Однажды в Штутгарте

Душа, чувствующая, что ее любят, но сама не любящая, обнаруживает свои подонки: самое низкое в ней всплывает наверх. «По ту сторону добра и зла». Ф. Ницше

— Годжо-сама, он снова заперся и отказывается идти на контакт. Даже есть отказывается, попросту игнорируя правила и брезгуя на витамины, — одна из служанок, одетая в специальную форму, напряжённо переминалась с ноги на ногу, боязливо посматривая в сторону статной спины молчаливого мужчины, бесшумно что-то выписывающего и вычитывающего из аккуратно разложенных на столе бумаг, — мы пытались достучаться до него около часа. Если так и дальше пойдёт, то у него заново начнутся серьёзные проблемы со здоровьем и учёбой. Он больше не пускает учителей, не ходит на тренировки, которые вы назначили, не сдаёт анализы и не практикует моторику. Графики, планировка, все наши статистики для него — всё изрисовано акварельными маркерами, а одежда персонала и вовсе разорвана проклятой энергией возле прачечной. У нас уже не получается его обуздывать, как вы приказывали; мальчик угрожает моей коллеге расщеплением! Пишущая рука замерла в воздухе, уведомляя о неразмеренном раздумывании и поиске всевозможных альтернатив. Несмотря на предсказуемость уже не новой реакции сына и сложившуюся из подобных ситуаций тенденцию к прерыванию им же чёткого воспитания на протяжении всех лет, в подростковый период Сатору стал невыносим. До его тринадцатилетнего возраста в их поместье было ещё более-менее терпимо: при неподдающемся темпераменте для усмирения пыла всегда хватало «воспитательных мер» в виде верёвок или розг; достаточным являлось и успокоительное в форме ударов смычком или линейкой по тонким непослушным пальцам, чтобы дальше учил ноты этюдов и сонетов для выступления на созыве основных шаманских кланов; при всём нежелании делать домашнее задание по математике или японскому — гранью терпения для младшего составляла ночёвка на пыльном чердаке с аллергией: ведь лучше учить формулы для промежуточного теста, нежели задыхаться и раздирать слизистую грязными ногтями из-за чесотки; при сопротивлении на занятиях по боевым искусствам и при пропусках в журнале учителям позволялось применять на нём проклятые техники в качестве наказания и закалки, из-за чего Сатору научился манипулировать потоками энергии в теле, когда были сломаны мизинцы или указательные пальцы, для уменьшения боли. Это также его сдерживало и вынуждало против воли отрабатывать приёмы. Терпимо было даже тогда, когда он портил имущество и злорадствовал над орущим дворецким, корча рожу и смеясь. Терпимо, потому что он что-то делал хотя бы через силу: отметки в аттестате не горели отличием, но годились для галочки (да и «подправить» их всегда можно было с помощью своих преподавателей), выступления на рояле совершались, слуги хоть и жаловались — всё же при этом отчёт сдавали стабильно. Вот с наступлением периода, когда следовало интенсивно готовиться к поступлению для дальнейшей деятельности в рядах сильнейших шаманов и к наследованию титула отца с итоговыми экзаменами, Годжо младший ловко сменил тактику. Теперь вместо привычных криков и истерик с детскими пакостями парень запирался в своей комнате на четвёртом этаже и устраивал бойкот. Дома его нынче могло не быть днями, после чего спустя какое-то время усердных поисков его находили спящим на кладбище, а если и не сбегал, то запирался и — как сейчас — никого к себе не пускал. Пока никто не подозревал, беловолосый научился искусной манипуляции пространством вокруг себя и способу не позволять прикасаться к себе хоть кончиком пальца. В принципе, он больше никому и не позволял, а потенциальные кандидаты перестали претендовать на это тогда, когда линейка или томик по сольфеджио мгновенно отлетели при первой же попытке его ударить. В выключении режима «дистанции» потребность со временем окончательно пропала: прикосновения автоматически стали вызывать у него внезапное отвращение со смешанным ощущением отчуждения и насыщенным желанием спрятаться. Хотя злоупотреблять этим слишком тоже нельзя: кровь из носа давала о себе знать, а объясняться огромной домашней медсестре с набором игл как-то не хотелось, поэтому Сатору пришлось учиться регулировать интенсивность, время и площадь