Однажды в Штутгарте

Почему ты никогда не воспользуешься своей силой против меня? — Потому что любить — значит отказаться от силы. Невыносимая лёгкость бытия

— Her… кхм, простите, Гето-сан, но… что он делает? Это особая техника сильнейшего для привлечения проклятия у вас в Японии, или он… просто так? Утро началось достаточно… спонтанно. И до противного молчаливо. Сатору после пробуждения помнил дикую головную боль, звонок раздражающего будильника и набившую оскомину приторность во рту от импульсивно съеденного мороженого на голодный желудок. Он бы соврал, если бы сказал, что не жалел, что оставил Сугуру вчера подобным образом посреди улицы, выставив себя херовой королевой драмы вместо того, чтобы взять себя в руки, успокоиться и поговорить с ним. Говоря откровенно, Годжо почувствовал какой-то странный и дикий страх внутри себя, как только тот упомянул о своём потенциальном уходе. То есть об этом он собирался размышлять во время поездки? И именно поэтому вообще согласился поехать с ним? Почему ничего не сказал? Почему молчал? Почему, когда в его голове происходит какой-то пиздец, он всегда помалкивает? Без исключений для него даже спустя столько времени? И так постоянно. Ощущение врождённого недостаточного доверия с чьей-то стороны его впервые настолько вгоняло в тоску и фрустрацию. Может, потому что оно впервые направлено на него вот так напрямую? Хотя, кого он обманывал. Сатору всего лишь нуждался в доверии исключительно с его стороны. Пускай вся вселенная скрывает от него, что ей душа пожелает, но постоянное молчание в подобных вещах от Гето невероятно выматывало и угнетало. Казалось, что выработанное доверие самого Годжо максимально обесценивалось, если когда-то вообще было Сугуру замечено. С самого начала их знакомства и нелепого сближения Сатору потихоньку вырабатывал в себе навыки провидца, новоиспечённой ванги и своеобразной гадалки, потому что то, как Гето замалчивал все актуальные для него проблемы с наболевшими мыслями, закапывал по его мнению «неуместные» вещи где-то в глубинах своего разума ото всех, даже от лучшего друга — буквально вынуждало парня обучаться данным навыкам, если он хотел приблизительно понимать, что у Сугуру было на душе. Вариант «спросить прямо» практически никогда просто так, как в теории должен был, не работал: нужно было максимально настаивать и демонстрировать вдобавок видимые доказательства, которые Годжо старательно и ценой времени собирал по наблюдениям, пока тот съедал себя мыслями заживо, доводя ментальное состояние до точки кипения. Не сказать, что это происходило прям очень часто, однако, как говорится, — редко, но метко. Гето по собственной натуре был человеком склонным к незаметному самокопанию и некому накручиванию, при этом надевая на себя маску каменного безразличия и осознанной расслабленности, лёгкости для галочки, чтобы никого «не волновать». Его ведь дело, верно? Звучит это, может быть, действительно привлекательно, «по-взрослому», поди слишком удобно для людей по сути своей скрытных, только вот те моменты, когда Сугуру из последних сил старался не сорваться и копил всё до победного, Сатору терпеть не мог и со временем постепенного укрепления привязанности к нему из кожи вон лез, чтобы не допускать подобных осечек; чтобы успевать дать ему шанс «выпустить пар» хотя бы немного. И самым паршивым являлось то, что в такой важный, значимый для Гето период его, получается, банально не было рядом. Всё то время, что Сугуру терзал себя какими-то непонятными концепциями, Годжо просто был на побегушках у вышки и даже не думал о том, что происходило с другом, пока он сам пребывал в неведении. Почему какие-то максимально тупые, глупые и смешные от степени абсурда моменты, ситуации, казусы они всегда разделяли вместе, а страдания и обыкновенную человеческую печаль он преданно хранил в себе, словно это что-то между ними неуместное? Сатору знал, что выглядит человеком отчасти несерьёзным, возможно, глупым и ненадёжным, но он ведь давно дал ему понять, что рядом. Даже если находился на «работе», то стоило тому просто написать одним намекающим сообщением — Сатору бы без угрызений совести пришёл к нему. Почему он настолько упёртый и непробиваемый? Почему даже рядом с ним он — один? Или Годжо сам недостаточно старался, потому что плох в понимании людей? Так тупо. Чувство вины распространялось по клеткам, поражая органы и мысли, покрывая дюймы всего существования лёгкой плёнкой тревоги. Это знание само по себе слишком невыносимое, его смысловая нагрузка била чуть ли не по сердцу, пихая парня прямиком в болото осознания собственного эгоизма и непростительной для себя невнимательности. А если бы он так и не заметил? Сугуру бы действительно ушёл? — Да нет… забейте, у меня напарник — человек слишком уж спонтанный для вашей привычной немецкой системы просто, ха-ха… Неужели какие-то абстрактные идеи и высокие — по его мнению — идеалы дороже всего того, что они оба выстроили? Да даже не только они двое — всё прожитое вместе с остальными ребятами в техникуме — неужели это всё для него теряет какую-то значимость перед неопределёнными и фанатскими целями, суть которых Сатору слишком размыто представлял? В какой-то мере это действительно… подкашивало. Неужели Годжо и вправду всё это время всего лишь казалось, что он его знает и чувствует какой-то частью души, если она существовала? Если бы ему всего каких-то пару дней назад сказали, что Сугуру задумывается об обрывании всех связей со всеми — и с ним самим — ради чего-то невразумительного по собственной прихоти, то никогда бы в это не поверил, пренебрежительно посмеявшись в ответ. Не смог бы он в этот бред поверить и не захотел бы. Сегодняшний день служил началом для введения в действо их актуальной миссии по устранению малость нашумевшего проклятия среди немецких шаманских кругов. Усложняли обстановку ощутимая неловкость и до жути непривычное молчание с самого утра: Годжо помнил подобное только в начале первого курса, когда его до невозможности раздражала вечно вежливая рожа и «правильное» поведение парня, однако с течением времени и адаптации в новом месте всё их нелепое сближение как-то само собой наступило — и вся та тяжесть между ними уже начинала понемногу пропадать. Её заменял какой-то неосязаемый комфорт и непризнанное тепло, что усиливались с каждым новым в их общей несуразной истории днём и длились ровно до вчерашнего вечера. Пока Сугуру поставил контрольную точку, обозначая потенциальные угрозы и собственные намерения, — Годжо не мог найти ни нужного момента, ни подходящих слов. Ему ужасно хотелось высказаться и завалить пространство замучившими сознание вопросами, однако всё, на что он натыкался, — это увиливающие взгляды и наушники с книгой по дороге до центра с назначенной Томасом квартирой, где обитала пострадавшая женщина и он сам в качестве своего рода «консультанта». Весь этот бред автоматически погружал его в собственные вязкие мысленные перипетии и не давал сосредоточиться на привычной объективной реальности с голыми фактами, заставляя впадать время от времени