Однажды в Штутгарте

«Самый сильный стресс — это унижение, второй по силе — утрата.» Полуденный бес. Анатомия депрессии.

Вот это ощущение облачности, некой туманности и размытости окружающего пространства Сатору чувствовал на кончиках собственных пальцев практически всё своё последнее время. Будто воздух, которым он дышит, пропитан чем-то предостерегающим, чем-то предупреждающим. Только вот о чём. Может, просто интуиция шалит, или он подхватил лёгкую простуду, что так отображается на восприятии мира благодаря дару шести глаз. Мешало данной теории разве что то, что болел он невероятно редко, да и симптомы проявлялись обычным человеческим образом, не затрагивая проклятую энергию. Можно бы и забить, но как-то слишком уж навязчиво это чувство давило. В то же время не достаточно весомо, чтобы сообщать тем же Сёко или Сугуру. Хотя насчёт последнего варианта присутствовали настойчивые сомнения: с ним бы он точно хотел это обсудить и без крайней обоснованности, но из-за непрекращающихся миссий, куда его вызывали без продыху, и разного рода препятствий по типу внезапных неотложных дел со стороны друга Годжо не успел заметить, как начал терять Гето из виду. Если раньше они друг от друга не отлипали и были поставлены в известность чуть ли не про приёмы пищи в виде спонтанных перекусов, то после инцидента с Тодзи привычная идиллия потихоньку начала куда-то исчезать, таять, оставляя меланхоличный скелет тусклой реальности. Не то чтобы всё было настолько радикально: они всё также перекидывались разговорами, Сатору всё также доставал Гето попытками вытащить из дома и сходить с ним в кондитерскую, пока друг в свою очередь неизменно пытался остаться в кровати и делал вид, что не бросится за беловолосым следом через пару секунд негодования. За последнюю неделю, правда, этого не получилось совершить, но было-то это недавно совсем. Да и всё так же они ходили на парные тренировки, несмотря на то, что вместо трёх раз в неделю они сократились до раза. Порой не получалось устроить их и вовсе из-за скопившихся задач. Основная причина крылась в том, что Масамичи посчитал нужным сделать напор на тренировки одиночного типа с особыми условиями для большего продвижения и улучшения техник для Годжо, и Сугуру в эту новую программу не входил, что вроде удивило, а вроде и было достаточно закономерным явлением. Плюсом Гето начал оттачивать свои навыки с большим упорством и вниманием к деталям, чтоб не отставать от местного гения. До сих пор слишком непривычно, но выбирать не позволяли, поставив обоих перед фактом. Да, не то чтобы радикально что-то изменилось, однако Годжо стало казаться, что Сугуру начал еле заметно отдаляться, как-то психологически закрываться не сколько от реальности и проблем, сколько от него. Зачастую они вдвоём покупали чай и кофе — Сугуру по классике брал кофе без исключений в преданность своей рутине — и сидели на лавке или на какой-нибудь крыше возле кампуса, обсуждая всё, что в голову приходило, пока вдали давало о себе знать уходящее солнце. Именно эти обсуждения Сатору любил больше всего из того, что они делали вдвоём. Казалось, сколько бы лет уже ни прошло, а их душевные посиделки с различными напитками и экспериментами над сладостями, где больше всего страдали зубы и желудок Сатору, никогда не теряли и не потеряют своей актуальности. В такие моменты вселенная будто замедляла свой ход, и на главный фон выходили их разговоры с периодическими пинками и подстрекающими на шуточный бой прикосновениями, оставляя позади все жизненные и магические невзгоды их мира и их самих. Только вот после той битвы парень всё больше осознавал, насколько это разделило его будни на «до» и «после». Раньше он этого особо не замечал при всех подсказках. Ну и от проблем Сатору убегать любил, заваливая собственные чертоги разума бессмысленными шутками с оправданиями и якобы убедительными аргументами. Вдобавок ему не давали особо зациклиться и как-то поразмышлять: магическая верхушка в последнее время буквально зверела и закидывала магические ассоциации со школами всё новыми и новыми миссиями, выводя в приоритет определённые поиски и исследования с засекреченными командировками, что были связаны с проклятой энергией, сгустками и проклятиями. Доходили дела уже и до международного уровня, что свидетельствовало о серьёзности проблем. На кого ж ещё выпало бы больше всего задачек и формальностей, как не на «сильнейшего»? Что ни день, так на телефоне уже куча сообщений о срочности случайно пропущенного вызова из-за недосыпа. Или та же доставка магических инструментов S+ класса, которая больше всего забавляла Годжо из всего списка дел насущных. Бывало, появлялись нечастые сообщения от Сёко из недавно отремонтированного морга, когда она находила при пробном вскрытии человеческих тел для врачебной практики инородные объекты проклятого характера (всунутые туда по самым разным причинам…), что требовали оценки именно его глаз. Как будто чужих не хватало. В общем, дел и занятости — бери и отбавляй, и казалось, что с каждым днём этого всего становилось только больше, хотя он ещё даже не окончил колледж, чтобы официально участвовать в такой деятельности, где по всем магическим бюрократическим традициям требовалось предъявлять бумажки для наработки стажа, лицензию, рекомендации с пропуском и прочее. Однако кого это волновало. Здесь магические дела прекрасно справлялись с копиркой дел человеческих. Будь ты хоть Вельзевулом, а на формальности твои при