вокруг тела. В первый раз Изая выбил ему двери с целью насильно вытащить и преподать урок, после чего между ними произошёл конфликт, который год назад привёл к уничтожению этажа и его последующей кардинальной реставрации. В наказание после упомянутого взрыва ему пришлось тогда ночевать в чуть ли не спартанских условиях в подвале вместе с холодным матрасом, жёсткой подушкой и пыльным одеялом. Утешением служило то, что незаметно для себя самого Сатору наткнулся на оставшиеся вещи покойной матери, о которых отец никогда при нём не упоминал. Хотя, что там упоминать или рассказывать. Они никогда не разговаривали. Сатору знал о своём отце самое базовое и очевидное — то, что можно в основном вычитать в легкодоступных местных новостных пабликах для шаманов, а тому были, в свою очередь, интересны только развитие и движение сына по проторённой дорожке. Да и о чём говорить с человеком, для которого эмоции с чувствами являются всего лишь помехой, смешной слабостью на пути к чему-то высшему, достойному? Что обсуждать с личностью, с которой смех ощущался как стыд, а улыбка — как что-то позорное? Парень не знал лично своей матери — не успел, — но искренне сочувствовал её участи. Даже в какой-то мере винил себя, хоть и понимал, что он ничего не решал и не смог бы. — Напиши сообщение Масамичи, что я решил действовать по запасному плану, — рука выводила аккуратную подпись, — пускай съезжает в общежитие токийского техникума. Как раз совершеннолетие наступит, всё будет легально и без лишних забот с разрешениями. — Годжо-сама, вы уверены? Он же психологически не подготовлен… как его примут, если он совершенно не приспособлен к социуму? Мальчик общался разве что… — Ты действительно думаешь, что кто-то будет смотреть на его пустые оценочные показатели и психологические проблемы? Выкрутится как-нибудь. Об этом надо было думать ещё до начала домашнего обучения. Знаешь же, что в обыкновенной школе ему не место даже под предлогом социальной адаптации. Так было с каждым в нашем роде. Он не особенный. Да и Яга знал, на что шёл, когда предлагал мне данный вариант. Подслушивание для беловолосого тоже являлось делом обыденным, кстати. Внутри внезапно стало так волнительно. Если бы у него спросили, каково ему жить дома, каково ему находиться в этом помещении с такими родственничками, с кучей «чужих» для души слуг и прочего персонала, каково подобным образом проводить мгновения единственной попытки на существование, то парень бы ответил, что ему абсолютно индифферентно. Банально не с чем сравнивать, потому и без разницы. Привык. В теории он знал, что там, за этими стенами — как никак он смотрел сериалы, книги мамы, в местной библиотеке тоже сновал, — его ровесники живут абсолютно другой жизнью, отличной от его, что они там проводят дни, руководствуясь вообще другими «законами», которые кажутся для него на данный момент максимально чуждыми и неиспробованными. Неприкосновенными. Ему через какое-то время должно исполниться восемнадцать, а у него за всю жизнь друзьями считались меняющиеся как перчатки няни, странный дворецкий, который пристально смотрел на его глаза, нервные служанки, что боялись его рук; особенно, когда он с помощью своей техники расширял и сжимал куски пространства, как ему и приказывали преподаватели по проклятиям, а эти женщины-уборщицы или поварихи психовали, крича фальцетом, что он разнесёт им подсобку с кухней. За все не полных восемнадцать лет у него банального опыта как кот наплакал. Вся его знаменитая подростковая жизнь, которую по всем вот этим шаблонам и клише вспоминают с тёплыми чувствами и воспоминаниями ушедших в прошлое бывших друзей, прошла в четырёх огромных стенах. В обстановке, где его периодически пороли в качестве воспитательного процесса и подтирали сопли в буквальном смысле, не доверяя сходить в магазин за минералкой, так как не полагается. Да и зачем? Он же, мол, всё равно должен был учить азы физики для лучшего понимания своих способностей, правила японского, английского и прочих языков на случай международного представительства. Какие уж там продукты из соседнего супермаркета? То же касалось уборки, документов и уж чего больше всего — обыкновенного общения. Об обществе максимум знал то, что он на уровень выше всех