в какую-то ностальгию и перманентную меланхолию, что делала мир вокруг отретушированным и нереальным. Как же он ненавидел это состояние. И как же иронично, что именно Сугуру чаще всего и доводил его до подобного за всеми старательно выстроенными опытом защитными масками в виде тупого смеха, наигранной улыбки и отвлекающих шуток. Сатору прекрасно понимал, что ему категорически противопоказано унывать и сдаваться, аналогично другу накручивать себя и бродить по нескончаемому циклу предположений — сейчас в особенности. Но он ничего не мог поделать с тем, насколько всё-таки был уязвим перед этим длинноволосым идиотом. А тот ведь даже и не догадывается, атакуя молчанием. — Секунду, извините, Томас, я сейчас, — Сугуру подошёл со спины, обойдя собранные кучи неубранной пыльной мебели и боясь зацепиться обо что-то лишний раз всё ещё чистой тканью, — Сатору, ты можешь хотя бы раз не делать из места происшествия клоунаду, жаря зефир на моей же зажигалке и игнорируя чёртов протокол? Ночью тебе мороженого не хватило? — Да куда уже спешить, если этой бабке итак явные кранты? — Ты ставишь нас в неловкое положение… Встретившись рано утром с немецким «посыльным» от их техникума возле назначенного адреса, Томас рассказал им о том, как недавно местные жители, что обитают в одном доме, сообщали в полицию о странных криках со стороны квартиры соседки. На вопросы и звонки, на громкие стуки в её дверь не было ответа и хоть какой-либо вменяемой реакции, разве что глухие звуки или нечто, похожее на приглушённый вой. Закономерно, что кто-то бы да обратился в отдел при подобных странностях, поэтому, приставив своих шаманов и замяв дело с помощью перевода дела под их опеку через кое-какие нехитрые связи, они поставили завесу и при обнаружении следов энергии искомого проклятья не упустили шанс воспользоваться актуальностью международного сотрудничества. Выбив дверь под сопровождаемые потуги Томаса быть поаккуратнее и ещё что-то на его непонятной немецкой возмущённой речи, их встретила дикая проклятая вонь в качестве приветствия и куча разбросанной обуви в прихожей, валяющийся и сгоревший утюг посреди коридора и многообещающая жижа возле входа в спальню. Вся квартира своим состоянием могла бы посоревноваться с любым чердаком для сбрасываемого туда хлама, где стопроцентно бы выиграла. Самым забавным являлось то, что, судя по всему, проклятье нашло своё пристанище в жилье этой женщины довольно-таки давно, и пока она накапливала вокруг себя весь этот мусор и незаметно по человеческой слепоте тихо умирала от мало-помалу нарастающих внутри опухолей — никто об этом даже не подозревал. Так, вероятно, и работает весь этот вселенский механизм всеобщего симулятора бытия, рано или поздно обрекающий всех на неизбежные периоды одиночества, каким бы окружённым социумом ты ни был. Временно или нет — когда-то ты да останешься в одиночестве: наедине со своими мыслями, наедине со своим существованием, со своим шумным дыханием. Наедине с окружающим миром, которому навряд ли до тебя есть хоть малейшее дело. А вот выдержишь ли ты сей период, какие выводы из него извлечёшь для самого себя и своего жизненного течения, какие уроки познаешь и насколько будешь наслаждаться собственными несбалансированными «Я» — это уж совершенно иной вопрос. В большинстве случаев всё кончается неким сухим выплеском накопленного сумасшествия. Женщина, кажется, жила как раз одна: об этом говорит обувь одинакового размера и посуда, рассчитанная на одного лишь человека, да и не заходил никто за всё время их пребывания здесь, чтобы проверить, как эта Фрау поживает, или хотя бы банально поздороваться с ней. Своего рода ненужной зацепкой ко множественным перипетиям её неизвестной доселе жизни для Сатору стала висящая на загрязнённом участке стены и покрытая лёгким налётом фотография молодого мужчины, отмеченная 1986 годом. Вполне вероятно, что это был кто-то ей дорогой, и сейчас этого кого-то рядом с ней уже нет. Годжо неустанно проводил корреляции с их ситуацией везде, где только мог, с момента их последнего разговора. Вот и тут он её неосознанно провёл. А что если в недавнем одиночестве Сугуру был виноват он сам? Сёко навряд ли бы смогла что-то сделать даже в том случае, если бы сама заметила раньше: он бы ей на сто процентов не открылся, раз даже в сторону лучшего друга ему это даётся «со скрипом». Но он сам же мог предотвратить это, разве нет? — Прекращай в облаках витать, нам надо работу закончить. Ты щас этого Томаса похуизмом и зефиром до ручки доведёшь: немцы не привыкшие с такими раздолбаями, как мы с тобой, работать, будь ответственнее, — Сугуру выхватил зажигалку, пихнул беловолосого плечом и, вытаскивая попутно новую пачку сигарет, направился в сторону самой наполненной проклятой энергией часть квартиры. Годжо стал похуистичен ещё тогда, когда глазами увидел примерную обстановку и прикинул приблизительное время смерти женщины, что была героем сегодняшнего «собрания». Надеяться на «лучший исход» с такой степенью запущенности там было банально не на что, так какая к чёрту разница? Он никогда не понимал и не видел смысла в этих всех рамках приличия, соблюдениях дипломатического протокола для шаманов, особенно тогда, когда всё итак предельно ясно по обстановке. Сатору больше волновало (читай как бесило) то, насколько спокойным казался этот длинноволосый товарищ, несмотря на видимый настрой у него самого — и так всегда, без исключений. Да, как бы позорно ни было признаваться, ему хотелось быть им замеченным. Сколько бы раз сам Годжо ни бесился и ни обижался, со стороны Сугуру — полный чёртов штиль. Это раздражало до жути, потому что то, как в нём самом по всему телу гудело желание вытряхнуть из него всю высказанную им вчера желчь, выпотрошить детали депрессивных мыслей и услышать что-то более вразумительное, а не о каких-то обезьянах и абстрактных идеалах с уклоном в утопию, — не давало ему быть спокойным совершенно. Вот эти моменты, когда ты порываешься что-то сказать человеку, но не решаешься — и потом снова порываешься, рефлекторно загоняя себя самого в петлю из навязчивых действий, — их должны запретить или как минимум удалить из жизненных опций и развилок. — Томас, ты что, не маг? — Годжо ощутил едва ощутимый толчок в спину. Он специально опустил формальности и перешёл на фамильярный тон, потому что знал, что кое-кого это по классике будет бесить. — Нет, но так как многие мои знакомые обладали способностями управлять проклятой энергией, а я ещё и при этом хорош в боевых искусствах, то меня взяли куратором в национальный немецкий магический институт по борьбе с проклятиями по причине причастности и свидетельства этой части мира. Пока не умер. Почему вы, кстати, так резко… — парень начал щёлкать подушечками пальцев и вспоминать последнее слово. Беловолосый заметил, как того еле заметно потряхивало рядом с ним от волнения, а пока он сам якобы отворачивался или отвлекался, то на него тут же был направлен любопытный взор чужих синих глаз. Видимо, кто-то забыл про правило 360 градусов, отчего Годжо временами провоцировал