солидном наследственном статусе, от которого так и веяло аурой выгоды, плевать будут. А сообщений от Сугуру приходило всё меньше. Годжо не отличался особой внимательностью в людях. Он по своей природе действительно являлся законченным эгоистом со встроенной короной на голове, которую натянули ему по праву рождения и после сего действия вписали в мозговые и мыслительные коды, чтобы не смел даже пробовать её снимать, потому что сильнейшие такого себе не могут позволить априори — постулат, передающийся тебе по ДНК. Никто в его клане не снимал, и он не должен. Продолжай традицию, не то станешь слабаком, что равняется смерти. Или пожизненному унижению. Годжо не вполне понимает, что такое любовь, что такое оценка других не только по критериям силы и слабости (хоть и старается понять благодаря окружающим), что такое настоящая эмпатия. Сатору знал разве что сухую систему, встроенную в него с младенчества, и факт того, что он является важной и самой сильной шестерёнкой во всём этом метафизическом механизме, без которой баланс изживёт себя. Что весьма иронично, ведь существование Годжо Сатору уже можно было считать отсутствием баланса в принципе, своеобразной ошибкой в жизненном коде, но как бы парадоксально это ни звучало — этот дисбаланс его стабильность и обеспечивал. Так просто было нужно, и нести данное бремя было и великой честью, и великим проклятием с самых истоков зарождения его клана в истории шаманов. Ну, так ему говорили. И он в это верил. Верит и сейчас, потому что видит, как относятся к нему остальные, и какие привилегии в его руках, что способны манипулировать пространством. Верит, но не упивается. По правде говоря, в этом и было его личное слабое место. Кроме того, что он сильнейший маг со своими задачами, он не знал о себе абсолютное ничего. Абсолютный незнайка своей личности. А может, абсолютный незнайка всего бытия. То, что он знал о себе на все сто процентов, — это невозможность увидеть мир нашумевшими глазами, если в нём не будет Сугуру. Ощущал ли он боязнь потери? Да, ощущал, как он думал, после попыток разобраться в собственных чувствах-призраках. Но в полной мере совершенно не осознавал. Ему легко давалось сжимать пространство, и в то же время совсем не поддавалось вообразить в уме исход, где Гето от него уходит. Сугуру слишком въелся в его нетипичную жизнь — если не под кожу, — своим крохотным существованием, встряхнув серую рутину мальчика на побегушках у бесконечности, сравнявшись с ним на одной платформе среди проклятых престолов магического мира. И это казалось таким правильным с самого начала. Словно так оно и нужно было. Он должен был сравняться с ним, ведь был для Сатору таким же сильнейшим. Он не мог уйти. Пока мир видел только одного всесильного — Сатору видел их обоих. Вот, чей уход нарушил бы мировое равновесие. Имя Гето было выгравировано на соседнем троне ещё задолго до его рождения. Подобный исход никак не сходился с устоявшейся картинкой в беловолосой голове. Казалось, что эта концовка спровоцирует вирус, космический хлопок или ещё что-то, что повергнет человечество со всеми проклятыми отребьями и магами в пучину непроглядного, тупикового отчаяния без единой крупицы веры в собственное выживание и продолжение бессмысленной истории. Вполне вероятно, что из-за такого самонадеянного мышления Сатору что-то упустил после происшествия с сосудом. Убедился он в этом ещё больше тогда, когда под привычный вечер пятницы после заваленной одиночными миссиями недели от Сугуру не пришло ни единого сообщения. Даже тупого смайлика или мемной картинки, какими любит его закидывать сам Сатору. Годжо почувствовал неприятный укол где-то внутри своего уставшего организма: его словно укусили за внутреннюю часть лёгкого, оставив за собой зуд в качестве агрессивного напоминания. Незаметно для себя самого он весь день ожидал сообщений именно от него, а не ото всех этих навязчивых отвратительных офисных червей, представляющих недостарейшин с их прихотями. Вдруг что-то случилось? В последний раз они с Гето виделись лично ещё в начале недели, и тот показался весьма похудевшим и словно потускневшим на общем фоне. Недоедает? Нервничает? Сёко говорила, что миссий у него хоть и тоже немало, но не настолько много, как у Годжо, так как основной поток всё равно держался на способностях и статусе второго. Может, что-то семейное беспокоит, и он предпочитает помалкивать, считая это лишним? Но они давно это обговаривали. Обычно он не молчал. Раньше. Хороший повод завалиться и навязаться с любимой для Сугуру едой, скорчив привычную клоунскую рожу, заставить нормально питаться, после чего выбить ответы на тревожащие вопросы, отбирая книжки из рук. Давно он не действовал ему на нервы и не лип, плюя на личное пространство; пора напомнить, с кем тот общался всё это время, а то совсем уж от рук отбился, окунувшись в мир магической бюрократической скуки и различных тревожащих сознание дум. На карте в последнее время как раз из-за занятости и невозможности потратить деньги в никуда скопилось достаточно, чтоб набрать различные виды рамена, свежей Зары Соба, холодного кофе в баночках для будущих миссий и посиделок, сухофруктов и салатов с мясом. Вероятно, удастся ухватить и чернослив с орехами и сметаной, как любил Гето, хоть тот и старался не злоупотреблять, чего совершенно не понимал Сатору, поскольку меры в сладостях не имел и не понимал, зачем вообще её иметь (зубы, да и в целом здоровье, так не думали). Вот вдруг завтра его