Подушечка для иголок

Щекотка от Дезиллюминационного заклинания волнами пробегала по телу. Себастьян поморщился и оторвал от холодного пола ступню, начавшую мёрзнуть в одном носке — ботинки стучали слишком громко, и поэтому остались за углом. Хотелось вспомнить какое-нибудь заклинание для усиления слуха, но ничего не шло на ум. Палочка почти выскальзывала из потных ладоней. Галерея близ кабинета трансфигурации, к счастью, сама по себе предоставляла достаточно полумрака тому, кто вознамерился подслушать студентов, сидящих на скамейке около зелёного огонька точки летучего пороха. Прижимаясь к стене и подстраивая свои шаги под эхо чужих, Себастьян подбирался всё ближе к цели и старался дышать так тихо, как только мог. Чтобы обмануть обычного человека, хватило бы и Дезиллюминационного заклинания; но обмануть Оминиса, который слышал, как летучая мышь — для этого требовалась хитрость. И Себастьян надеялся, что в нём сохранилась хоть капелька. Чувствуя, как свитер цепляется за неровности на стене, он сверлил взглядом спину Гонта, ловя малейшие признаки подозрительности. Спина оставалась совершенно бесстрастной. Что ж, тем лучше. Застыв на расстоянии вытянутой руки, Себастьян закрыл нос воротником, чтобы оставить себе возможность хоть как-то дышать. Он старался не думать о причине такой удивительной беспечности Оминиса, который терпеть не мог, когда за ним следили. Очевидно, Гонт был слишком увлечён разговором с собеседницей, но мысль об этом так раздражала Себастьяна, что он боялся допустить ошибку и выдать себя. Уж лучше было смотреть на девушку, с которой говорил Оминис. Это успокаивало — по крайней мере, пока. Коротко остриженные локоны Хейли Йордс вернули льдисто-голубой оттенок, гармонировавший с шёлковой подкладкой её когтевранской мантии. Себастьян помнил, как больно было видеть их тёмно-серыми после того, что случилось в катакомбах. Хейли тогда не только обесцветила волосы, но и сменила свою яркую мантию на тёмное пальто, будто надев траур, и Себастьян всё думал — по кому? Соломона она едва знала, да и при жизни он ей, помнится, здорово грубил. Что, если это траур был?.. Мысль оказалась слишком болезненной. Пришлось отогнать. И заодно напрячь слух — в конце концов, Себастьян не зря потратил столько усилий на подкрадывание. — Так что ты планируешь делать в новом учебном году? — спросил Оминис. В его голосе, как и всегда, слышалась лёгкая усмешка. — Я планирую провести его предельно скучно, — отозвалась Хейли, нажав на последнее слово. — Хочу просто озвереть от скуки к тому времени, как начнутся Ж.А.Б.А. — Какая жалость! А я-то надеялся, что ты составишь мне компанию в Хогсмид в ближайшие выходные. Слышал, у Томаса появилась парочка новых книг… — Ну… Хейли заправила локон за ухо, и этот жест снова причинил Себастьяну боль. То, как она это сделала… краешек её улыбки… взгляд из-под полуопущенных ресниц, который она бросила на Оминиса… — Что ж, не думаю, что поход в Хогсмид развлечёт меня так сильно, чтобы нарушить мои планы. — Славно! — вне всякого сомнения, Оминис сейчас улыбался. Он, конечно, не мог видеть того, что видел Себастьян. Но, чёрт возьми, это был Гонт, выросший среди долбанных легилиментов. Он не нуждался в глазах, чтобы чувствовать настроение окружающих так тонко, будто и в самом деле проникал в их мысли. Как-то давно, когда они ещё дружили, он поклялся Себастьяну, что никогда не прибегал к тёмному искусству своих родственников, но, чёрт, инстинкт есть инстинкт. Оминис понимал, что Хейли приятно его приглашение, и понимал это так же ясно, как Себастьян, страдающий в двух шагах от них. И зачем