того на неловкость и тихо посмеивался, натыкаясь на недовольный взгляд Сугуру. Это подстрекало только больше. — Потому что ты так легко вступил в эту чавкающую чёрную жижу — тут не заметить сложно, — слегка скривившись от загрязненных стен с такими же по состоянию участками пола, Сатору усмехнулся с реакции неловкого немца, — а чего это ты без аппаратуры? Есть же очки и даже линзы для проклятой видимости. — У нас их пока проверяют в основном, отчего доступны по большей части бета-тестеры, а так как я планировал вас обоих просто проводить сюда и наблюдать без активных действий, то лишний раз не просил выдачи. — Хм. Брезгливо схватившись за дверную ручку, Годжо аккуратно толкнул саму дверь вперёд и взглядом наткнулся на предсказуемую картину лежащей и практически пожилой женщины на заваленной различными вещами кровати. Кучи халатов, нижнего белья, носков, разбросанной косметики для ухода за лицом и прочих бытовых принадлежностей; местами можно было найти тарелки с недоеденной просроченной едой или стоящую на прикроватной тумбочке кружку с заплесневелым чаем. По потолку и краям подоконника с обоями распространялись те же проклятые следы грязных тёмных оттенков в виде сформировавшихся сгустков, что начинали проявляться ещё при входе в сие помещение, что свидетельствовало о близком нахождении виновника торжества. Оставалось только лишь найти его. Случайно наткнувшись на снова активизировавшийся автоматический барьер бесконечности вокруг Сатору, Томас сконфузился и резко схватился за вибрирующий телефон, тихо извинившись по-немецки и выскочив за пределы спальни. Сугуру, скорчившись, не удержался и зажал нос, ухватив маленькое зеркало с рабочего стола и брезгливо приставив его в район носа и рта женщины, кое-как придерживая предмет кончиками указательного и большого пальцев. — С каких пор это ты таким брезгливым стал? По-моему, из нас именно ты мне на постоянке морали читал по поводу натуральности и природной фигни в таких делах, не? — Пристально следя за каждым движением Гето, Сатору не преминул ухватиться за замеченную странность. На прошлых миссиях при обнаружении человеческих останков или при внезапных людских смертях на месте — такое уж в их ремесле случается — последнее, что Годжо предпочитал делать, — это разбираться с трупами. Он не мог быть таким же полностью хладнокровным и спокойным рядом с бездыханными телами, как, к примеру, Иери, так как возникало встроенное отвращение и желание смыться от них подальше, хоть он это и пытался скрывать. В моменты их первых практик при проявлении экспрессивной брезгливой реакции в ответ парень всегда слышал насмешки Сугуру и последующие лекции его до кончиков пальцев раздражающего авторства о том, что каждый шаман должен быть готов к подобному; да и как он, сильнейший-то, может позволять себе такое детское поведение при всей возложенной на него ответственности? Кончалось всё, очевидно, замкнутым кругом из споров и нескончаемых столкновений их предпочтений и точек зрений. — Не выводи меня на этот разговор сейчас. Если есть возможность лишний раз не прикасаться к этим загрязнённым созданиям — даже если они мертвы, — то я его не упущу. Потом надо не забыть душ принять раза два… — Сугуру, что за… — Простите, что перебиваю, но мне сообщили, что в старом Гейдельбергском замке замечена странная активность: некоторые люди временно бредили, а во внутренних комнатах с экспонатами наблюдались странные движения и исторические предметы, что дублировались. Это наш шанс словить его, — немного запыхавшись, Томас усиленно пытался не смотреть в сторону тела. — Так, значит, тут только части всё-таки? — Гето, завязав волосы потуже, начал присматриваться к окружению получше. — Судя по всему… Если опираться на те описания, которые Сугуру сообщил ему ещё незадолго до начала миссии, то зафиксированных форм у Миллигана всего четыре: одна провоцирует злокачественные образования внутри человеческого организма, при том такие, которых в истории болезней, вероятно, могло вообще до этого не быть; вторая воссоздаёт материю любого рода и формы при собранных эмпирических данных; третья манипулирует техникой, что, скорее всего, связано именно со спецификой механики; и четвёртая в качестве вишенки на торте провоцирует галлюцинации, воздействуя с помощью проклятой энергии на мозг человека, после чего с помощью дезориентации жертвы физически присваивает жизненные ресурсы и ту же самую энергию. Повезёт, если это действительно предел, но надеяться на это было бы весьма опрометчиво. Подытожив и сопоставив все перечисленные показания, Сатору решил присмотреться к технике получше. И не прогадал. — Эй, — он еле ощутимо дотронулся до руки Сугуру, — тебя ведь отправили с условием, что ты должен его поглотить, верно? — Ну да, говорил же. Меня только с этим условием и отпустили сюда, чтобы ещё больше выгоды извлечь для нашей области. — Хм, — увидев блеск проницательной подозрительности в глазах напротив, Сатору резко тыкнул ему в щёку, смутив резкостью жеста и Томаса, что, кажется, относился в какой-то степени даже слишком настороженно и немного дёргано в сторону «сильнейшего» с его резким поведением с примесью непривычной их темпу работы спонтанностью, — у тебя тут пятно какое-то. Я пойду на кухню осмотрюсь, а вы тут пока гляньте: поди возле бабули устроился где-то. — Т-только вы, bitte, поаккуратнее, нам трудновато потом будет заметать следы в случае масштабной драки какой или ещё чего такого. Нам шумиха в прессе не нужна пока, — так вот, почему он такой нервный ходит. — Да не парься, тут всё равно всего лишь часть сидит, ещё и по сравнению с остальными формами — не самая активная в плане концентрата. Мы с ним — сильнейшие, забыл? Доверься. Проверьте пока получше возле неё, а я проверю кухню и коридор. Глянув на считанные секунды в сторону Сугуру, чьи глаза словно в какой-то момент стали на оттенок темнее с характерным мрачным отсветом, Годжо отошёл в сторону кухни, куда вели все подсказки энергетического характера благодаря силам шести глаз. Он уже давно понял, что этот урод запрятался возле микроволновки и ждёт своего инстинктивного часа. Не сказал ничего про его местонахождение остальным банально потому, что на этот счёт у него были своего рода «небольшие» сымпровизированные планы. Главное, чтобы сейчас всё сработало без помех и так, как он делал на тренировках с идеальным исполнением. Наведя фокус на определённую точку, в районе которой как раз ошивалось скрываемое проклятье, Сатору начал провоцировать концентрацию сбора бесконечности в сторону отрицательных чисел, благодаря чему в наведённой местности слаженные частицы Миллигана активно демонстрировали свою уже физическую сущность, являя отвратительную склизкую оболочку с увеличенной частью головы, совмещающей в себе две деформированной черепушки. Из-за того, что проклятый уродец стал издавать скрипучие звуки, похожие на миллион загнивших дверей, неудивительно, что Гето наверняка происходящее услышал, отчего где-то позади Годжо слышались ловко подбегающие шаги. — Сатору, ты что творишь?! — Синий.