прикончат на миссии, или комета прилетит, раздробив шар земной на мелкие кусочки, а он так и не попробовал новый вид мороженого в любимом киоске? Поэтому первое, что он решает сделать, — это напихать Сугуру его излюбленными черносливами, финиками и прочей фигнёй для любителей сухих фруктов и ягод. В вечер последнего рабочего дня общежитие магического колледжа не отличалось особым шумом, зато было достаточно светло. Большим количеством студентов колледж похвастаться итак особо не мог, однако и с таким редким числом обстановка казалась весьма живой и в каком-то смысле тёплой, комфортной. Приветливой. Февраль подходил к концу, предвещая подступающую весну и потепление с цветением сакур. Время действительно так быстро пролетает: день рождения Сугуру они отмечали всей компанией будто только вчера, а не практически около двух недель назад. Прошёл он, к слову, вроде как обычно, но что-то в общий пейзаж не вписывалось. Опять же таки — даже тут чего-то не хватало. Хотя книги Достоевского эксклюзивного издания с новыми серьгами на заказ, кажется, Сугуру понравились; его краснеющие руки и части шеи он заметил ещё во времена их первого года обучения при неловких ситуациях или при испанском стыде из-за Сатору, когда последний специально выводил Гето на эмоции и подобную реакцию. Книги он подбирал благодаря помощи книжного шкафа: только Сугуру в их компании мог читать того же Достоевского с вот этим тупым проникновенным выражением лица, пока Годжо во времена их совместного чтения на балконе или в комнате вечно отвлекался, впадал в меланхолию, которую стабильно отгонял от греха подальше; отдельным кадром был Сугуру, который вечно подстрекал его за «неспособность чувствовать людей также глубоко, как и сам Достоевский», от чего и исходило такое сопротивление при процессе. В закоулках чертог разума Годжо это уязвляло, поэтому он всё равно собирал всю мозговую силу воли в кулак и усердно вчитывался в каждое написанное Фёдором слово, пытаясь втянуться так же, как и этот челкастый прохвост. Только получалось криво-косо, как бы ни старался. На самом деле, Сатору хотелось понять не столько Достоевского, сколько самого Сугуру. Не знал, правда, почему. Любопытство всегда било в нём ключом, когда Гето между парами по анализу проклятой энергии или по истории Японии скрывался в закоулках столовой, прячась за пыльной книгой «Преступление и наказание», с задумчивой линией между бровей что-то там себе старательно и ровненько подчёркивал, выводил, клеил заметки с записями. В такие моменты он даже забывал про свои чёртовы финики. Годжо временами даже хотелось незаметно стащить эти заветные книги, чтобы прочесть, что он там себе отмечал и о чём же думал. «- А ты у нас, значит, глубоко чувствующий? Уж не знал, — закатив глаза, Годжо захлопнул книгу и кинул её на мягкий ковёр. — Не думал об этом. Может быть, — оторвавшись от чтения, Сугуру взглянул в сторону окна и будто призадумался о чём-то своём, — чтобы чувствовать людей, нужно хорошо понимать и чувствовать себя самого. Не уверен, что постиг такой гармонии и постигну ли её когда-нибудь вообще. Да и морока это всё сплошная. Сатору на какое-то время замолчал, вперившись взглядом в плаги ониксового оттенка. — А меня чувствуешь? Сатору внутри себя кричал от неловкости сказанного, так как за пределы мыслей эта фраза выходить не должна была вовсе. Главное, чтобы уши не краснели, поэтому нужно сделать равнодушный вид в таких ситуациях. С его волосами и кожей вся краснота его разом выдаст, этого ещё ему не хватало. Но вообще ему даже стало интересно, что ему в итоге ответит Гето. Сугуру в свою очередь резко повернулся в его сторону и немного застопорился в реакции и в попытках сосредоточить взгляд на какой-то части лица Годжо, кроме глаз; сдавшись, он уставился на книгу, словно лишь там найдёт подходящий для себя ответ. Беловолосого это всегда забавляло в окружающих, что знали о его врождённых способностях. Да и обычных человеческих это тоже частично касалось, только если маги подсознательно боялись, что Сатору своими глазами увидит все их тайны, всю их подноготную со скелетами в шкафах, то обыкновенные люди банально смущались его пронзительного взгляда и слишком яркого цвета радужки, что добавлял к общему впечатлению некие хаотичность и недоверие. Пронзительность и взор в самую якобы суть души. Однако это всего лишь больше подтверждало фразу, что нам — «верхушкам эволюции» — в основном плевать на всё и всех, кроме себя и собственного внутреннего мира, на всё плевать, кроме безопасности и сохранения тайн безутешных. Для нас самих. Все настолько пекутся о своих тайнах, что даже не задумывались о том, что Годжо мало того, что всё равно на них самих и их жалкие проблемы, так он ещё буквально ничего и не видит где-то там у них внутри. Ни способностями, ни на уровне чувств. Глаза и глаза — и всё тут. Сатору бы соврал, если бы сказал, что его это не вгоняло во фрустрацию. Слишком уж он соблазнялся прочувствовать на себе знаменитую метафору о том, что глаза — это зеркало нашей души, отражение внутреннего мира, естества природной сущности без масок и автоматической лжи. Внезапно до Годжо дошло, что он ни разу не смотрел в глаза Сугуру. Переглядывались — да. Смотрели ли долго, продолжительно — определённо нет. Может быть, когда-то давно, но в его памяти такой картины след простыл. Если он вообще был, этот след. При случае Сатору фокусировал свой взгляд на его вычурных аккуратных ушах, на плагах, профиле, острых