он только затеял их подслушивать? Сам виноват. Как, впрочем, и во всём остальном. — Как Анна? — голос Хейли снова выволок Себастьяна из привычного круговорота самобичевания. — Телесно — в таком порядке, какой только возможен при её состоянии. Душевно… ну… что ты хочешь услышать? Я могу соврать, если тебе будет легче. — Не стоит. — Я этому рад. — Она всё ещё не хочет видеть брата? «У меня есть имя», — с горечью подумал Себастьян. — Прошло всего полгода. Поставь себя на место Анны: тёмная магия разрушила её жизнь дважды. Неудивительно, что она хочет держаться от неё подальше. Оминис был безжалостен, как всегда. Предполагалось, конечно, что он и не подозревает от присутствии бывшего друга, но Себастьян бы не удивился, если бы Гонт повторил это ему в лицо, совершенно не меняя тона. Уголки губ Хейли тем временем опустились. Это же самое выражение Себастьян видел в тот день, когда она прибежала к нему в катакомбы, умоляя прекратить игры с реликвией. Боль. Они все чувствовали боль. Будто проклятие Анны проросло в каждом из них… и он, Себастьян, сам сделал его неисцелимым. — Я знаю, что он учил тебя, — бесцветно произнёс Оминис. — Я не использую эту магию, — быстро ответила Хейли. — И я не знаю Убивающего заклятия. Но… знания сами по себе ведь не могут никому навредить? — Не знай его и Себастьян, оно не пришло бы ему в голову в самый неподходящий момент. Ты не задумывалась об этом? Хейли не ответила. Да уж, сложный вопрос для когтевранки. Себастьян помнил, как вспыхивали интересом её глаза, когда он рассказывал ей о Тёмных искусствах, вот только Хейли не заботило, чего можно достичь с помощью такой силы. Ей просто хотелось знать всё на свете… но, столкнувшись с Убивающим заклятьем, она произнесла: «Его не должен знать никто». Если уж такая ходячая библиотека, как Хейли, выдаёт что-то в подобном духе, и в самом деле стоит задаться вопросом, туда ли тебя несёт. Но Себастьян не задался. Идиот. — Ты встречался с ним на каникулах? — Нет. С чего бы? У меня были свои дела. Невысказанные слова Оминиса — «Я и так слишком долго заботился о его благополучии» — повисли в воздухе, и Себастьян испытал непоколебимую уверенность в том, что их слышали все трое, будто их общая боль служила каким-то особым каналом связи. — Мне, напоминаю, ещё делить с ним спальню. Целый год. А потом ещё один. Я успею… — Оминис снова не договорил. — Где же ты жил всё лето? — Какая разница? — Я просто беспокоюсь. Эта проклятая мягкость в голосе! Сколько раз Себастьян слышал её в словах, обращённых к нему — и всегда принимал как нечто само собой разумеющееся. Дурак, чего уж и говорить. — А… — кажется, Оминис смутился. — Не стоит, правда. Я снимаю комнату у одной пожилой магглы на окраине Лондона. Она глухая, так что мы с ней прекрасно ладим. — Твои родственники знают? — Ты, должно быть, смеёшься, — Оминиса заметно передёрнуло. — Надеюсь, нет. А как там твой старик-маггл? Рассказывала ему что-нибудь об учёбе? — Немного, — Хейли улыбнулась. Мысль об отце окрасила её лицо глубокой нежностью. — Он говорит, что я стала ещё больше похожа на маму, чем раньше — она, мол, тоже меняла цвет волос чаще, чем приличные дамы меняют перчатки, и ему всё время приходилось объяснять это соседским кумушкам. — Он достоин уважения. Не каждый мужчина-маггл сможет жить с ведьмой. — Это уж точно. Он… до сих пор скучает по ней. Поэтому я и решила ничего не говорить ему о Ранроке. Боюсь, он просто не пустил бы меня сюда больше. — Это было бы печально. Но я его понимаю. Я бы на его месте тоже не хотел потерять ещё и тебя. — Я думаю, вы бы поладили. Знаешь, если ты теперь