по развитию и способностям, вот и всё. Сильнейший. Поэтому ему и нельзя было расти и проводить время с ними. Так толковали — читать как постулировали — ему родной отец и величественные письмена под портретами их семейного древа, располагавшегося на стене в главном зале их дома. Местная «Библия» клана Годжо. Библия без законов божьих. Разве что с законами их собственного, «уникального», мышления и высокого положения. Они сами для себя являлись мнимыми божествами, остальное уж неважно: лирика. В парне после подслушанной новости взыграл такой редкий и приятный нутру азарт, какой возникал при срывании деятельности местным работникам. Уж что-что, а саботировать он обожал, хоть и платил определённую цену, однако для него — это определённо того стоило. Причиной была банальная скука. Во-первых, его бесило вечно что-то учить: ему больше нравилось читать книжки из коробок с вещами мамы и смотреть фильмы с мультиками и сериалами, а во-вторых — ну а чем ещё в этом доме заняться? Его всё раздражало, всё наскучивало — вот и провоцировал, хотя со временем это занятие утратило свой былой шарм. Всё заново скатилось в ненавистную Сатору рутину: это его и подбило. Каждый день казался всё сырее и серее, хотелось чего-то нового, но в то же время непонятно — чего именно нового? А тут вот как удачно всё складывалось. Наконец не придётся сдерживать эмоциональные крики и от природы громкий голос, потому что, видите ли, в их доме должна стоять тишина. Неужто можно будет кривляться, ведь ему вечно делали замечания по поводу его лица и важности «его выражения» при первом впечатлении. Больше не придётся подчиняться тупым, лишённым хоть какого-нибудь смысла правилам, убираться, протирая пыль в восемь утра, так как для его организма дышать ею очень вредно (запирать на пыльном чердаке в качестве наказания для отца являлось якобы исключением, что забавно). И, получается, он мог покупать вёдрами тот шоколад из подвала, который от него стабильно прятали по той причине, что однажды из-за запрета на сладкое он съел два килограмма конфет. Белоголовый понятия не имел, что для него есть счастье, но это определённо было на этот «термин» похоже по его чувствам внутри. А что, если он и друзей сможет завести? Главной загвоздкой было то, что в восемнадцатилетнем теле обитала пятилетняя по душевному развитию личность. За это вроде должно было быть стыдно как для наследника такого клана и таких глаз, однако Годжо смотрел на «мораль» специфически. В конце марта ему сообщили, что на время обучения для получения магического образования он будет переезжать и жить в недавно отстроенных общежитиях токийского колледжа, куда его давно уже зарегистрировали. Состроив удивлённый взгляд для дворецкого, Сатору ушёл в «растерянных» чувствах собирать вещи и готовиться, хотя давным-давно составил список вещей и тех дел, которые хотел бы сделать в дальнейшем. На прошедший день рождения ему подарили — на удивление — не традиционное ничего, а карточку для расходов с внушительным счётом вместе с определёнными бумажками, в которых Годжо не разбирался совершенно. Но виду он, конечно, не подал. Ну паспорт, ну номера, свидетельства ещё какие-то. Видимо, очень важно — и ладно. Таким образом его довезли на машине до нового места жительства, где парня встретил будущий персональный преподаватель. — Зови меня Ягой-сэнсэем, — у упомянутого сэнсэя были непроглядные солнцезащитные очки, выбритые виски и что-то, что напоминало Годжо ёршик из волос или ежа-недоростка на голове. Усы с бородой и вовсе нагоняли атмосферу американских фильмов, где главный герой сидит в тюрьме по ошибке. Одет он был, судя по всему, в их специальную учебную форму: такую одежду он среди привезённых домой тканей из торговых центров Токио ни разу не видел. Взгляд внушительного мужчины хоть и был запрятан за стёклами чёрных очков, но на интуитивном уровне Сатору понимал, что его оценивают, — и сделай лицо попроще, бога ради, чего серьёзный-то такой. Здание, где ты будешь жить, вон там, — он указал пальцем в правую сторону, — слева — крыло для девушек. Хочу, чтобы ты сразу понял, что туда реально лучше не соваться и держать свои гормоны в узде. Также не удивляйся тому, что движения тут не особо много: как ни крути, а