Аномалия

Арсений Фролов — Ты точно сам дойдешь? — доносится откуда-то из ванной комнаты. — Скоро папа приедет. Довезём тебя до остановки, а? Ну куда ты собрался на ночь глядя на своих двоих? С Димой мы познакомились в школе. Мой отец предложил его отцу работу у себя в комитете. Александр, недолго думая, переехал вместе с семьёй в мегаполис, принимая предложение. А потом Димку отдали в ту же школу, что и меня. Конечно же по рекомендации моего отца. Я в первый день его увидел и подошёл первым. Знал тогда, что одному в этом аду не выжить. Нужно цепляться хоть за кого-то. Только вот старые устоявшиеся компашки редко принимали к себе новеньких, а новенькие не лезли к стареньким. Я решил изменить эту систему, и не ошибся. У меня появился лучший друг, который остался им до сих пор. Даже не смотря на то, что на второй год обучения он не вернулся в стены школы. Тогда он был зажатым молчуном и скептически отнёсся к предложению дружбы, а сейчас… Сейчас это обаятельный омега с хорошим чувством такта, юмора и прекрасно знающий себе цену. И он вот-вот выйдет замуж за очень хорошего альфу. За альфу, который готов и морду за него набить. Отчасти я ему завидую. В мои девятнадцать всё, что есть у меня — второй курс университета по специальности «Архитектура и дизайн». Дима. Мама. Да вечно недовольный и занятой отец. Хотя, если так разобраться, не всё так плохо, как может показаться на первый взгляд. При выпуске из школы, мы все делимся на три категории: первые — те, у кого уже был найден истинный — переходят под его крыло. Вторые — те, кто не нашел своего альфу с помощью родителей или иных родственников, выходят замуж за альф, согласованных комитетом школы. Восемьдесяти процентов совместимости достаточно, чтобы построить семью со скорейшим пополнением в виде детей. Третьи — омеги, заручившиеся поддержкой родителей. Те, кто возвращается домой. Так случилось со мной. Пусть мнимая свобода длится всего пять лет, но это лучше, чем сразу после выпуска отправиться ублажать какого-нибудь урода. Несмотря на то, что такой «урод» уже был выбран, мне удалось избежать замужества в первый год. И на второй тоже. Чудо, что отец, выслушав речь мамы, позволил поступить в институт. С одним условием, конечно же, что после выпуска я выхожу замуж за выбранного кандидата. Страшно представить, что было бы со мной, попади я в первую или вторую группу. Нянчил бы уже нескольких детей, в ожидании хотя бы толики ласки от своего супруга? Горевал бы у окна в ожидании, пока он трахает очередную девушку или такого же омегу как я? У меня есть еще три года, на поиски если не истинного (во встрече с которым я вообще не уверен), то хотя бы альфы, с кем бы мне самому хотелось построить семью. И естественно, убедить отца, что именно он, найденный мной, должен быть моим супругом. — Да ну брось, — подаю голос в ответ, складывая в чемодан последнюю толстовку. — Я уже и так слишком злоупотребляю твоим вниманием. Всё-таки почти месяц нахожусь на иждивении. Да и пройтись хочется: мне после этого еще девять часов в автобусе свою пятую точку отсиживать, Дим. — Глупости. Двери этого дома для тебя всегда открыты. Ты это прекрасно знаешь. А твоя пятая точка не сильно настрадается, если к девяти часам езды на автобусе добавятся лишние десять минут в машине. Я киваю, соглашаясь. Но от помощи отказываюсь, настойчиво сообщая о своём желании прогуляться. Идти всего ничего: три километра по вполне себе хорошей дороге. Да и время не настолько позднее, как выразился друг, всего-то семь вечера. Уже свежий после дневной парилки, летний ветер мягко обдувает лицо, залезая под мешковатую толстовку, приятно щекоча кожу. Летние каникулы начались еще в первых числах мая, университет ставит