***

Для некоторых любовь начинается с пустяка, даже с какой-нибудь банальности. Но не будет ее — не возникнет любви. Каждый, наверно, задумывался о том, что из себя представляет любовь по своей сути, как она ощущается или как именно должна в теории ощущаться. Читая книгу и натыкаясь на частые её упоминания, волей-неволей всё равно задумываешься, а любил ли ты когда-нибудь кого-то по-настоящему. Или любишь, если есть кого. Если нет, то полюбишь ли в будущем или полюбишь ли вообще? Может, ты останешься один? Зачастую любовь, что присуща членам семьи, отлична от той, которая направлена на кого-то конкретного и по крови не родного, кого-то «особенного» среди когда-то незнакомых лиц. Годжо ответить на подобные вопросы навряд ли бы смог и самому себе в том числе: его максимум — это предполагать. Временами ему казалось, что в какой-то степени с ним что-то не так в плане чувственного фона: в нём отсутствовали задатки сильной злости или негодования при несправедливости среди людей, не хотелось плакать или впадать в глубокую пучину из грусти при печальных сценах драм, которые крутились частенько у домашних работниц по телевизору: вот они уж рыдали от души за своих персонажей, что парня искренне веселило. Поддерживать кого-то, отдавая тепло и уют, он тоже не умел. Максимумом служили шутки, направленные на поднятие настроения человека, или стимуляция эмоций с игрой яркой мимики на лице, заглушающая и скрывающая преобладающее на постоянной основе хладнокровие и даже частичное безразличие. Хотя не всегда удавалось прятать грубость и отстранённость, отчего мог сделать только хуже. Однако, как бы часто его вокруг не называли ребёнком или несерьёзным человеком, он давно вышел из того периода, когда можно было нескончаемо отрицать наличие тех или иных чувств внутри и манипулировать собой — это всё равно никогда качественно не работало. Сугуру был для него не обычным лучшим другом или названным братом, каким виделась их связь для окружающих, а кем-то… другим. Это было явно чем-то большим, чем обычная привязанность, но мог ли он так просто утверждать, что любит его? Ему банально не хотелось «рубить с плеча». Не слишком ли громко утверждать подобное для такого, как он? Мог ли Годжо взять на себя по своей же инициативе груз ответственности и заявить, что по-своему, но он всё-таки умеет любить? Сможет ли он в полной мере отвечать за свои слова в дальнейшем и отдавать столько, сколько от него потребуется? Бороться и стараться, оберегать кого-то ещё, кроме себя? Потому что как бы часто люди ни говорили, что у человека с ледяными руками — тёплое сердце, — к Сатору это не относилось. Он действительно сам по себе такой с рождения — холодный и грубый, резкий, местами пренебрегающий, жестокий. И если Гето принял его таким, какой он есть, однако как друга, то примет ли как кого-то ещё больше особенного и значимого? Хотя, учитывая, что он затеял, то становилось на душе как-то странно и непонятно. Тревожно. Закрадывался червь сомнения. — Ты пялишься на меня так, будто это я, блять, снёс часть дома той умершей, несмотря на то, что нас чуть ли не молили быть аккуратнее, — Сугуру сидел на одной из лавочек и пил свой любимый и противный кофе без намёка на приятную компенсирующую сладость, рассматривая окружение автовокзала, — зачем? Повыпендриваться захотелось? Нам влетит теперь по самое не хочу, как и тому Томасу, что выглядел после этого как смерть, а я ещё и не выполнил условие для… погоди, — оторвавшись от созерцания узоров и номеров на поездах, он взглянул на беловолосого, который изо всех сил сдерживал довольную ухмылку и вчитывался в экран телефона, — ты… — Ничего страшного. За себя можешь не переживать: технику-то «по неосторожности», — последние слова он выделил жестом кавычек, — выпустил я с целью аннигилировать такое невероятно опасное проклятие. Ну или ещё чего-нибудь наимпровизирую по ходу дела, когда будут спрашивать. Главное то, что этой части искомого проклятия больше нет. Повезло, что у неё больше пассивок, чем активных фаз… — Ты сделал это, чтобы предотвратить потенциальную угрозу с моей стороны? — Облокотившись рукой о спинку и подставив ладонь под лицо, на нём расцвело выражение ироничного недоумения с примесью серьёзности в карих глазах, что отдавало общим планом какой-то мрачностью и гротескной тоской. У Сугуру лицо всегда скрывало в себе чудеса мимики и драматических масок, вот только пользовался он лишь одной — «вежливо располагающей». — Я сделал это, чтобы ты меньше блевал. Атмосфера неожиданно и неуловимо сменилась на недавний неустойчивый лад. Годжо ощутил внутри себя лёгкий укол раздражения и бесячей его недосказанности, что прибавлялось к неприятному осадку от последнего вопроса с целостным отвратительным состоянием. В последние дни он ел через раз и плохо спал, хоть особых причин у него на это и не было. — Что ты хочешь проверить? Ты мне сказал, что твоя главная цель поехать со мной — это не я сам, а какая-то проверка. — Хотел в лишний раз убедиться в правильности своего подлинного предназначения. В правильности моего выбора; в очередной раз понаблюдать за тем, как низко пал наш вид перед этим глупым стадом питекантропов, и как мы опустились. Насколько мы истинно слепы перед своим жалким положением, — допив оставшийся кофе, Сугуру резко смял бумажный стакан и выкинул его в рядом стоящую мусорку, — это наш подъехал. Зайдя в назначенный вагон и сев на случайные места, Сатору схватился за провод от наушника Гето прямо перед тем, как тот его надел, и посмотрел туда же, куда и он, осматривая через пыльное широкое окно пасмурное небо и тёмно-зелёные немецкие поля. — Ты же помнишь, что ты не один, надеюсь? Два самолёта параллельно рассекали небосвод.