нас, шаманов, в разы меньше, чем обычных людей. В связи с тем, что многие подростки и начинающие не осознают или скрывают свои способности, потоки абитуриентов в техникумы не самые… м-м-м, активные. Это так, к слову. Что касаемо обучения, то всё по классике: пары, направления, факультеты и доп. деятельность для саморазвития, но для практики мы формируем группы из трёх человек, во главе которых стоят учителя, так как функционал здесь куда важнее, чем теория: она больше для тренировки мозгов устроена в программе. Твоим учителем являюсь как раз таки я. — Стоп, подождите, — Сатору машинально хотел начать играться пальцами с пространством, но сдержался, — со мной будут ещё двое?.. — Именно. — И кто они вообще такие? — Яга склонил голову чуть набок, — я имею ввиду, биография там… краткую информацию о них предоставить можете? — Сатору ощущал странную неловкость. От затянувшегося молчания новоиспеченного преподавателя и его безмятежного выражения лица захотелось телепортироваться. — Ну, я сам с ними ещё не виделся, поэтому биографий не будет, уж извини. Ты первее всех из своей группы первогодок тут оказался, так что жди — как раз и познакомишься лично, — на губах мужчины мелькнула тень ухмылки. Он что, лукавит? И почему он — по идее занимающий высокий пост — не знает базовую информацию о своих подопечных? Скорее всего, специально умалчивает ради правил конфиденциальности. Люди в их доме при малейшей его просьбе сразу выдавали интересующие сведения, а если таковых не было в наличии — отправлялись в срочном порядке на выяснение. Непривычно. — Пошли, я тебя проведу. И не смотри на людей так пристально, распугаешь. Яга-сэнсэй явно над ним потешался. Дворики общежитий выглядели незамысловато: минимализм преобладал в достаточной мере, что очень контрастировало с вычурным величием его родного поместья — это конфузило и вызывало интерес. В такой обстановке он ещё не жил. Вместо хозяйской суеты и шума от передвижения вещей, от посуды, вместо исходящего из кухонь запаха готовящейся для созыва магов стряпни и разговоров персонала здесь пребывала расслабляющая тишина и чувство всеобщей занятости. Только немного иной — некого подпольного характера. И парню это импонировало как-то даже больше, хотя по какой-то причине ему всё равно не нравилось находиться без шума на фоне. — Ваши с соседом имена будут на двери, так что ищи. Всю информацию насчёт учебного процесса узнаешь в начале апреля с остальными, а пока осваивайся. Соседом? Как только Сатору обернулся в сторону голоса своего препода, то наткнулся на часть забора и зеленеющую листву. Он будто оказался на месте Гарри Поттера, ей-богу: информации и её адекватной подачи — ноль, учителя имеют свойство исчезать, плюсом сама учёба базируется на магии. Разве что сама магия немного отличалась по природе возникновения и своими основными заданиями. С соседством как таковым ничего удивительного для Годжо не было, это предсказуемо. Он банально подсознательно остерегался, что общий язык не получится найти, ведь в общении с людьми был тем ещё чайником и актуальные течения в обсуждениях общества не особо изучал, так как заставить себя из-за скуки и отсутствия ярого интереса не смог; да и самого опыта катастрофически не хватало. Хотя сериалов должно было в качестве минимальной базы хватить. Взяв себя в руки, Сатору начал подниматься по скрипящим лестницам, высматривая бумажки со своими иероглифами, которые нашёл на дверях пятого этажа. Рядом с его именем аккуратненько красовалось ещё одно: «Гето Сугуру». — Что это ещё за фрукт… вообще впервые это имя вижу, — автоматически пробурчал Годжо, сдирая лист и всматриваясь. Надо же, а по звучанию их имена были чем-то схожи; и начинались созвучно. В некой степени и мелодично. — Зато о твоём даже я наслышан, — флегматично и с тонкой иронией за спиной Сатору раздался голос. Несложно догадаться, что его сожителя, — тот самый «сильнейший» Годжо Сатору. Ходячее «шестиглазое» величие. Наверно, рядом с тобой жить — это своего рода честь, но я как-то не прочувствовал пока, уж извини. Первое, что бросилось Сатору в глаза, — это его чудаковатые уши. До них сразу хотелось прикоснуться, что показалось парню весьма нетипичным и новым для его обыденных желаний. Коснуться этих круглых