линиях челюсти, прямых иссиня-чёрных волосах. Или же на синей резинке, если тот собирал их в пучок. Ещё у Гето был красивый разрез глаз. Лисий, хитрый. Это Сатору заметил ещё при их первой встрече. Однако прямой взгляд, направленный на него больше трёх секунд, он видел только на личных фотографиях или на их совместных селфи. Интересно, почему? Однако и набраться смелости для этого не выходило совершенно. Но так хотелось. Так хотелось рискнуть и посмотреть, однако так страшно было увидеть там такую же пустоту, как и у остальных. Так страшно было наткнуться на реальность. — Возможно.» Ему всё ещё хотелось рискнуть. Войдя на территорию корпуса, Сатору обменялся кивками с Нанами, который корпел за уличным столом над отчётами с офисной подработки, параллельно проверяя дифференциалы и кучу других чисел, что утомляли глаза своим количеством, показательно проигнорировал Утахимэ с целью выбесить и направился на их с Гето этаж. Он уже успел вообразить, как навалится всем телом, пока тот занимается своими псевдосерьезными делами «на благо общества». Вдалеке коридора виднелась привычная полоска приглушённого света тёплой настольной лампы, которая вселила в Годжо родное ощущение прошлых дней и какого-то комфорта, от чего приземлённое настроение немного улучшилось. Вот только факт того, что при всех признаках физического присутствия Сатору в комнате не ощутил специфической энергии друга, малость смутил. Комната действительно была пуста. И покинули её явно в спешке, потому что дверь была мало того, что не закрыта, так ещё и приоткрыта. Поставив пакеты с покупками на стол возле мини-холодильника, Годжо зачем-то снял очки и начал осматриваться. Давно он сюда, к нему, не заглядывал из-за всех навалившихся дел. Даже стало как-то совестно, что забавно, учитывая, насколько Сатору редко что-то похожее на этот кантовский категорический императив испытывал. Что удивило парня больше всего — так это лёгкий беспорядок в комнате Гето, который был совершенно его пёрфекционистской натуре не присущ: несколько раз в неделю этому придурку могло прийти в голову просто так зайти к Сатору и начать ни с того ни с сего убираться; заниматься стиркой, бурчать, при этом убирая обёртки от китката, твикса или баунти в мусорку (которую Сугуру приходилось также неоднократно менять), упоминать, что с таким питанием Сатору сдохнет где-то от диабета в канаве вместе с проклятием низшего уровня. При таком подходе было очевидным, что в его комнате всегда присутствовала чистота, до которой Годжо всегда как до Соединённых Штатов Америки пешком идти. Видеть здесь вместо привычного порядка раскиданные по полу книги с выпотрошенными закладками, скомканные салфетки на уже немного пыльном подоконнике — хотя он всегда протирал пыль, — не заправленную постель, заполненную корзину с грязным бельём, выпавшие тут и там незаметные чёрные, как ночь, волосы, неочищенную расчёску и неубранный на прикроватном комоде пластиковый поднос с почти нетронутыми роллами являлось для Сатору до дикости странным и отчасти каким-то неправильным. Искажённым. Повезло, что пепельницу почистил. В комнате вместо привычного тепла стояла ощутимая прохлада из-за открытого окна. Которое, кажется, не закрывали уже долгое время. После уже наверняка пропавших роллов Годжо решил проверить его холодильник. — Да у него хуже, чем у меня… У кого и повесилась мышь, так это точно у Сугуру в холодильнике: на боковых полочках доживал последние дни кусок рыбы, любимое клубничное молоко оказалось даже не открытым, хотя его Сатору впихнул ему с командировки в соседнюю префектуру ещё на прошлой неделе. Если не раньше. Онигири плакали где-то в сторонке вместе с Зару Собой на вынос, бог знает какой давности. Ну и хлеб, твёрдость которого напоминала кирпич. Он что, решил посидеть на проклятой диете? Насколько помнил Годжо подслушанные наставления Яги-Сэнсэя, Сугуру было необходимо адекватно питаться, чтобы поддерживать организм для принятия проклятых духов, так как без питательной адекватной подпитки его тело всё равно испытывало внушительный стресс при поедании оных. И Гето это строго соблюдал, у него даже висел на стене где-то график для приёма пищи. И не только пищи: Годжо особо не вдавался прям в подробности, но перед тем, как поесть те же чипсы перед фильмом тот всегда ел какие-то витамины и запивал водой определённой температуры. Осознав предполагаемые последствия, Сатору медленными шагами двинулся в сторону ванной. Неспешно дёрнув дверную ручку, он ощутил, как в нос врезался максимально едкий запах чего-то невыносимого для чувствительной носоглотки парня. Задержав дыхание, Сатору наткнулся на ту самую картину в голове, на которую совершенно не хотел бы наткнуться, если бы была такая возможность: внутренние стенки туалета были облеплены тухлой чёрной пузырчатой жижей. В каких-то местах она была уже засохшей и словно приклеенной намертво, учитывая, насколько жалко и сюрреалистично торчал внутри этого безобразия бедный ёршик для чистки унитаза. Хоть бери и срисовывай для картин современности. Согласно анализу шести глаз — это буквально рвота, смешанная со сгустками необработанной проклятой энергией и жалкими остатками обыкновенной еды. Запах был настолько отвратным, что ещё немного — и Годжо сам наградил бы итак натерпевшийся толчок своей рвотой из закинутых шоколадных батончиков с бутербродами с индейкой из магазина местной заправки. Сатору стало страшно. Казалось, он впервые понял, что значит, когда