живёшь в Лондоне, то сможешь приходить к нам в гости. Например, на Рождество. Разговор снова принимал направление, которое вызывало саднящую боль в и без того израненном сердце Себастьяна. Может, он видит то, чего на самом деле нет? Хейли… она ведь просто приветлива ко всем без разбору. Она постоянно излучает тепло. Может, ему только кажется, что они с Оминисом… А если не кажется? Лёгкое, светлое кружево этой беседы так просто разорвать — достаточно развеять Дезиллюминационные чары и подойди к ним. Спросить что-нибудь дурацкое и смотреть, как ветер мучительных воспоминаний задувает свечи их улыбок. Повторять это снова и снова, пока не зачахнут ростки симпатии, пока колючая неловкость не станет единственным, что они смогут испытывать в присутствии друг друга… В конце концов, Хейли переживёт, она и так всеобщая любимица. А Оминис… А вот Оминис точно не заслужил такого удара в спину. Себастьян встряхнулся. О чём он вообще думает? Лечить собственную боль, заставляя страдать других — да это ведь сродни Тёмным искусствам. Неужели они так глубоко пустили корни в его душе? — Полагаешь, это хорошая идея? — спрашивал тем временем Гонт. — Я-то ведь тебя со своими познакомить не смогу. — А разве я напрашиваюсь? — Хейли деланно удивилась. — Хотя, может, и стоило бы. Только представь их лица, когда они увидят на пороге полукровку! — Я понятия не имею, как они выглядят, но это и впрямь могло бы быть забавно, — ответил Оминис с интонацией, которая обычно заменяла ему смех. — Вот только веселье продлится лишь до тех пор, пока они не достанут палочки. — Поэтому я и не собираюсь к ним в гости. Но ты-то — другое дело! Почему ты должен отказывать себе в весёлом Рождестве только оттого что тебе не повезло с родными? — Я и не отказываю. Провожу время в Хогвартсе. Но вообще-то… — Оминис вздохнул и перебил сам себя: — Сейчас только сентябрь. Ещё уйма времени подумать. Хейли с преувеличенной торжественностью воздела палец вверх: — Не такая уж. Я всегда начинаю готовиться загодя. — Вот поэтому все твои планы скучать обречены на провал. Разве с тобой соскучишься? Нет, это невыносимо. Это, чёрт побери, слишком. Это… Волна отчаяния пополам с яростью захлестнула Себастьяна, и он крепко стиснул рукоятку палочки, готовясь сбросить с себя чары. Это будет плохой поступок. Но ему-то что терять? А смотреть, как воркуют твой лучший друг и первая любовь… Неужели он заслужил такое — вдобавок ко всем наказаниям, которые на него свалились? А ведь и в самом деле — заслужил. Споткнувшись о собственные мысли, Себастьян промедлил — и этого хватило, чтобы его план пошёл прахом. — Мисс Йордс! — к скамейке подошла профессор Чесноук с потрёпанной книгой в руках. — Как хорошо, что вы здесь. Я надеялась перехватить вас до начала занятий — ведь вы, кажется, особенно интересовались разведением тентакулы, так вот… Себастьян не стал слушать её болтовню. Пользуясь оживлением, он заспешил туда, где сиротливо стояли его ботинки. Как хорошо, что у него ничего не вышло. Как хорошо, что он не успел в очередной раз поддаться идиотской злости, вновь и вновь лишавшей его шанса стать хоть немного лучше. Но… для чего ему это? Всё лето он жил надеждой на прощение — прощение Анны, прощение Оминиса, прощение Хейли. Трёх самых драгоценных для него людей. Но Анна не хочет его видеть, Оминис говорит о нём с раздражением и зовёт Хейли в Хогсмид, а та с радостью соглашается. Так на что надеяться Себастьяну? Зачем бороться с алчной тьмой? Над Хогвартсом сияло насмешливое солнце, прикидываясь, будто лето не собирается никуда уходить, а в сердце Себастьяна Сэллоу ревела зимняя буря.