сессии мальчикам со статусом «омега» на месяц раньше, чем остальным ученикам. И весь май я провел на даче у Димы. И этот месяц — месяц счастья. Родители друга не беспокоили своими наездами из города, довольствуясь созвонами по видеосвязи раз в три дня. Убедившись, что мы не убили друг друга, а дом как стоял, так и стоит, с довольными улыбками отключались и забывали про нас до следующего звонка. Уверен, они отдыхали не меньше. Мои же предки даже не звонили. Наверное, им хватает того, что отец Димы оповещает моего, что мы живы, здоровы, и у нас все отлично. Сообщает ведь? Работают же вместе, друзья как-никак. Даже если и нет, то меня это давно не трогает. Не звонят — ладно. Тем проще для меня. Никаких упрёков, поучений и всего, что очень любит отец, как воспитательные меры для сына, которого он терпеть не может. Банально в ситуации с возвращением домой — сегодня приезжает Александр, и завтра с Димой они возвращаются в Питер. По логике ехать бы мне с ними, да? Экономия на билете, времени, и объективно, по сути я ничего не теряю, но нет. Я и так слишком долго отдыхаю. Завтра в комитете какой-то очень важный корпоратив. Александр на него идёт тоже, только появится он там через два часа после начала, потому что покинуть загородный дом планирует только после обеда. И это, конечно же, не устраивает отца. Я ведь должен зайти в конференц-зал под руку с папой и мамой одним из первых. Зачем? Показать в очередной раз какой он хороший папа и супруг. Спорить с ним в попытках достучатся до логики? Кто мы такие? Никто. С ним вообще лучше не спорить. Он всегда злой и дёрганый. И иногда (чего уж там, всегда) лучше просто согласиться и сделать так, как он просит. Так я и делаю: учусь и играю роль послушного сына, мечтая устроиться на работу и свалить из-под гиперопеки. Только сложность как раз в этом и заключается — работать мне никто не даёт. Моя обязанность — закончить университет, по возможности экстерном, выйти замуж и взяться наконец-то за ум. «За ум» — это раздвинуть ноги, позволить себя обрюхатить и штамповать детей. Забавно, что чем чаще заводится разговор о браке, тем больше кажется, что университет мне закончить не позволят. И от этого становится как-то горько. Обещал ведь. Мама не вмешивается в эти разговоры. Ведет себя так, словно она — это мебель. Её не трогают ежедневные крики отца, летящие в мою сторону. Психологическое давление и физическое насилие. Эмоциональный инвалид. Не плачет, не смеётся. Я остро убеждëн, что, когда она меня рожала, с её губ не слетело ни звука. Понять бы хотел — приобретенное в браке, или черта характера? Но не понимаю до сих пор. Всё, что волнует её — угождение отцу. И того же требуется от меня. Только вот я — не она. И никогда не стану таким. Если учителя школы не смогли додавить меня, то и у отца не получится. Пока у меня есть чувства, желания и эмоции, никто не сможет сделать из меня безвольную куклу. Разочарованно поджимаю губы, подходя к остановке. Автобус, который должен был приехать через десять минут, сейчас уже почти скрывается за поворотом. Замечательно. Подхожу к табло, висящему с внутренней стороны остановки и тихо выдыхаю, через два часа приедет ещё один. Топать обратно к Диме нет никакого смысла, вдруг этот тоже приедет раньше времени, и тогда я упущу ещё и его? Опускаюсь на лавочку под козырьком, задумчиво вглядываясь перед собой. Вчера начался июнь. В этом году лето какое-то аномально жаркое. Мы с Димой пару раз устроили заплывы на местной речке, спрыгивая с тарзанки, соревнуясь, кто быстрее переплывет с одного берега на другой. Плаваю я не ахти как хорошо в отличие от друга, но несколько раз точно наступал ему на пятки. Провели несколько ночей в лесу недалеко от дома. Жарили