***

Прохаживаясь по Гейдельбергу, начинаешь понимать, что в общем и целом Германия местами повторяет сама себя по какой-то первичной картинке восприятия. Разве что достаточно сильно разнятся определённые её районы в зависимости от их реставрации и исторической наполненности. Визитной карточкой уж точно можно было назвать готический стиль их архитектуры и аккуратность построек, отлично описывающих нрав людей, что тут живут. Особенно дыхание захватывали католические храмы, что возвышенно давали о себе знать благодаря своим заострённым куполам и раздающимся мелодиям, исходящим от колоколов. Подойдя к зданию, что вело ко входу в Гейдельбергский замок через специальную систему приёма посещающих людей и пристроенных подъёмников из-за весьма высокого местонахождения замка, Годжо резко обернулся и начал всматриваться в идущих и шумящих, судя по всему, студентов, расположенных не слишком далеко от них обоих и размахивающих папками с длинными тетрадями, крича что-то вслед остальным друзьям. А ведь они даже и не подозревают о том, какая сторона жизни может скрываться от них, пока они спокойно едят, спят и проводят собственную рутину в уюте и тепле. Жизнь — очень странная штука, особенно, если учитывать, насколько отличные ракурсы существования каждый из нас видит и тщательно анализирует, делая индивидуальные выводы. С подобными «экзистенциальными ракурсами» порой лучше быть очень осторожным и бдительным — не заметишь, как и в твоём мозгу возымеет место всепоглощающая идеалистическая цель. — Чего застыл? Очередное проклятье, спровоцированное обезьянами, увидел? — Неизвестно, какая по счёту сигарета снова дала о себе знать неприятным табачным запахом позади Сатору. Эти его «обезьяньи» причуды его то ли пугали, то ли смешили, то ли вгоняли в абсурд — он пока сам не понял. Может быть, вообще всё вместе. — Кем бы ты хотел стать, если бы не был магом? — Годжо еле заметным движением указал пальцем в сторону шумящей молодёжи. — И кем вообще хочешь стать сейчас? После нашего выпуска. Я никогда у тебя этого не спрашивал, кажись, — провокационная тема будущего смешалась с искренним появившимся интересом. А ведь он и в правду не спрашивал его до этого. Как и не думал об этом всём сам. Подобный нестабильный образ жизни наследника сильнейшего клана приелся в его рутинный уклад настолько, что потенциальной смены деятельности он словно уже и не видел априори. До этой странной поездки все его дни начали восприниматься им уже как один. — Сложный вопрос. Собирался сдать множество экзаменов и податься в сферу IT или метнуться в сторону юриспруденции; может быть, в сторону какой-нибудь экономической безопасности; местами мысли шли и в сторону филологической отрасли… Там много чего зависело ещё от того, какие именно университеты бы приняли мои заявки, потому я ориентироваться по ситуации планировал, так как особой тяги к какому-то определённому направлению я особо не чувствовал, — глянув с каким-то немым отвращением на уходящих подростков, Сугуру еле ощутимо зацепил пальцами рукав беловолосого и потянул за него, развернувшись к пропускной, — а насчёт настоящего момента, то… На какой-то период он просто-напросто замолк, обмениваясь английскими фразами с немкой у стенда и передавая Сатору пропуск с рисунком исполинского и немного побитого временем замка. — Я просто хотел стать первоклассным магом и специалистом своего дела, что защищал бы слабых в идеале; ничего особенного, — устроившись на сиденье подъёмника и смотря на уходящие мимо тусклые деревья в окне, что сменялись местами на вид отдалённого Гейдельберга, Гето переминал в руке наушник, — но так было раньше. Сейчас… я будто стою перед огромными указателями вместе с развилками в полной кромешной неуверенности, хоть и кажется иногда, что вот-вот — и я наконец сделаю этот шаг, потому что, как мне показалось, нашёл тот самый личный смысл, который с недавних пор утерял. Потому что я нашёл то, ради чего стоит снова пытаться продолжать жить. Ты навряд ли поймёшь меня, Сатору. Мы с тобой в этом никогда не будем гармонировать, и ты сам это прекрасно знаешь. Знает. Но и попыток понять его он не бросал. Годжо всегда была чужда такого рода нравственность, и людей как таковых он в своей жизни никогда не наделял масштабной смысловой нагрузкой, как Сугуру, и наделять явно не станет. Ему слишком плевать на статистов, пока главные роли в его личном кино давным-давно распределены, хоть и пытался по возможности минимизировать их потери. — Честно говоря, я вот этот твой момент с обезьянами так и не понял: ты всё наше время выступал в качестве какой-то матери Терезы, а теперь что? Я не могу понять тебя сейчас, потому что ты молчишь, — беловолосый остановился напротив замка и, потягиваясь, посмотрел на друга, пока мимо них сновали кучи громко разговаривающих на разных языках людей. — Да неужели ты сам ни разу не задумывался о том, какие убытки несут маги, из раза в раз изгоняя нечисть, которую породили эти безнадёжные животные? Мы защищали, блин, тех, кто, как в итоге оказалось, портит нашу жизнь ещё с самых начал. Вспомни того же ублюдка Фушигуро, что чуть ли тебя не прикончил, а он в каком-то смысле является обыкновенным человеком. Вспомни Аманаи. Разве не возникало у тебя за всё это время желания искоренить главную проблему и сформировать такой мир, где у магов — у нас — не было бы столько бесполезных смертей? Столько абсурдных проблем, — маска безразличия на его лице давала маленькие трещины, пока участки шеи покрывались покраснениями от нарастающего волнения, — не будет людей — не будет проклятий, не будет проклятий — у нас не будет хлопот. Мы будем жить в том мире, в котором должны. Чем больше я думаю об этом, тем только больше понимаю, насколько эта схема была бы действенной, — хмуря брови, он скользил взглядом по возвышающимся стенам и золотым старым статуям, поправляя выпавшие от ветра пряди волос. — Неа, не возникало, потому что, честно говоря, мне как-то похуй на людей и на то, что они сами являются источником «псевдозла», — пока Сугуру смотрел на него привычным недоумённым взглядом, Годжо отряхивал его спину от какой-то побелки, — мы с тобой всегда на этой теме начинаем спорить и друг друга троллить, но давай ты просто выслушаешь меня. Вот смотри. Аккуратно схватив Гето за руку и всё ещё одновременно поражаясь перманентному теплу его ладоней, Сатору повёл их в сторону входа, вспоминая, зачем они вообще сюда явились. На данный момент он никаких знаков не видел и странных запахов проклятия не чувствовал. По самому благоприятному плану он хотел дождаться ночи и спрятаться где-то, после чего поставить завесу и быстро убрать многоличностного индивида, чтобы Сугуру передохнул на какое-то время от поглощений в связи с рвотой и целостным состоянием, хоть и будет потом бубнить. Кругом висели информативные стенды и светящиеся экраны с немецкими текстами, сообщающими исторические особенности предметов, что располагались за стёклами, или говорящие что-то о комнатах, чьи интерьеры сохранялись до сих пор. Всюду сновали смеющиеся и громко разговаривающие люди, что-то себе фотографирующие и друг другу после показывающие, активно жестикулируя. В подобных местах можно почувствовать какую-то ноту интернациональности, потому что общество в них собирается максимально разношёрстное, а языки смешиваются в некой приятной какофонии. Народы словно становятся одним целым, параллельно увеличивая ощутимость равности и одинаковости единиц общества, размывая именитый статус с навязанными ярлыками. Это «ощущение», вгоняющее в дереализацию и раскрывающее глубоко в мозгу тематику абсурдности всех социальных правил с установленными системами любых отраслей, наверно, было у Годжо одним из самых запоминающихся в пребывании за рубежом. Возможно, по причине отдыха от нескончаемой ответственности и мыслей о собственной ценности