кровь стынет в жилах или когда пространство с трезвым восприятием окружающей обстановки замирают, замедляются, «сужаются» и «притягиваются», как при использовании техники «Синего», словно в какой-то застаревшей киноплёнке времён Второй мировой войны. Когда по спине пробегается адреналиновый холодок. Когда пульс меняет свою частоту в считанные секунды. Когда начинаешь по-настоящему переживать. За себя Сатору такого никогда ещё не чувствовал. Даже тогда, когда отец тренировал его своими излюбленными методами для пущего понимания мелким жестоких реалий жизни, с которыми ему следовало столкнуться. — Что ты тут забыл? Лёгкое эхо. Будто кувалдой по виску. Годжо внезапно понял, что покрылся лёгкой испариной. Противной такой, нетипичной для него, такой «не в его стиле». Кажется, Сатору сегодня стал собственным первооткрывателем в состояниях, про которые читал разве что в одолженных у Сугуру заумных книжках. На данный момент он нашёл в себе ключ от двери под названием «дереализация». — Сугуру, — пауза, сопровождаемая разве что шумом изредка падающих в раковину капель с не до конца закрытого крана, — объяснись. — Мне нечего тебе объяснять, Сатору. Голова нещадно раскалывалась, одаривая виски накатывающей яростной пульсацией. Если бы у Годжо потребовали ответа, почему его внезапно накрыли самые что ни на есть разнообразные и противоречивые эмоции при его обыденной внутренней хладнокровности и безразличию с наигранным ребячеством на лице, то он бы не смог ответить. Да, он был по-своему эмоциональным и эмоциональнее многих на вид, но его эмоции зачастую имели свойство кратковременности и быстрого ухода. Пришли — и так же ушли. Как какие-то попутчики в автобусе до определённого пункта назначения, когда большинство — если не всех — сидящих ты, вполне вероятно, больше никогда в своей жизни не увидишь. Он не был супер-впечатлительным и редко когда долго от чего-то чувственно «отходил» долгое время. При углублении в книжный мир это, кстати, невероятно мешало. Но то, что происходило сейчас, подвергало его организм адреналиновой тряске, когда после волнения начинается негодование. Негодование переходит в злость. А злость, в свою очередь, трансформируется в яркую красную ярость, сливающуюся с бордовым фоном. Почему так? Годжо не знал. Это лишало аппарат его сознания руля, отпуская любые цепочки логики в космическое путешествие. В руке что-то треснуло. Кажется, это были очки. Сатору одним прерывистым и резким движением развернулся, со скоростью переместившись в сторону говорящего, инстинктивно схватив того за тонкий свитер и прижав к кафельной стенке, отдающей зеленоватым отливом. Годжо в глаза Сугуру не смотрел, мечась по разным деталям лица Гето, временами закрепляя обзор на подаренных им же плагах. Однако ответной ярости на уровне проклятой энергии не ощущал от слова совсем, да ударного не прилетело, как обычно это случалось, если они ссорились. Скорее безразличие, равнодушие и в какой-то степени эфемерное смирение. Будто ждал и был готов к такой реакции заранее. Это ещё отвратительнее, чем удары, проникнутые явной обидой. Так хотя бы понятно. — Да я такой твой ответ на хую вертел, — пальцы сжали ткань свитера ещё сильнее, — объясни мне, Сугуру, почему, пока я всего лишь ходил на миссии, как чёрт проклятый, ты тут что-то замалчивал, блевал, не ел и не спал? — Сатору очень хотелось перейти на крик, но остатки разума и достоинства подавляли подступившую к горлу оскомину и внезапно накатившую эмоциональную неустойчивость. — Ты думаешь, я настолько тупой? Я же вижу, что с тобой что-то творится, вижу, как ты похудел. Ты молчишь как блядский партизан всё это время, отвечаешь, что всё в порядке и хорошо, однако ты забыл, что при шести глазах я всё равно не всевидящий, — правая рука саднила, — не могу я знать, что именно творится в твоей душе, пока ты сам мне не скажешь прямым языком, понимаешь? Так какого чёрта ты всё ещё молчишь и смеешь говорить, что тебе при этом нечего мне объяснять? Что у тебя всё хорошо? Резкая волна агрессии спадала, оставив между ним и Гето только мелкие тёмные осколки его разбитых солнечных очков, впервые найденных под преждевременной ёлкой в день рождения Сатору седьмого декабря, при котором они уже были тогда знакомы, и который как раз таки впервые провели вместе. Очки лежали в аккуратной серебряной упаковке с яркими светло-голубыми полосами и с надписью на ней небрежными мелкими, написанными от руки, прописными буквами: «Чтоб перестал ослеплять меня своими идиотскими глазами». Гето уже в начале их учёбы замечал, как бесился Годжо из-за излишнего внимания к своим глазам и тому, что в них сокрыто. И почему он вспомнил этот эпизод тогда, когда собственноручно сломал при усиленных попытках сохранять всё это время именно их из всех имеющихся вещей? После заглушающей трезвость мышления ярости начинает накатывать волна усталости. Сугуру выглядел хуже, чем на прошлой неделе. Волосы были собраны в любимый для Годжо пучок, но сами локоны больше не казались такими густыми и здоровыми, блестящими и жёсткими. Синяки под глазами со стопроцентной гарантией обыграли бы синяки Сёко. Свитер, который Сатору в порыве агрессии случайно измазал кровью от пораненной разбитыми очками руки, казался теперь ещё больше поношенным, давно нестиранным, мятым и потускневшем на фоне уже выедающих глазные яблоки стен. Сколько он сейчас весил? Не то чтобы всё настолько плохо, но изменения даже для пожизненно невнимательного Сатору были