шашлыки. Играли в бадминтон. А ночью, когда было особенно темно, рассказывали друг другу страшные истории, от которых в жилах застывала кровь. Прижимались друг к другу, вскакивая от любого шороха, доносящегося из кустов. Не смыкали глаз до самого утра, а на рассвете смеялись, обещая вернуться вечером в палатку вновь. Просто утром, при свете дня, происходящее ночью казалось таким… Смешным и несерьёзным. Пожалуй, самый спокойный месяц. Своего рода передышка после успешной сдачи сессии. По возвращении домой опять начнутся придирки со стороны отца на любое действие или слово. Молчаливое и безучастное поведение мамы, порождающее еще большее давление, и разговоры о том, что пора думать о свадьбе. Как будто в мире нет ничего интереснее замужества. Чушь какая. Однако временами я ловил себя на мысли, что всё-таки хочется. Присутствия рядом, чувства важности и нужности. Заботы. Трепета. Страсти или даже драм. Объятий. Умопомрачительного секса, в конце концов. Хмыкаю сам себе: какой умопомрачительный, если и обычного-то ни разу не было? Я бы хотел подарить себя только одному. Своему. Не выбранному папой, а тому, с кем бы захотелось мне. Только нет этого человека. Всё никак не встречается. Раздумья прерывает телефонный звонок. На экране — фото Димы. Веду пальцем в бок, принимая вызов. Губы на автомате растягиваются в улыбке. — Уже соскучился? На том конце слышится смешок. — Я по тебе всегда скучаю, пупсик. Вася звонил. Спрашивал, где ты и что с тобой, когда в город вернёшься. — Опять этот придурок… Только от одного упоминания дурацкого имени губы кривятся. Вася — один из сыновей отцовского друга. И он тот самый, кого для меня выбрали. Тот, кто спит и видит, когда я стану полностью его. А меня только от одной этой мысли коробит и выкручивает наизнанку. Жить с ним, завтракать и ужинать. Делить одну постель с тем, к кому отвращение настолько острое, что лучше выйти в окно или вены себе вскрыть, чем ложиться в одну кровать. — Прилип к заднице, как банный лист, — продолжаю, тяжело вздохнув. — Фиг его отлепишь. И папаня туда же. Достали. Вот бы ему, не знаю… Кирпич на голову упал? Боже, я ужасный… Правда ведь, ужасно думать о таком. Но достали ведь. Никаких сил нет. А от каждой новой мысли об этом Васе тошнить начинает. — Ты норм, Сень. Не парься. Он же правда мерзкий. В общем, я сказал, что ты уехал. Так что имей в виду, что скорее всего на перроне тебя будет встречать крысеныш, — последнее слово Дима пищит. Крысенышем мы зовём его между собой не просто так. За внешнюю схожесть. За то, как красиво в глаза говорит одно, а за спиной другое. Причем про каждого. Про своего отца, своего лучшего друга. Да даже про моего отца. Только вот мой сказал, чтобы я не придумывал и перестал очернять имя альфы. Он же альфа. Он априори хороший мужик, а не трепло, коим его пытаюсь выставить я. И вообще кто я такой, что смею подслушивать чужие разговоры? Всего лишь — омега. Всего лишь могу стать его законным супругом. — Да пусть приезжает. Я всё равно ещё не уехал. — Это как? — Автобус уехал перед моим носом. Вот сижу на лавочке, отдыхаю. Жду следующий. — Так чего ты мне не позвонил? Я давно бы уже составил тебе компанию, вместе веселее. — Как-то не подумал, — честно признаюсь, кидая взгляд на циферблат на запястье. — Всё нормально. Через двадцать минут уже должен приехать следующий. Удивительно с какой скоростью пролетели два часа в ожидании. По ощущениям прошло не больше получаса. — Ладно, — Дима сдаётся. В динамике слышится хлопок закрывающейся двери машины. — Папа приехал. Как сядешь, позвони. Окей? Видимо Александр заехал по другой дороге, иначе бы не мог проехать мимо меня. Я тихо угукаю, прося передать от меня привет, и отключаюсь. У остановки