как человека и как личности, а не только как сильнейшего. — У меня ещё тем вечером сложилось впечатление, что ты, по сути, предлагаешь размытую идею некого геноцида обычных смертных, но ты думал, насколько эта затея не то чтобы непрактична, а насколько она сама по себе нереалистична, скорее? Если ссылаться на историю, то составляющая проклятий как явлений действительно заключается в негативе и переизбытке подобных эмоций от каждого человека, но произошло это всё таким образом, что никто не может объяснить первопричины. Ну, может, космос там какой-нибудь тому виной или чё-то ещё в этом духе. Отсюда плавно делаем вывод, что и противодействия не найти закономерного. Вырежешь ты сейчас население Японии, допустим — хотя у меня уже вопросов к этому алгоритму куча, — а что насчёт остальных стран, континентов? Что будешь делать с проклятиями, которых уже пруд пруди? А с самими магами? Ты и собственных родителей убьёшь? — Годжо не заметил, как в течение всего обхода комнат с экспонатами замка он удерживал Сугуру за руку и не отпускал, — плюёшься и кривишься на них всех, хотя наши с тобой силы, положения в магическом социуме берут своё начало именно от их чувств с эмоциями, — он обвёл взглядом комнату, наткнувшись на взгляд девушки, внимательно смотревшей то ли на его глаза, то ли на них обоих, и ехидно улыбнулся ей в ответ, смутив, — не задумывался? — Внезапно Гето на короткий миг сильно сжал его руку, отчего последовал инстинктивный толчок ему в колено. Пройдя в помещение с огромной бочкой, в которой когда-то были литры вина, Сугуру пригляделся к ней и что-то мысленно прикидывал, присматриваясь к стенкам сонными глазами. — Вот мы сейчас обошли какую-то часть доступных территорий замка, но особых странностей я не заметил, кроме вот этих остаточных сгустков, что похожи что запахом, что консистенцией на те неполноценные проклятия. Ещё я что-то заприметил в прошлом кабинете фармацевтики, однако… ничего летающего, как сказано в отчёте, не видел… что ты делаешь? — Пока он анализировал обстановку, Сатору странными движениями разъединял и соединял руки. — М? Руки вспотели, терпеть не могу такое. — Так отпусти… зачем вообще держишь? — Не хочу. Желание такое, нужна уважительная причина, что ли? — Тогда заткнись и просто держи. Переплетая специально неподдающиеся и неловкие узловатые пальцы своими, Годжо повёл их в сторону лавки с сувенирами и начал перебирать магниты с различными брелками и значками, книгами и вкладышами. — Я хочу этот на холодильник повесить, — Сатору указал на железный магнит с рельефом замка и окрестностей вокруг него. — Так вешай. Так говоришь, будто у нас общий есть. — Ну на будущее, мало ли, — в ответ Сугуру еле заметно шевельнул бровью и начал распутывать пучок, распуская волосы. — Я б такую безвкусицу не повесил… А я ещё Утахимэ говорил, что у тебя вкус неплох. Взял бы что поярче, чернуха какая-то. — Ой, сам выбирай тогда, позер. С трудом выпустив пальцы, Сатору отошёл посмотреть брелки на ключи, забрав себе один с маленьким немецким флагом и прочими висячими символическими штуками, который увидел с самого начала. Взяв подобный и выхватив магнит с рук Гето, он быстро оплатил и прежде, чем выслушивать очередную недовольную мини-лекцию о том, что он бы заплатил сам, просто впихнул похожий брелок другой раскраски ему в карман. — Мне кажется, что он куда-то переместился. Я ощущаю вот этот противный запах от следов, какой был в квартире умершей бабули, но насчёт его присутствия… он где-то в городе должен быть. — Хм. Потеряли время, получается. — Да я б так не сказал, — Годжо потёр глаза, — когда ещё у нас вот так вышло бы прогуляться по историческому замку в другой стране после того, как подорвали хату почившей немки? Не суди всё так категорично, — как только он собирался идти обратно в ту сторону, с которой они пришли, Сугуру почти незаметно дотронулся пальцем до его предплечья и ловким движением снова схватился за руку. — Такая холодная. Даже если с тобой долго держаться. — Так с детства ещё. Мне одна няня — практически единственная, кто меня выдерживал из всего «испытуемого набора», — часто пыталась согреть мои руки и причитала, потому что у неё никогда не получалось этого сделать. Не знаю, почему она не могла с этим смириться и растирала мне их своими, чуть ли не горячими. В какой-то момент я даже беситься на неё начинал, потому что она меня будто пыталась вылечить от естественных вещей. Тупость же. Спустившись обратно до самого низа и улиц, где можно было зайти в самые разные магазины и лавки: начиная с профессиональной вышивки и заканчивая удивительным антиквариатом за кучу евро, Сатору посмотрел на время и окинул взглядом стоящий рядом католический храм, который можно было видеть ещё с подъёмника. Вот только интуиция подсказывала, что на сегодня он был с неким подвохом внутри себя, так как все размытые следы указывали на прилежащую местность. Оставалось подождать несколько часов и напустить завесу, пробираясь попутно внутрь. — Ты сам так и не сказал тогда, кем хотел бы стать, — автоматическим жестом захватив зажигалку с сигаретой, Сугуру собрался выпустить руку, однако Годжо вместо этого поджог ему сам. — Ну… если думать об обычных университетах, то я, честно говоря, совершенно без понятия. Возможно, я был бы тем самым типом людей, которые находят себя уже при практике и пробах нового. А что касаемо настоящего времени, то я видел нас обоих какими-нибудь учителями или магами по частному найму. Больше первое. — Ты — и учитель? — Гето звонко рассмеялся и резко закашлялся от вдыхаемого дыма, из-за чего Сатору стало как-то беспричинно неловко и странно в районе грудной клетки. Возможно, слишком давно в связи со всеми событиями тот не смеялся так ярко при нём, как раньше. — Трудно представить. Расскажи я такое кому-то из наших — они бы подумали, что я анекдот сочинил. — Пошёл в жопу, я был бы охуенным преподом. Где бы ты такого ещё отыскал? В ответ на экспрессивную речь, Сугуру плавно выдохнул и снова замолчал. — Не знаю, Сатору. Я всё ещё ни в чём не уверен. Мне кажется, что мир без этих паршивых обезьян был бы куда более правильным и безопасным для нас и в особенности для тех, кто слабее и кого могут запросто убить по их неопытности или неосторожности. Как тогда. Так было бы более… правильно, что ли. — Зачем ты делишь всё на правильное и неправильное? Словно смотришь на мир лишь в чёрных и белых тонах. — Сказал тот, кто делит всех подряд по критерию силы и слабости. Это ведь то же, что и моё, как ты говоришь, «чёрно-белое мышление». — Ну знаешь, я думаю, что это больше личное деление, которое никого, по факту, не касается. Да, я не признаю слабаков, но я и не собираюсь их стирать с лица земли. А ты — да. Мышление у нас похожее по природе, но действия диаметрально противоположные, при этом я сейчас пытаюсь так узко не оценивать всех подряд. Просто имею ввиду, что для более приятной жизни проще всего откинуть подобные «ограничители» и всю эту излишнюю нравственность твою любимую. Как по мне правильное и неправильное у всех своё — субъективное, — как бы все ни стремились доказать обратное, приводя аргументы в пользу практичности и объективности, подводя каждого из нас всех под одну гребёнку. Вот ты считаешь систему неверной, а «обезьян» — местными ошибками, пока меня мироздание как таковое устраивает: я просто живу и работаю ради процесса. И важный момент: я вижу минусы со многими нюансами, как и ты, однако я позволяю этому всему существовать, временами корректируя общую картину по данным возможностям. Ты чего так смотришь? — Сугуру, специально выдыхая дым в противоположную сторону, вдумчиво всматривался в яркие голубые радужки. — Когда впервые тебя увидел, то никогда бы не подумал, что только с тобой буду обсуждать подобного рода вещи, если честно. Пошли пока, переждём. Руку он так и не отпустил.