на лицо. Куда делся вечно занудный, такой душный, но живой Сугуру? Что он упустил после битвы с Фушигуро? О чём он стал думать, что психическое состояние настолько отражается внешне? Как только он хотел спросить его лично при прямом взгляде в глаза, опустив личные страхи, в левом кармане штанов интенсивно загудел телефон. — Да блять. Раздражение скакало по нотному стану нервной системы Сатору сегодня в рекордном режиме. На экране светилось привычное: «Сёко-чан~». — Тебе лучше ответить. Я недавно был у Иери, так что не злись и прими вызов. И попроси, чтоб руку обработала. Вибрация, исходящая от техники, передавалась, как казалось парню, по всему телу, оставляя лёгкое фантомное жжение где-то под кожей при всей гнетущей атмосфере, что накалилась лишь за какую-то долю секунды. Пока Годжо, растерянно смотря в телефон, принимал вызов, Сугуру неспешными, чуть дёргаными движениями рук в некой бережной манере подобрал разбитые очки и тихо скрылся за дверью, оставив первого наедине с треклятыми гудками. Немного придя в себя, Сатору всё же ответил. Иери в этот раз была настырнее, чем обычно. — Да? — Я знаю, что ты только недавно вернулся, но можешь, пожалуйста, заскочить ко мне во временный кабинет? — Это вот никак подождать не может? — Нет. Тащи свой зад сюда. Вызов в итоге был сброшен. Сатору всегда раздражали моменты-клише в его жизни, когда вся вселенная, судьба и бесконечность или что-то там ещё в этом метафизическом роде словно всей компанией собирались в особом гостевом дворе, которого ни один невооружённый глаз не видел, наливали себе чай с мелиссой и смеялись над его ситуациями. Прямо сейчас, кажется, сценарий повторялся. Стены этой ванны уже порядком действовали на нервы, поэтому, переступив через примечательные осколки и капли своей крови, он вышел. Голова была непривычно тяжёлой. Пакеты с недавно купленной, но уже остывшей едой так и стояли нетронутыми. Сугуру валялся на скомканной кровати, укутанный кучей смятых пледов с простынёй, и усердно во что-то вчитывался в потрёпанной временем книжке, заткнув уши наушниками. И кого он пытался обмануть? Себя, разве что. Сатору давно заметил, что в них никогда не играла музыка, потому что фоновый шум дико мешал тому сосредоточиться на чём-либо — не только на книжных текстах. В какой-то из зимних дней первых лет их обучения, когда темнело рано, да и в колледже при этом требовали оставаться для дополнительных занятий, Сугуру незаметно для себя завёл привычку засыпать в промежутках свободного времени прям во время чтения. Годжо не преминул воспользоваться такой соблазнительной возможностью, решив утолить непрекращающееся внутри любопытство касаемо того, какой же у узкоглазого всё-таки музыкальный вкус; как бы Сатору ни старался, но свой наушник хотя бы на пробу тот ему ни разу не давал, будто слушал какие-то сверхзасекреченные подвиды кодов для взлома техники офиса верхних шаманов, за который засадят или оштрафуют в лучшем случае, навесив пожизненные долги. Однако, тихонько забрав один и прислушавшись с ехидной ухмылкой на лице к звуку, Годжо понял, что тот слушает… ну… целое ничего. Тишину. Мистер «не трогайте, я якобы вас не слышу», значит. Ну так совсем уж неинтересно. А когда Годжо для личной проверки специально при домашке включил им инди, то Гето будто стопорился посреди процесса решения всяких задач и вечно отвлекался на незамысловатые расслабляющие мелодии на фоне, начиная залипать на облака или звёзды, пока не выдерживал и в итоге просил Сатору сделать на минимальную громкость. У Гето Сугуру всегда много тайн. Сколько бы ни проходило времени, он до последнего был предан врождённой скрытности. Даже в музыке, чёрт бы его побрал. Не то чтобы Годжо расценивал такую загадочную черту в нём как отрицательную, если не наоборот: аура дымчатой завесы, ограждающей внутренний мир темноволосого от остальных, манила его и словно приглашала в обитель, бросала вызов глазам оттенка океанских вод, чтобы он собственноручно попробовал её приоткрыть. Чтобы попробовал хотя бы разглядеть. Нет, Годжо не расценивал это отрицательно. Просто порой это приносило невероятные неудобства. Сколько бы вечеров они ни провели вместе, тренировок, домашних заданий, совместного чтения, совместного сна на крыше пляжного дома — Годжо всё равно не осмелился бы уверенно заявить, что знал Сугуру полностью, хоть и очень рвался, искренне желал. Вроде знал его — как ни крути, не первый год друг от друга не отлипают, — а вроде обманывал сам себя же, выдавая желаемое за действительное. В этом и было зудящее неудобство, в этом и был своего рода психологический дискомфорт. Сатору будто слышал его сквозь шум громких токийских перекрёстков, когда Гето порывался ему о чём-то сокровенном намекнуть или просто рассказать в сжатой лаконичной форме после наводящих вопросов. И сейчас парень понимал, что отдаляться хоть на сантиметр от него было глупейшей ошибкой. Руки чесались что-то сделать, только бы не оставлять всё так, как было. — Я тебе сейчас поставлю подогреть в микроволновку лапшу. И чтоб когда я пришёл — ты её ел, понял? Как раз по пути захвачу и своё моющее… щас, минут десять, — не зная, что уже делать, Сатору порывался шагами в разные стороны. Желание остаться конфликтовало со срочной надобностью выйти. Чёртова Сёко, ну почему сейчас? Достав гречневую лапшу и нелепыми прерывистыми движениями поставив её греться на пару минут, Годжо выбежал в сторону местоположения Иэри. Коридор за коридором, ступеньки, Нанами