тормозит форд-мондео. Лучи скрывающегося за холмами солнца переливаются на ровном покрытии серого металла. Конфетка. Новенькая, чистенькая. — Эу, — слышится свист из открытого окна, нацеленный на привлечение моего внимания. Из салона вылезает упитанный мужчина. — Местный? — Да. Вру и тушуюсь на автомате. Странный вопрос порождает непонятные чувства. По виду обычное быдло, из тех, кто каждый вечер катается на машинах под окнами и мешает спать. Со стороны водительской двери выходит второй мужчина. Первый сплёвывает на землю. — Мы тут заплутали малясь. Телефон сдох, без навигатора не доедем. До Питера далеко? — Ну, километров пятьсот в ту сторону, — отвечаю, рукой показывая направление. — Без навигатора доедете, там везде указатели висят. Только что говоривший кивает. Обходит автомобиль со стороны капота, позволяя получше себя рассмотреть. Обычный среднестатистический мужик. Сходу и не поймёшь, относится он к альфам и омегам или является представителем без статуса. Подтянутый, среднего роста, на голове короткий ежик. Под носом шрам, ведущий от верхней губы к хрящику левого крыла. Его спутник — полная противоположность. Достаточно упитанный, с маленькими глазами на пухлом лице, тонкими ниточками бровей и кривым носом, сильно уходящим в сторону. Наверное, после перелома. Высокий скалится, замечая моё ёрзанье на скамье. После бросает взгляд в сторону трассы, на которой уже вот-вот должен показаться автобус. Молча закуривает, выпуская две струйки дыма через нос. Тянет пачку сигарет в мою сторону. — Не курю. Спасибо. Вежливо отказываюсь, внимательно наблюдая за странными собеседниками, в голове уже придумывая план отступления. Потому что если хотели спросить, как доехать до города — спросили, и чего не уезжают? Без чемодана бежать было бы проще, но в пластмассовой коробке ноутбук и документы. Хотя, так ли это важно? Да и есть ли смысл бежать? — Правильно. Пагубное дело, — тянет высокий, и ещё несколько раз глубоко затягивается. — Лет двадцать не могу бросить, прикинь? С семнадцати как закурил, так и все… Жена со мной билась-билась, да и ничего не вышло. Забила, короче. — Как дела у вашей жены? Вопрос с губ слетает прежде, чем мозг вообще понимает — стоило ли? А если и стоило, то зачем? Можно было просто молча кивнуть в согласии. — У Машки-то моей? После вопроса тут же следует громкий смех с примесью чего-то гыкающего. Так смеются деревенские местные парни, живущие в соседнем от Димы, доме. — Машка-то его на сносях. Третьего ждут. Подхватывает второй, продолжая гыкать от смеха. Я киваю. — Поздравляю тогда. — Спасибо. Слушай, малой, я вот думаю чё-то ты мне знаком. Тебе куда надо? Вновь задаёт вопрос высокий, туша скуренную сигарету о стенку остановки. Окурок размазывается о свежевыкрашенный металл, оставляя после себя грязный след. Вот зачем нужно было портить остановку? Я только губы поджимаю, пальцами впиваясь в край скамьи. — В Питер. — Так давай подвезём. Второй мужик как-то слишком резво подскакивает в сторону чемодана. Хватает его за ручку, и тянет к машине. А у меня глаза по пять копеек, и какое-то внутреннее волнение. — Эй! Вы чего творите? Я не разрешал трогать мои вещи! Выражение лица пухлого смягчается. Он пожимает плечами и зависает в нескольких шагах от машины. Смотрит своими маленькими глазами, в которых вроде как читается сомнение? — Да мы ж просто помочь хотим. Нам в город, и тебе туда же. Докинем до ближайшего метро, и на этом наши пути разойдутся. Да и батьку мы твоего знаем, кореш наш. Считай, и ты тоже. Тот что только что тянул чемодан, теряет к нему интерес. Возвращается к машине, доставая из салона полупустую бутылку воды. Не жалея льёт себе на шею, в попытке остудиться. После «водных процедур» смотрит