***

— Слушай, а если я щас подлечу и выбью окно, сигнализация сработает? Или её в церквях с храмами не ставят? — Сатору присмотрелся к витражным тёмным окнам и в лишний раз убедился в правильности места. — У него что, кинк на священников? Почему именно здесь? — Знаю, что пожарные сигнализации там точно есть. Да стой, просто замок на двери этой снеси. Если ты подорвёшь ненароком и храм, то нам точно кранты дома. — Ну… завесу я поставил, — наткнувшись на привычный недовольный взгляд, Годжо одним движениям сломал железный замок и открыл дверь, — вау. Верующим Сатору особо не был, но он до сих помнил ту еле уловимую и максимально странную, витающую ауру возвышенности, что располагалась по всему пространству. В храме Гейдельберга была какая-то схожесть, однако в то же время присутствовало и максимальное различие. Их встретили высокие и затемнённые из-за приглушённого света потолки, длинные колонны, ряды стульев перед специальным стендом, где обычно должны были читать проповеди, и, как заметил парень, стоящий где-то вдалеке орган. В районе кончиков пальцев проскользнуло знакомое колющее ощущение, когда ему изредка нравилось играть на уроках музыки те мелодии, что искренне западали в душу. Он мало что помнил со времён приёмов и своих выступлений, но почему-то когда-то захороненное в качестве протеста для отца желание играть резко всплыло при виде церковного оборудования. Интересно, как на нём звучит непосредственная игра? Через видеоустройства или запись чистый звук чем-то да запятнается: аналогично с фотографиями закатов или природы вообще. Помимо ладана чувствовался уже знакомый противный запах проклятой энергии. Присмотревшись случайным образом к спинке рядом стоящего стула, Годжо увидел вырезанные узоры солнца и луны. — Как думаешь, кто из нас солнце, а кто — луна? — Чего? Ты — солнце, конечно. Слишком риторический вопрос, — Сугуру подкатил рукава и подсвечивал окрестности зажигалкой. Складывалось впечатление, словно стало темнее. — Наоборот, — Гето в ответ вопросительно поднял бровь, — ты моё свечение попутал с отражением своего. — Ты что, романтик? — На его лице промелькнула лёгкая ухмылка. — Просто рисунок увидел. Сугуру, подойдя чуть поодаль, резко остановился, указав на лежащее тело какого-то священника, после чего с двух сторон пронеслись волны неожиданных пуль, направленных чётко в их головы и в район сердец. Прикрыв Гето от пуль активированной пространственной недоступностью, которую он держал наготове ещё при входе, Годжо метнулся в сторону фигуры справа, что стреляла из пулемёта, и атаковал прямым ударом руки, проломив часть стены. Высматривая внешний вид оппонента, он заметил, что высматривает кого-то, больно похожего на Сугуру, а после прямого взгляда в знакомый лисий вырез глаз по телу раздавалась странная слабость. Вспомнив про галлюциногенные навыки и быстро сообразив, Сатору оттолкнулся и запрыгнул на верхние части колонны, взглянув на обстановку сверху. — Блять, что за психодел… Картина дерущегося Гето с ещё одной точной его копией имела приятное дополнение в виде оглушения от пуль, только на этот раз будто из ниоткуда взявшегося дробовика. В целом трудностей для Сатору с этим особых не было, учитывая, что ему и шести глаз не требовалось для того, чтобы различать привычный приятный запах мяты с частичным табаком от какой-то канализационной мешанины, которой несло за километр. Как бы там ни было, а природные свойства энергетических потоков — такие, как тот же запах — сложновато подделать проклятиям, которые могут дотягивать максимум до особого класса, но явно не выше. Спрыгнув обратно и кувыркнувшись, беловолосый намеревался запрятаться временно за стенку органа, но из-за внезапного и нехилого удара оружием по ноге он выскочил и оторвал фигурку Иисуса от стенда, ударив проклятого духа ею же по голове со всей силы и отойдя чуть ближе в сторону Сугуру, откуда в тот же миг вырвалось исполинское и несуразное подобие искажённой змеи. Оно захватило пастью сразу обоих и зафиксировало их в одном положении благодаря кривым, но острым на вид клыкам. Гето левой рукой держал свой бок, пока правой рукой — проклятый альбом, через который один из них и генерировал огнестрельное оружие. Слившись, оно приняло истинный облик, сформировавшись в какое-то гротескное существо с лицами, судя по всему, убитых ранее людей по всему туловищу. Видеть троих Сугуру перед своими глазами было для Годжо как минимум странным зрелищем, отчасти каким-то даже удовлетворительным. Перекусив проклятье пастью по велению длинноволосого, змея исчезла, после чего Сугуру начал сворачивать ошмётки Миллигана в шар. — Эй, не надо. Ты ещё и ранен. — Мне уже в разы лучше в этом плане. Будь иначе — я б тебе заблевал брюки ещё по дороге сюда и подождал бы снаружи: и без меня бы отлично справился. Забрать такие способности ну явно не помешает, — без намёка на отвращение в лице благодаря силе привычки, он осмотрелся и остановился на статуэтке, которая всё ещё удобно располагалась в руке беловолосого, — зачем тебе Иисус… — Ой, бля… — положив её рядом с трупом священника, Сатору присмотрелся к умиротворённой гримасе, что навсегда застыла на его бородатом лице, — а так и не скажешь, что его проклятье убило: довольный такой, — давясь смехом от шуток в собственной голове, Годжо взглянул на Сугуру, что солидарно ухмылялся, — так странно. И чё с ним делать? — Да не особо, если так подумать. Все жертвы именно от этой формы, по сути, умирали бесшумно и без явных признаков сопротивления. Можно предположить, что галлюцинации обоснованы на наших тайных желаниях или на том, что нам более чем импонирует. Или на образе того, кого мы, возможно, сильно любим, кого подсознательно хотим видеть подле себя. Видятся-то нам люди, а не вещи, — в лёгком удивлении Сатору немного приподнял брови. Холодок от осознания по телу всё-таки прошёлся, провоцируя покраснения кончиков ушей, которые он так терпеть не мог. Заметив следы крови на том месте, где Гето придерживал ладонь, Годжо внутри себя заколебался, — а насчёт обстановки, то я уже отправил сообщение Томасу. Удивительно, как он меня в ЧС не кинул после того, что было, — парень в ответ заливисто засмеялся, вспоминая смешное выражение пугливого лица того зашуганого немца. — Надо тут где-то номер снять, я как раз поблизости видел. — Да пофиг. На поезд ещё успеем или то же летающее проклятье как вариант вызвать можно. — Тебе требуется сейчас рану обработать. Отдохнуть тоже не помешает, всё ещё выглядишь как мировой страдалец со своим этим взглядом хитрого меланхолика. Почему ты так пристально на меня опять смотришь… — у Годжо не было никогда проблем со взглядами с кем бы то ни было, но Сугуру по классике стал его личным исключением из правил. — Синевир хоть и подходит, но лучше всего твои глаза описывают тихоокеанские воды. Сатору автоматически отреагировал смехом.