и больших серёжек тоже захотелось, Годжо ни на ком таких ещё не видел. Уши любой служанки из дома его так не интересовали, например. Странно, возможно, ведь обычно, как это бывает при первых встречах в теории, должно быть общее впечатление от лица или ну… взгляд? Что касаемо взгляда, то парень вскользь заметил хитрый янтарный блеск среди тёмной радужки узких глаз, смешанный с трезвым оценивающим безразличием. Одет он был в свободный и такой же чёрный, как и его локоны, костюм с серыми вставками. Будто из манги вылез: все внешние параметры подходили для роли какого-нибудь идеального парня-гитариста из заезженного и раздражающего Сатору романтического жанра. В одной руке он держал небольшую серую сумку, пока окольцованными пальцами другой руки держал потрёпанную непримечательную книгу и недокуренную сигарету. — У тебя глаза, прям как два фонаря светятся, боже, — нервно отведя взгляд, он подвинулся чуть вперёд, — пропусти, шпала. — От тебя сигаретами и цыганскими духами несёт, не хочу, — Годжо терпеть не мог этот запах. В кабинете отца, куда его звали для выговоров, всегда воняло табаком и благовониями непонятными, что были похожи на его духи, поэтому то, что его сосед курящий и без вкуса при этом, ему не особо понравилось. Из чистого каприза он дверную ручку не отпускал и наблюдал. Сугуру зрительный контакт, кажется, не жаловал. Парень этим нагло пользовался, пристально уставившись и наслаждаясь исходящей от будущего сожителя неловкостью, какую тот усиленно скрывал за своей расслабленной харизмой и подачей тела. — Понял, в строке про твой возраст наврали. Сугуру про нелюбовь беловолосого к прикосновениям местные слушки не уведомили, поэтому, когда тот хотел ненавязчивым движением освободить дверную ручку и напоролся на глухое, резкое пространственное отталкивание, после чего выронил от удивления книгу с тлевшей сигаретой, замер в немом удивлении. Вообще то, что этот некий Гето относился к нему в своей манере небрежно, наплевав на такие привычные статусы и явное неравенство, Сатору даже нравилось. Хоть он и привык, что вокруг него все бегают, как прокажённые, ради всяких дел и его прихотей, безразличное и «настоящее» отношение нравилось ему в разы больше. Он будто был свободнее? Годжо не понимал, что именно ощущал, но вот такое импровизированное, лишённое иерархичной структуры и смелое поведение этого курильщика его привлекало. Присмотревшись к упавшей книге, Сатору на секунду замешкался и подобрал. «Мастер и Маргарита». Любимая книга умершей матери. Теперь эта книга ассоциировалась у него не столько с ней, с её пыльными коробками и исчезающими воспоминаниями из чужой памяти, которые он от скуки рисовал вместе с собой в воображаемом «сценарии», сколько с отвратительными по запаху духами, уходящим сигаретным дымом из окурка и узловатыми пальцами. Сугуру Гето исказил его перманентную гармонию сильнейшего, превратив оную в какофонию из смешанных эмоций и неизведанных сторон его подавленной личности. Даже сейчас её исказил принадлежащий ему будильник.

***

— Хорошие сны видишь, гляжу, — раздалось где-то вдалеке, — аж подушку мою обслюнявил. Веки пришлось чуть ли не отдирать друг от друга пальцами, чтобы открыть. Казалось, что их залили проклятым клеем. Сатору так долго носил солнечные очки на постоянной основе, что в итоге привык к приглушённой картинке мира, и лицезреть сейчас дневной свет без них было тем ещё адским мучением. А подушка реально была мокрой, как и щека… он этого раньше за собой не замечал. Лучше бы и дальше коты снились с непонятными образами чужих рук. Насколько Сатору помнил, он уснул рядом, облокотившись о диван. Значит, всё же его перетащили. Загвоздка была в том, что ночью Годжо также спит в «защитном режиме» для галочки. Неужели налажал и выдохся в плане энергии после вчерашнего? На часах было около полудня. Сугуру отошёл на балкон, прихватив, судя по всему, папку с документами, которую Годжо забрал с собой от Иери после вчерашнего случая. Осмотревшись, он понял, что Гето убрался. Всё стало так же, как и раньше. Или так хотел сам Сугуру, пытаясь придать картинке более упорядоченный и здоровый вид, пока внутри у него всё и дальше мысленно разлагалось. Чёрт, а он ведь так и заснул в форме, которую не менял