась оберсту милой в своей неосведомлённости. — Да, уже семьсот с лишним лет, — усмехнулся Кёниг, ему вспомнилась Эльза, нет не взял он её не зря. Ей вряд ли было приятно наблюдать за бывшими соотечественниками, которые с завидным упорством как бывалые кочегары подкидывали целые эшелоны дров в печь войны с униатами. — Мне нужно принять ванну и сменить гардероб! — настояла на ещё одной остановке Хельга и Кёниг собственно был не против, после семи часов в плывущей по трассе Ласточке он чувствовал себя сомнительно, да и город явно шептал о том что в нём стоит задержаться. Авантюру можно было считать завершённой, Трабер не торопился поднимать флаг, но уже точно знал что всё будет в лучшем виде. Что ему никто не помешает. — Теперь можете не прячась сорить деньгами! — улыбнулся оберст, указывая приме на шикарную шестиэтажную гостиницу, чьё крыльцо было украшено колоннами, а над дверьми распростёрся барельеф с двухголовым шестикрылым мифическим верлинским орлом. — Спасибо, — тихо прошептала Хельга, любовно прижимаясь к Кёнигу. Он не придал этому значения, он слишком устал для этого. Мысль об оскорблении мелькнула, но мозг даже не успел её толком переварить. Голова была занята не этим. Семья, нужно было что-то раздобыть, чтобы принести лучик радости в тьму холодной столицы. «Поймаю Десятку, он подскажет!» — решил Кёниг. Гостиницу на уши поднять не удалось. Стоявшая у стойки регистрации портье — явно Верлинка судя по выправке, быстро оценила аппетиты фройляйн Гезыхен и сделал всё в лучшем виде. На этот раз Бенкендорф озаботилась и уставшим небритым спутником, Трабер не долго отпирался, но позволил загнать себя в лучший номер с ванной и приличным обедом. Он был готов принять такую благодарность. «Заслужил…» — подумалось ему, а она всё больше походила на балерину из сказки. Красивая, изысканная и нежная. — Я хочу ступить на землю империи как прима, а значит мой спаситель должен выглядеть подобающе! — вздёрнув подбородок, гордо заявила Хельга. Запертый в ванне сытый Трабер, лишённый формы, которую унесла служанка был не против. Он слишком устал и смирился с происходящим чтобы давать бой. Да и если честно сам был не прочь коснутся хотя бы пальцем тех благ, которые покинули его на долгие годы. Это было нечестно и несправедливо по отношению к боевым товарищам в Штейнберге, но Трабер угомонил совесть. Опустившись в тёплую воду, он впервые за эту зиму почувствовал себя человеком с большой буквы. Нет справедливость скорее всего покинула этот мир. Столица страны сидела без горячей воды и электричества, а приграничный провинциальный городок просто пестрел всеми благами цивилизации. «И за это ты воевал?» — сам у себя спрашивал оберст и принципиально не отвечал. Кто девушку обедает, тот её и танцует — эта фраза идеально описывала эту затянувшуюся войну, крестовый поход против сил зла, вышедший из-под контроля. Верлина в которой был мир и благоденствие обедала Первый Рейх. Принцип перевернулся, но остался прежним. Девушка была крайне щедрой и снабжала своего альфонса всем необходимым, хочешь пушки? Будут пушки! Самолёты, танки, остальное? Да пожалуйста! Ты только не помирай родной. Что-то это напоминало… Кёниг, сплюнув, вынурнул из воды и с омерзением к себе выскочил из ванны. Рассуждения, рассуждения, рассуждения. Как ему всё это надоело. Уставший мозг отказывался признавать отечество жалким альфонсом вавилонской блудницы, уставший мозг вообще хотел непонятно чего. Была почти достигнутая цель, а за её спиной огромная не достигаемая мечта. Нет эта война никогда не кончится, для него, пока он жив, по крайней мере. — Нельзя расслабляться! — прошипел своё главное правило последних лет Трабер и, вытерев лицо, с ненавистью посмотрел в зеркало. Нет. Не принц и белого коня нет, есть ординарец с полу парализованным лицом. «Троюродный дядя!» — усмехнулся Кёниг и, сдерживая рвавшийся наружу злой рёв уставшего раненного зверя, начал бриться. Инструмент дрожал в руке, но Кёниг знал что не порежется, а так хотелось бы, рядовая банальная боль могла бы отвлечь, поиски пластыря поставить новую маленькую задачу, всего на пять минут, но он бы отдохнул. Нет, доведённые до автоматизма движения делали из него человека. «Надо выпить!» — решил оберст и, накинув халат, вышел из ванной. Она всё-таки решилась нанести ему своё последнее оскорбление и Трабер был ей за это благодарен. Какая к чёрту сказочная балерина? Какой стойкий оловянный солдатик? Блажь! Только любовница престарелого урода и его жалкий безумный подчинённый ищущий спасение в сказке! Трабер, усмехнувшись, закрыл лицо рукой. Она сидела в постели, полностью нагая, в глазах сияла всё та же благодарность, только вот подло и мерзко смешанная с похотью. Она манила его этим взглядом. Кёнигу как никогда захотелось застрелиться. «Как? Откуда вы все берётесь? Это высшее общество империи? Это то за что ты воевал?» — эти вопросы тараном бились о сознание оберста. Скривив рот, он сдёрнул пояс халата и, скинув последний, молча двинулся к кровати. Она от радости показала свои зубы, глаза её засверкали ещё ярче. Трабер наклонился к ней и коротко бросил: — Сука… …Голова отказывалась соображать. К счастью служанка уже успела почистить форму и Кёниг с чистой совестью надел её и покинул номер. Поняла ли она вообще какое оскорбление нанесла ему? Вряд ли. Теперь это больше не интересовало Трабера. Столкнувшись у дверей с Куртом, он коротко бросил: — Охраняй её… — задумавшись, добавил: — Вновь ступлю на верлинскую землю пьяным… От взгляда ординарца Траберу стало легче, он всё понял без слов и покорно взял под козырёк. Оберст же, выпрямившись и задрав голову, направился на первый этаж, где был бар. Кёниг всем телом чувствовал эту жажду. Старый дедовский метод по заливанию раскрывшихся расковырянных ран алкоголем не покидал его ни на минуту последние годы, всегда был в запасе, как и фляжка в внутреннем кармане. Нащупав в кармане пачку денег, Трабер до скрипа сжал зубы и, посмотрев на бармена, тихо попросил: — Аухлицкого… Она могла уйти в свой номер, она могла спокойно выпить и поесть, приготовится к свободе и безопасности. Так на кой чёрт она это сделала? Он знал. Это было не смешно, совсем не смешно. Кому на хрен нужна такая благодарность? Ну понятно кому, фельдмаршалу, чёрт его дери! Старый извращенец, сколько невинных прекрасных дев он осквернил? Наверное это число не поддавалось подсчёту. Первая рюмка не утолила жажду. Трабер потянулся за следующей и вдруг будто обжёгся. Повернув голову, он поймал полный ненависти взгляд соседа и, оскалившись, тихо спросил: — Ну здравствуй, тролль, где ветер? Когда я полечу в печку? — Ничего себе, дожили, с одной рюмки так таращит! — знакомый, до боли знакомый ровный голос и лицо, в которое хотелось плюнуть, очень хотелось плюнуть. Кёниг догадывался что судьба имеет привычку измываться над ним, но чтобы настолько. Машина «Шильда» на хвосте, маршал Ульбрехт с племянником главой разведки, ну конечно. Рядом за стойкой сидел старый знакомый, сводный брат, майор разведки Максимилиан фон Оленберг, ублюдище от второго брака папаши.