с бумажками, вечерняя прохлада, стены и вот уже другое крыло. Сатору ненавидел куда-то спешить, особенно вот так: когда всё твоё естество противится и стремится к чему-то совершенно иному, диаметрально противоположному тому пути, по которому ведут тебя собственные ноги. Не соизволив даже постучаться для приличия, парень распахнул двери и уставился на Сёко, которая в привычной флегматичной манере перевела уставший тяжёлый взгляд тёмных глаз в его сторону, намекая на то, чтобы он настроил себя не на минутный разговор по поводу документов «для галочки» или формальной подписи. В кабинете как обычно пахло кофе и заезженными вишнёвыми сигаретами, бычки которых доживали мгновения вокруг итак заполненной до краёв пепельницы. Если б не её способность с преобразованием проклятой энергии, то стопроцентно бы скурила свои лёгкие, будучи ещё первогодкой. Хорошо, что хотя бы в морг не позвала, иначе смесь запахов была бы убийственная. Годжо не был фанатом сигарет — особенно их запаха, — но из-за Сугуру как-то привык, поэтому больше не возмущался и пытался фокусировать внимание на чём-то другом. Иэри, быстро окинув его и интерьер взглядом, что-то про себя отметила, закрыла лежащие перед ней бумажки, подсвечиваемые экраном компьютера, приоткрыла окно и загнула сигарету чуть ли не на середине, безмолвно уставившись взглядом на беловолосого, будто ожидая чего-то по плану. Спустя пару секунд она взялась осматривать раненую руку. Сёко была из того самого разряда типажа людей, показывающих что-то сокровенное в основном через действия. Возможно, это такая компенсация за то, что на её лице обитала извечная маска уставшего и отсутствовавшего в реальности человека именно духовно. Что-то похожее было и у Гето, только вот натура была у того тоньше, меланхоличнее в каком-то смысле. Его действия имели такой же бесшумный и многогранный характер, как он сам; нужно было выискивать закономерности, наблюдать за привычками и примечать в них отличия, чтобы с рутинными «механизмами» его мыслительного будничного процесса они не совпадали. Например, когда среди купленной еды навынос и прочих продуктов, что покупал Сугуру при «бытовой» прогулке, оказывались пачка с моти или банка «2 в 1» с желейными мишками эксклюзивной коллекции. Если ещё и миссии удачно проходили, то перепадало на торт, ещё и каждый раз с какой-нибудь разной начинкой для разнообразия. Потому что Годжо рутину даже в еде терпеть не мог, и Сугуру это помнил. В таких деталях таилась вся его сперва совершенно непроглядная суть. — Годжо. Перед глазами снова всё те же тусклые стены и призрачная никотиновая дымка в пространстве с равнодушным выражением лица подруги где-то среди неё. Рука, что была уже как новая из-за техники Иэри, казалась сейчас фантомной. Сатору начинал терять связь с реальностью, путаясь в собственных мыслях от стресса. Потихоньку его клонило в сон, но спать ему запрещено. Он ещё не вернулся. — Мне по состоянию твоему итак видно, что толкового разговора не выйдет — можешь не открывать свой рот, заранее спасибо, — но тебя это заинтересует даже при таком раскладе, да и передать я обязана. Выбирать не приходится, — Сёко, выдохнув, схватилась за потрёпанную временем чашку с рисунком недовольного кота, которую ей подарили на день рождения Яга-Сэнсэй со всей компашкой шаманов-первогодок, и поставила на подставку автомата для кофе, — в понедельник на тебя опять повесили командировку. Только в этот раз чуток подальше отсюда: отправляться тебе придётся в Германию, а именно в Штутгарт, — забрав наполненную горячим кофе кружку, девушка выхватила папку из кипы небрежно сложенных документов на заваленном ими же столе и протянула её Годжо. — Ты наверняка успел прознать, что наши из-за недавнего инцидента сейчас налаживают связи с другими агентствами, колледжами и прочими организациями шаманов за границей, поэтому те также упорно пользуются сейчас токийскими услугами, зная, кто ты и что из себя представляешь. Ну учитываем ещё военные действия с влиянием на их земли. И именно поэтому ты поедешь со следующей недели туда разбираться с проклятьем особого ранга. Все подробности тут, — она указала на папку в застывших руках Сатору. — Ничего интересующего меня я тут не вижу. Какая-то очередная маячня для репутации и формальностей, которой заниматься я желанием пока как-то не горю. Пусть отправят кого-то ещё. Сомневаюсь, что этот «высокоранговый» уродец стоит и крупицы моего внимания, — презрительно взглянув на папку, Годжо подбросил и пнул её ногой прямо в мусорку, — ещё и наглости хватает посредников использовать вместо прямого обращения. Идиоты бесполезные, — подавляя злость, он направился на выход. — Как своенравно, — хмыкнув, Иэри сделала глоток, еле заметно скривившись, — так просто упустишь шанс поработать с Гето, как в старые добрые? Сатору снова замер, сильнее сжав дверную ручку. Шестерёнки в голове обновили агрессивное движение перегревшегося механизма черепной коробки. — Тебе бы научиться дослушивать до конца. Полезная штука, — Сёко, поёжившись, закрыла окно, — передаю тебе это я, а не они, тоже не просто так. Изначально ты должен был поехать один. Ты так-то прав: это всё всего лишь очередная формальность, и по сути своей назначенный проклятый дух и выеденного яйца не стоит, однако для ведения дел и международной помощи в расследованиях и в прочем отказываться от этого было бы кощунством, знаешь ведь. Потому и в напарнике смысла не было, но, — она подошла к мусорке и