несколько дней на миссии… Стараясь бесшумно вставать и подмечая резкую головную боль, Сатору собрался отойти в свою комнату и вернуться уже после того, как приведёт себя в порядок. Как раз по-тихому сейчас поищет очки, чтобы сдать в ремонт перед отъездом: вдруг можно было ещё спасти. — И тебе утро, — Сугуру облокотился о стену и начал осматривать его заспанный вид, — и куда ты собрался в таком виде? Да и сам вчера сюда ломился, как бешеный трактор. Годжо понял, что система дала сбой тогда, когда он не смог спокойно смотреть в его сторону, так как стоял тот без свитера. Изюминку ситуации составляло то, что Сатору никогда особой стеснительностью не отличался. Вообще наоборот. Это он в компании был представителем того типажа людей, которые вгоняют в краску остальных: походить без одежды, как только появится возможность, чтобы посмотреть реакцию знакомых? — Пожалуйста. Посмеяться во весь голос в обычных торговых центрах, покорчить рожи и поведать тупейшие анекдоты с несмешными и специфическими концовками — это и вовсе любимая часть его персональной программы, что разработана была во времена ещё первого года обучения (посвящалась она в основном для испанского стыда Сугуру). Таким образом он только пополнялся энергией, как какой-то вампир, вниманием и эмоциями, что дома раньше были в минусовых показателях. Но вот при виде Сугуру практически без одежды со всеми мышцами и ранами на виду, который ещё и так изящно курит ненавистные сигареты, рассматривает бумажки со своими пусть и уставшими красными глазами, небрежно собранными волосами и серьгами, что были подарены самим Годжо, ему хотелось как-то скрыться. Или наоборот приблизиться, чтобы… Чтобы что. — Эм… в душ хотел, — на Годжо резко напала усталость, хотя он только проснулся. Взгляд метнулся на книжные полки и прочие вещи на стенах, он давно на них не смотрел. Машинально руки стали бегать по карманам, чтобы снова наткнуться на свои привычные очки. — Так ты немного дорогу спутал. — Ну, точнее, к себе за чистыми вещами, ты понял. — А мои взять что мешает? И правда, что мешает? Раньше он постоянно забирал его толстовки тайком, после чего нарывался на порцию бубнежа и даже мата (в итоге всё равно отдавал). Но это касалось в основном только толстовок, при том заношенных: Сатору специально лишь подобные выбирал с целью особо не надоедать ему, хоть и любил так самовыражаться и общаться с ним. Однако чтоб всю одежду… вся смелость и навязчивость разом куда-то испарялись. Что-то определённо пошло куда-то не туда. Голова ещё больше заболела, а сердце билось чуть быстрее обычного. Дёргано кивнув и спихнув всё на тупость ото сна, Сатору подошёл к шкафу, неловко взял в охапку пару вещей и, собираясь запрятаться от Гето в ванной, на мгновение остановился. — Что ты там опять делаешь с моими вещами?.. Пока Сугуру отрывался от прочтения, чтобы наблюдать за беловолосым недоразумением не только боковым зрением, в лицо попутно прилетела чёрная футболка, сопровождаемая красноречивым хлопком двери. Честно говоря, Сатору бы с удовольствием свалил к себе в душ, чтобы постоять под ним часок другой, потому что расслабиться сейчас в одном пространстве с Гето возможным не представлялось. То ли из-за вчерашнего скандала, то ли от чего-то ещё, что он упустил. Парня буквально бросало в еле контролируемый жар от осознания того, что он сейчас стоит раздетым под его душем, в его части их общего блока, а не от того, что вода была высокой температуры. Может, так влияли на него их ссоры? Обычно ссорились они в пассивно-агрессивном стиле, попутно посылая друг друга, после чего на тренировке ломали носы или ставили синяки, тактильно выражаясь, а уже при лечении от Иери и при её привычном бурчании шутливо препирались, планируя сходить в кино. Может, нужно, чтобы Гето ему хорошенько врезал, и тогда ему перестанет быть так не по себе при его виде? Иной причины на такую реакцию он не находил, а если и натыкался, то резко отгонял, потому что путался только больше. Сплошные «может». Выйдя из душа в его одежде, Годжо заметил, что футболку тот надел — и на том спасибо. Папка уже лежала на столе прочитанной, пока сам Сугуру заваривал чай с кофе и что-то готовил. Сатору решил хотя бы пробежаться по материалу с немецкими