на товарища. Глаза прищуривает, и обращается ко мне. — Ты ж Арсений, да? Собственное имя слетевшее с чужих губ звучит странно. Откуда они вообще знают моего отца? Меня? — Знаете моего отца? С сомнением переспрашиваю, на что оба кивают. Синхронно. Будто репетировали несколько дней подряд. — Мы с Машкой дом в памятнике купили, так твой батька разрешение на перепланировку давал. Потом Костя и меня к себе на работу устроил, я в архиве работаю. Да ты не смотри, что мы выглядим как колхозники. У меня отпуск вторую неделю, а дома двое ребят. Отдыхаю, так сказать, машину новую обмываю, с премии купил, кстати. Выглядят они и в самом деле как обычные деревенские местные мужики. Футболки алкоголички, треники с растянутыми коленками, а от второго и вовсе несёт так, будто он не просыхая пил несколько дней подряд. Что, в целом, подтверждает только что сказанное. — Автобуса всё равно не будет, — подаёт голос пухлый, выдержав некоторую паузу, и опять сплёвывает себе под ноги. На кинутый мной вопросительный взгляд поясняет: — Мы с вокзала приехали, сказали, последний уехал часа два назад. Видимо тот самый, что показал мне свою пыльную задницу. Разочарованный вздох слетает как-то сам собой. Только взгляд всё равно кидаю на пустую дорогу. Сколько машин проехало мимо, пока я сидел до приезда странных собеседников? А после них? Ни одной? Все будто вымерли. — Я вернусь к другу. Спасибо за помощь. Подхожу к чемодану, мысленно представляя крики отца, когда сообщу ему «приятную» новость о моём невозвращении утром. Скандал, очевидно, будет жуткий. Вряд ли его убедят слова, что не моя вина в изменении расписания рейсов. В груди неприятно колет. — Да ладно тебе выёживаться, Сень. Что папашу своего не знаешь? Или нравится от него втыки получать раз за разом? А вот это уже звучит ударом под дых. Устремляю пытливый взгляд на стоящих рядом, сжимая в руках ручку чемодана. Они знают моего отца, и где он работает. Знают моё имя. При этом я отдаю себе отчет в том, что все данные о семье скрыты по инициативе отца. Сразу после того, как в медицинской карте появилось пять букв, которые отец воспринимает как… Патологию? Раньше омеги и альфы рождались в каждой семье, после всё реже и реже. Начали появляться обычные мужчины и женщины. Без статуса. Хотя можно встретить девочку-омегу. Правда, зачем девочке статус омеги, если у неё и так есть первичные признаки для вынашивания ребенка, я не понимаю. И если раньше присутствие в семье мальчика-омеги не вызывало каких либо негативных эмоций, то после это стало отклонением от нормы. Хотя, так ли это на самом деле? Если мы существуем, разве это не норма? Ведь любое живое существо так или иначе является нормой. Зачастую родители, у которых родился ребёнок со статусом «омега», отдают детей в специальную закрытую школу. В ту самую, где я обзавёлся крепкой дружбой с Димой и второй семьёй в лице Александра и Полины. Посещения родителей только в специально отведенный под это день, что делает из школы самую настоящую, по моим меркам, тюрьму. Это, конечно, меньшее из всего зла, что творится за высокими стенами концлагеря. Но распространяться об этом не хочется. Вспоминать не хочется. В социуме к омегам относятся положительно только тогда, когда у этого самого омеги есть муж. Покровитель. И чем влиятельней, тем лучше. Многие после выпуска из школы разбрелись кто куда. Кто-то уехал в страны, где к нам всё ещё относятся, как к равным. Кто-то удачно выскочил замуж. А кто-то неудачно, потому что пару выбирал комитет той самой школы вместе с родителями. Обычный брак по расчету, который грозил и мне. Счастливых семейных пар до ничтожного мало. Размышления возвращаются к услышанному. Если гуглить что-то об отце, то вполне