***

Самое конфузящее разум осознание наступает тогда, когда в своём друге — если в лучшем, то ещё страшнее — начинаешь видеть какое-то бесформенное подобие концепта партнёра на всю жизнь. Подобные осознания не то чтобы дичайшее вгоняют в краску; они, скорее, дают понять, что ты будто свернул куда-то не туда, попав в ловушку близости с нерушимой привязанностью и усиленно окутываясь в кокон привычки и комфорта. В подобные моменты не понимаешь: ты просто-напросто перепутал что-то, смешав понятия, или твоё сердце больное, раз так странно сбивается с постоянного ритма при этой мысли или при появлении виновника? Не понимаешь внезапно нахлынувшего желания дотронуться до сего «объекта» и до последнего отрицаешь истинные побуждения, проживая в навязанной самим же собой версии окружающего мира. Только вот правда всегда даёт о себе знать, каким бы умышленным слепцом человек себя ни делал. Правда Годжо совсем не ошарашила — банально вогнала во внезапную тоску по неведению. Дотрагиваться с мыслями такого рода до оголённого тела Сугуру и слушать его размеренное дыхание плавило всю его привычную стальную уверенность, делая из него глупого подростка какой-нибудь младшей школы. Он так больше не мог. Нетерпение и нескончаемое подавление себя самого отображались даже на нём — с его-то выдержкой; перекрывали страх нарушить выстраиваемую годами гармонию, наткнувшись на недопонимание и окончательное отвержение. — Спасибо, только ты на ходу уже спишь, сказал бы. Я доделал бы сам, пока как раз не сильно сонный ещё, — встав с кресла, Сугуру накинул на себя кофту и вышел на небольшой балкон, зажигая очередную сигарету. Сатору последовал за ним и уставился в светящуюся, уже родную для глаз луну. Давно они вместе под ней не стояли. Сердце противно отдавало глухим стуком в уши, — какую книгу будем читать в следующий раз? Эту всё равно заканчиваем. — В смысле? — Я давно знаю, что ты тоже норвежский лес читаешь, так что говорю прямо поэтому. — И почему не сказал мне тогда? Читали бы как обычно вдвоём. — Дал волю своему эгоизму, воспользовавшись твоим собственным, и тихо наслаждался тем, что тебе не всё равно. Наверно, мне стоит извиниться. — Тебе стоит извиниться за то, что думал, будто мне на тебя и твои переживания похуй. Это действительно в какой-то мере меня оскорбляет, — раскрыв завалявшийся в штанах чупа-чупс, Сатору тщетно пытался остановить поток из слов, после чего всё же снова убрал его обратно, — ты закрылся в себе по полной, сосредоточившись лишь на всей этой чернухе в голове, пока я, как какой-то идиот, бегал по миссиям и пытался понять, что с тобой. Спрашивал ненароком Нанами, Иери, Утахимэ. Ягу-сэнсэя — да всех. Пытался понять, почему ты начал терять вес, почему не писал мне свои нравоучительные сообщения с комментариями под фотками. Пытался понять, может, тогда я сделал что-то не так? Что именно я упустил? Если тебе было одиноко, то ты бы просто мог сказать об этом мне, а не отдаляться, как обычно и делаешь. Меня это так бесит и злит, потому что я всегда готов быть рядом, а ты этого словно не замечаешь и замечать не хочешь. Со мной необязательно только смеяться и творить всякую хрень, скрывая от меня свои слёзы и придумывая максимально абсурдные оправдания. Я думал, что ты за все годы нашего общения это понял. Я для тебя вообще хоть что-нибудь значу, если ты настолько психологически от меня далёк? Годжо эмоциональностью никогда не отличался, но сейчас его всего будто чем-то сдавливало. Голова потихоньку начинала болеть, а уши побаливать от усилившейся прохлады. Сугуру в ответ просто тихо смотрел и словно наблюдал за его внезапным душевным смерчем, боясь вмешаться в некий монолог, пока беловолосый видел в его глазах нечто похожее на смятение, шок, неловкость и смущение с еле видимой частицей сожаления. Кажется, это был первый раз, когда Сатору увидел что-то ещё в человеческих глазах, помимо сухого движения радужек и зрачка. Он бы назвал это формой души, если таковая действительно существовала. Наплевав на привычное соблюдение правил, Сугуру потушил сигарету о перила и выкинул её куда-то вдаль, после чего аккуратно обхватил Годжо за лицо, приближая плавным движением к своему, и осторожно прислонился к его губам, стараясь собственными волосами скрыть неожиданно накрывшее и непривычное смущение на участках кожи, которое предательски выдавало тело. Сатору первое время не понимал, как реагировать и стоит ли ему делать это вообще, однако всего через какой-то миг он уже жадно прижимался всем телом и действовал по внутреннему наитию, отключая приевшийся холодный расчёт и целиком поддаваясь моменту. По телу будто разливались электрические разряды, провоцируя нескончаемое и до боли гиперболизированное чувство «бабочек в животе» внутри, пока мысленно хотелось молить всех существующих богов и небесных светил, чтобы это не заканчивалось. Во рту незаметный привкус черники смешался с табаком, множа специфику ощущений. Сердце выпрыгивало из рёбер, обрекая организм к необъяснимым американским горкам и желаниям зайти ещё дальше и получить в разы больше, получить столько отдачи, сколько это представлялось в туманной теории возможным. Внезапно получив несильный предупреждающий укус за нижнюю губу, Сатору с трудом и максимальным нежеланием остановился, тяжело дыша и совершенно забыв, что кислород является для них обоих жизненно важным. Томно смотря в тёмные глаза напротив и прислоняясь своим лбом к его, Годжо схватил Сугуру за руку и переплёл их пальцы. — Такого ответа тебе, надеюсь, достаточно? — Тяжело дыша, Гето пытался хоть немного успокоиться и убрать накрывшее волной наваждение. — Как-то не очень красноречиво вышло, надо бы подробностей и деталей добавить. — Иди нахер. Сугуру, вытащив руку из крепкой хватки, начал рыться в карманах и достал очки, которые он окончательно ему тогда так и не отдал. Трепетным движением он надел их, прикрыв яркое свечение уже родных ему глаз, что только больше подчёркивались лунным светом. — Скажи честно, чтобы ты сделал, если бы я всё-таки ушёл? Сатору приподнял очки на лоб и всматривался в глаза напротив, переполненные глухой безысходностью. — Я бы тебя проклял. — Чем это? Бесконечностью своей? — Любовью, наверно. Это в разы противнее, — в ответ Гето удивлённо посмотрел на него и обречённо улыбнулся. — Идиот, — обратив внимание на редкие звёзды и снова переведя взгляд на Сатору, Сугуру снова сжал его холодную руку, — я знаю, что можно почитать на днях. — Что? Снова Достоевского?.. — Ложную слепоту.