проклятиями. Как выяснилось, в Германии сейчас массовые наплывы беженцев в связи с мировыми конфликтами, поэтому среди как приезжих, так и волонтёрских групп скапливается сейчас достаточный концентрат человеческих эмоций — в большинстве своём негативных, естественно, что и спровоцировало появление проклятого сгустка неплохого такого ранга. Вылет уже завтра на срок около недели, уже и регистрацию уладили с оплатой. Видимо, дельце для старпёров было важным. — «Штутгартский Билли Миллиган»… где-то я слышал это уже, — Сугуру поставил перед ним чашку с чёрным чаем и ложкой для сахара, добавив тарелку с тостами и маслом. — Слышал, потому что у людей был один такой знаменитый тип, совершавший изнасилования, однако у него выявили множественное расстройство личности, что-то такое. Там куча материала в инете по этому делу, но сомнительная вещь, правда. С этим демоном нечто схожее: он многослойный и в зависимости от перемены переключаются и его способности. Лучше подготовиться. — Ой, ему всё равно меня не победить, — Гето на это лишь глаза закатил, планируя что-то сказать, но передумал. Повисла тишина. Сатору снова почувствовал давление, но не такое, как примерно час назад, а такое же, как вчера вечером: тягучее, неприятное, негативное и предвещающее непонятно что. Незаметно для себя он снова на нервной основе начал «скрести» кусок пространства кончиками пальцев, как в детстве. — Сугуру, давай ты мне щас врежешь. — Ты идиот?.. — Нет, без шуток. Ударь меня со всей силы, выпусти сильнейшие из арсенала проклятия, покрой меня отборными матами, которые слышал когда-то от своего деда. Я не буду использовать бесконечность. Просто выпусти всё накопившееся на меня, свою обиду, и я приму. Только не молчи. Что угодно, но не молчание. Вчера было достаточно. Гето смотрел на него в ответ как-то тяжело. Временная сонливость с его лица сошла — осталась разве что «психологическая». Привычная линия меж бровей снова дала о себе знать: значит, думал о чём-то весьма усиленно. Это Годжо заметил ещё тогда, когда тот думал о расставании со своей бывшей. Перебирая сигарету в пальцах, на которых больше не было родных колец, Гето настраивался на ответ. — Сатору, я не буду делать ничего из перечисленного банально потому, что дело тут вообще не в тебе. Со своим мировоззрением ты, думаю, удивишься, но вселенная и люди в ней вокруг тебя совершенно не вращаются: и я в том числе. Это касается моих личных принципов, установок и прочего такого, в чём ты не участвуешь, да и не должен. Я и поехать согласился вчера лишь потому, что хочу кое-что проверить и окончательно всё решить, а не из-за того, что наших миссий давно не было. — М. Вот вроде ничего такого, а находиться здесь и пить заваренный Сугуру чай уже не хотелось. Смотреть на него не хотелось. Слушать вот эти его высокоморальные и глубокие изречения не хотелось. Чувство было такое, словно его поместили в комнату, наполненную звенящей тишиной и затхлым запахом, как с чердака семейного поместья, где от него требовали что-то уяснить по вопросам жизненного устройства. Словно он разделился на пространства. То, что сказал Гето, являлось объективно донесённым и содержащим голые причины со следствиями, по делу, однако что-то в этих словах Годжо всё равно задело. Сатору вот этих внутренних и ниоткуда взявшихся эмоциональных качелей в себе не понимал, обрастая противоречивыми конфликтами и вопросами к себе самому, на которые старательно искал ответы в архивах собственной души. Ощущал обиду? Недоумение? Но почему и за что? За то, что даже он упрекнул его за врождённый эгоизм? За то, что решил поехать только из-за себя? Но ведь это нормально. По-человечески. И всё же так хотелось съязвить, уколоть побольнее, нанести удар за то, чего не было. Поняв, что настроение окончательно пропало, Годжо отставил кружку с недопитым чаем и недоеденный тост, медленно отодвинул стул и безмолвно вышел, автоматически бросив перед этим какую-то неразборчивую шутку. По планам было чтение «норвежского леса» и сбор вещей на завтра, но всё, на что теперь хватало энтузиазма, — бессильное лежание на так и не заправленной с прошлой недели кровати. Сатору и не надо было, чтобы мир вокруг него вращался. Одного Гето, наверно, было бы вполне достаточно.