можно придумать легенду и про перепланировку квартиры, и про работу в архиве. Только вот не сходилось здесь кое-что другое. Взаимоотношения в семье. Никто не знает о тирании со стороны отца. На людях он всегда старается выглядеть приличным семьянином. И если мы всё-таки появляемся на публике вместе, то с невероятным мастерством отыгрывает роль любящего отца и заботливого мужа. Коим, конечно же, не является. — Эу! Ну мы едем? А какой выбор? Знают папу, меня, методы воспитания. Откажись я сейчас от помощи, наверняка же обсудят это на… Планерке? За обедом? За дружескими посиделками в кафе? Тогда опять ждать проблем? Получать в очередной раз от разъяренного тирана — никакого желания. И ладно, если бы его агрессия заканчивалась только на рукоприкладстве. Пару пощечин стерпеть можно. Психологическое давление напрягает куда больше. Отброс общества, аномалия, брак, и всё в таком духе — это про меня. Если слышать это слишком часто, то волей неволей начинаешь верить в сказанное. А оно очень ранит. Сильно и больно. Киваю сам себе, под непонятное кричащее внутреннее «нет». Медленно разворачиваюсь на пятках, подходя к пассажирской двери автомобиля, волоча за собой чемодан. Пухлый перехватывает за ручку мой багаж. Укладывает в багажник, и возвращается. Накрывает ладонью мои пальцы, сжимающие ручку дверей. Открывает, приглашая усаживаться в салон. — Да нормуль всё будет, чё ты. Едем? А меня от этого прикосновения передергивает. Но я киваю, занимая место ровно за спиной водителя, помня о том, что это самое безопасное место в машине. Так мама говорит всегда. Рядом садится пухлый, что немного смущает. Он тут же отвечает на незаданный вопрос. — Меня спереди укачивает, — и кивает другу. — Вы же приехали на переднем? — логично замечаю мужчине. — Это был эксперимент. Который не удался. Я жму плечами, уставившись в окно. Стемнело достаточно резко. Слышится звук работающего мотора. Высокий тянется руками к магнитоле, выкручивая колёсико, наполняя салон лёгкой, абсолютно незамысловатой мелодией. Машина плавно трогается с места, когда мой взгляд приковывает слепящий свет фар в зеркало заднего вида. И только по мере удаления от остановки я понимаю, что фары принадлежат рейсовому автобусу. Быть этого не может. — Там же автобус! Мужчинам хватает одной секунды, чтоб среагировать: первый блокирует двери в салоне. Второй изо всей силы бьёт локтем. Прямо в лицо. В ушах слышится хруст ломающихся костей, а следом обжигающая боль. Ладони тяну к лицу, прижимая к сломанному носу, наблюдая, как между пальцев сочится тёплая кровь, орошая ткань толстовки. Телефон, что до этого времени лежал в кармане широкой толстовки, вибрирует, привлекая к себе внимание. Сидящий рядом мужчина запускает руки в карман, вытаскивая оттуда смартфон, и недовольно смотрит на горящий экран. Папа. Единственный раз, когда я действительно рад этому звонку. Руки тянутся к мобильнику так, будто мне бы позволили его коснуться. Пухлый скалится, открывая окно, и выкидывает в него вибрирующий сотовый. Меня охватывает ещё большая паника. Ярость перемешанная со страхом, но всё, что я могу — разрыдаться, озираясь по сторонам в поисках помощи. Хотя бы собственного «я», что не стремится вмешаться. Сам ведь виноват. Сам сел, сам подверг себя опасности. — Зачем вы так? С губ срывается вопрос, в надежде получить хоть какой-то ответ, будто он успокоит. — Не отключился еще? — где-то на периферии сознания слышится голос водителя. — Не-а, — громкий гогочущий смех где-то рядом заставляет вжаться в сиденье. — Повелся, как тупая сука. Я же говорил. А затем новый удар по тому же месту, куда пришелся первый. И я теряю связь с сознанием отправляясь в чёрную бездну. В надежде, что это та самая бездна.