достала погнутую папку. А хорошо-таки пнул, — я вмешалась и попросила Ягу-Сэнсэя немного изменить условия, предложив в качестве аргумента использовать способность Сугуру как приятное дополнение, учитывая, что по силе он практически равен тебе. Если уж опираться на прошлые отчёты и статистику. — Девушка выдержала паузу, будто настраиваясь и подбирая верные слова. — Я пока что неполноценный медик; тем не менее всё равно подрабатываю и практикуюсь, следовательно, опыт имею. То, что с Гето что-то в последнее время не так как на энергетическом, так и на банальном телесном уровне, я заметила ещё давно по этим научным причинам, скажем. Меня, признаться, больше удивляет, как этого не заметил тогда ты, с вашей-то близостью и с такими способностями. Если что я ни в чём тебя не виню, это так, лирика, — всматриваясь в люстру с холодным свечением, Сёко приставила руку к подбородку, — хотя, может, и виню. Не определилась пока, — Сатору обернулся в её сторону, — около часа назад у него было критически пониженное давление от недоедания, недосыпа и стресса из-за поглощения духов с переутомлением в качестве приятного бонуса, от чего мне приходилось выкручиваться уже и с обычными медикаментами с людских аптек, наставлениями и прочими нюансами. Так продолжаться реально не может, поэтому вмешаться в дела шаманской вышки, чтобы как-то до вас, недалёких, достучаться стало неким отчаянным шагом с моей стороны. Это так-то не моё дело, мне проблемы не нужны, веришь, нет? Но вы мне не чужие, к сожалению, и смотреть на этот сюр… — Иэри посмотрела Сатору в глаза, — ты нужен ему, полагаю? Я не знаю, что творится между вами и что именно случилось, я далеко не любитель лезть в чужие взаимоотношения, просто его состояние нельзя не заметить. Вполне вероятно, что ты единственный, кто может что-то с этим сделать. И эта дурацкая командировка, возможно, последний шанс. Закончив непривычно долгую и выматывающую для неё речь, Сёко уселась обратно за монитор и кинула папку с подробностями предстоящей вылазки на потёртый диван возле выхода, намекнув этим жестом, что их донельзя странный разговор окончен и продолжению более не подлежит. Годжо резким движением уже здоровой руки схватил помятую из-за него же папку, выскочил из кабинета Иэри, в скверных чувствах хлопнул дверью и унёсся в сторону их с Сугуру комнат.

***

      Приоткрыв так и оставленную не закрытой дверь, Годжо застал Гето в той же позе, только спящим и отбросившим от себя книжку куда-то поодаль. Еда, что была оставлена парнем для подогрева, так и почивала в микроволновке нетронутой. Тёплая по цветовой гамме лампа, накрытая бордовым полотенцем, которое накинул Сатору ещё во времена своих первичных нарушений личного пространства друга, приятно освещала половину его лица приглушёнными оттенками, скрывая такую видимую усталость. И даже так Годжо машинально отметил про себя, насколько красивым этот идиот являлся. Даже если ужасно пьяный, как в разы их споров на длительность трезвого ума, когда Сатору постоянно проигрывал, но упорствовал до последнего, из-за чего Гето приходилось из чистой принципиальности допивать алкоголь до конца и при приступах рвоты орать, что выиграл, пока умирающий от смеха и головокружения Сатору держал его за волосы. Когда читал, когда слушал музыку, когда ел или пил. Учился. Злился. Хмурился. Ухмылялся. Мимолётно флиртовал, подшучивая. Смеялся во весь голос, что так редко можно было застать из-за его чёртовой сдержанности, которую Годжо местами ненавидел, поэтому вытворял всё, что только мог, лишь бы вывести его на громкий искренний смех с хрипотцой, хоть и выставлял себя невероятным клоуном перед ним. Неудивительно, почему Гето всегда был популярен среди девушек. Из почти развязавшегося пучка выпавшие иссиня-чёрные пряди волос обрамляли лицо Сугуру и пробуждали в Годжо навязчивые желания их убрать, чтоб не мешали ему, или как-нибудь вплести их обратно, но в этот раз он не осмелился и кончиком пальца дотронуться до него. Когда Гето спал, то дотрагиваться до него или банально наблюдать за ним Сатору смущался. Такое казалось ему чересчур интимным. Неловким. Напрягающим. Так же, как начать убирать ресницу с его лица, когда он ненароком мог попросить, не видя в этом совершенно ничего особенного. А вот Сатору почему-то терял весь игривый запал и зависал. Слишком близко, а тишина в этот период между ними кажется для парня слишком растяжимой и долгой, будто он случайно научился так делать с помощью Шести Глаз, используя против себя самого. «Твои ресницы достали так часто выпадать, пей витамины, кретин…» Подавив внутри себя неведомый импульс к прикосновениям и действиями, Сатору собирался встать и убраться, однако ногой наткнулся на книгу, которую Гето выпустил из рук в объятиях Морфея. «Норвежский лес» Харуки Мураками. Так много заметок с закладками. Резко захотелось забрать её куда-нибудь с собой, спрятаться и прочесть залпом, но он вовремя одёрнул себя от такого оскорбительного действа. Скачать электронную версию зато никто ему не запрещал. Если на совместное чтение у них обоих в официальном порядке больше не хватало ни времени, ни стабильности в отношениях, то Сатору устроит это сам. Может быть, удастся что-то понять. От начавшегося роя мыслей и накатившей усталости после слишком эмоционально насыщенного дня Годжо не заметил, как уснул, облокотившись о часть дивана, на котором также случайно уснул Сугуру. Сегодня ему снились чьи-то руки и чёрные длинношёрстные коты.