Однажды в Штутгарте

Он беспомощен во вселенской тюрьме и брошен среди бездны возможностей. Последний мессия

Сколько Сугуру себя помнил, большую часть своей жизни он слыл собственной осознанностью в кругах их небольшого токийского пригорода. Этому, скорее, послужил весомый вклад деда в его воспитание, который проводил с ним практически всё свободное время мальчика, и даже больше, чем родители, что зачастую пропадали на работе, пытаясь в тяжёлые времена заработать им на пропитание. Сей фактор, возможно, также занял важную ступень в его развитии и становлении как личности: требовалось вырабатывать самостоятельность и в десять лет тянуть на себе значительную часть домашнего хозяйства, помогая старику, пока мать с отцом отсутствовали. Вдвоём они могли частенько зависнуть над сломанными лампочками или особенностями антиквариата, так как Хиротацу имел привычку коллекционировать собранные диковинки и вмещал в своей голове невероятное количество фактов от знакомых, что ими торговали; походы в хозяйственные магазины сопровождались поучительными лекциями и пополнением сборника матов, за повторение которых поступали угрозы оплеухи. Свободное от «дел» время он посвящал пыльному мини-архиву старика, изучая все собранные им книги и оставленные там заметки, узнавая о мире больше из своей зоны комфорта, нежели внешнего через непосредственное общение. Несмотря на кучу поступающих предложений от соседской «шпаны» поиграть с ними в догонялки или попрыгать по чужим облезшим крышам, выводя из себя рядом живущих, Гето придумывал множество креативных оправданий с отмазками, предпочитая приевшуюся компанию дедушки с его всё не кончающимися историями. Или обыкновенному одиночеству. Не сказать, что он был каким-то чересчур закрытым вследствие определённых причин или с рождения в качестве альтернативного варианта: ему просто-напросто не было это всё интересно. Может, из-за обстоятельств он слишком быстро внутри себя перерос детские шалости или при рождении случайным образом утратил тягу к ним, нарушив естественное развитие. Да и дед был собеседником в разы перспективнее и интереснее для его детской жажды знаний. Истории про путешествия в Чехию или Германию он рассказывал так, будто что-то утаивал и прятал по деталям, но от этого они совершенно не казались скучнее: в них было слишком много того, что хитро игралось с концентрацией мальчика, швыряя его внимание с одной части на другую на высокой скорости. Те же ситуации с его обучением в каком-то техникуме, название которого он почему-то не рассказывал, говоря, что его снесли (первая симпатия, пьянки и дискотеки, некие драки и что-то связанное с подпольем); богатый опыт в похождениях по библиотекам и букинистическим магазинам, архивам; оценки прочитанного с упоминаниями какого-то «конченного и высокомерного» знакомого с «отвратнейшими предпочтениями в литературе» с такой яркой и неприсущей ему эмоциональной негативной окраской; о его странноватом соседе, что готовился с ним к сессиям, обещая стащить водку у старшекурсников; тот самый максимально мутный нарратив, раскрывающий его побег из родных краёв, но при этом настойчиво скрывающий его истинную причину. Чего стоят рассказы о ночных поездках в поезде, где он знакомился с ныне живущими неподалёку мастерами боевых искусств, или натыкался на сумасшедших и больных, общаясь с их травмированными детьми. Но как бы подолгу он ни болтал обо всём и как бы ни закидывал Сугуру деталями о прожитой доселе жизни — о своей личности и наболевшем темы ни разу речи у него так и не заходили. Хиротацу будто отрицал у себя наличие переживаний или чувств, сильных эмоций для окружающих. Даже для семьи и внука, что находился рядом чуть ли не с момента, когда впервые встал на ноги. Складывалось впечатление, словно старик пытался носить без перерывов маску стойкости, придерживаясь проверенного годами и индивидуальными выводами сценария. Сугуру ни разу не видел его «сокрушённым», сломанным, поверженным чем-то своим — внутренним. Он его настоящего, кажется, совсем не знал. Разве что то, как сильно тот любил есть стряпню умершей от какой-то странной болезни бабушки: в частности гречневую лапшу, пристрастие к которой передалась и ему. Если бы у него спросили, что именно за ассоциация в его голове прикреплена к родному жилищу, то он непременно бы ответил, что это лапша авторства бабушки под молчаливое довольное выражение лица старика. Почему умерла бабушка — Гето понял лишь спустя годы. В комнату к ней его перестали пускать ещё за месяц до готовых похорон, хотя странный запах, что мать с отцом вечно пытались выветрить, он до сих пор помнил. Запах чего-то затхлого, протухшего и кисловатого. Что-то, что напоминало просроченные молочные продукты, смешанные с плесневелым сыром пятилетней давности — он бы так это описал. Казалось, что он въелся в носоглотку, не поддаваясь ни свежему воздуху, ни привыканию. Самым странным для мальчика представлялось то, что запах выветривали родители не потому, что задыхались сами, а потому что их просил дед. Или он сам, когда терпеть вонь уже походило на испытание выносливости носа. Они сами, как оказалось, ничего не чувствовали. Всё, что на тот момент Сугуру уяснил для себя на сто процентов, — это взгляд деда, переполненного какой-то злости то ли на самого себя, то ли на судьбу, случай или на какую-то неведомую причину. Может, на кого-то ещё, его контролю неподвластного. И разбитый снежный шар. «Ты прямо как твой дед! Тот тоже вон отстранённый такой и на своей волне, но при этом очень увлекательный собеседник. Многому можно научиться. Хотя характерец у него, правда… у тебя уж попроще в разы! Тактичный такой паренёк, тихий себе, аж поболтать с тобой сразу хочется. Сразу видно — не осудишь. Общался бы ты вот с остальными побольше, а то только и сидишь дома с книгами своими. Друзей бы завёл! Глянь, сколько внучков Акимуры бегает в прятки». Ненароком знакомые его могли упрекнуть за не самую удачную социализацию, словно читать и заниматься в основном своими делами — негоже среднестатистическому представителю их уникальной и не особо культурной коммуны. Особенно, если ты начинающий жилец. Да и тактичностью он отличался лишь при взрослых, на самом-то деле, держа лицо и ведя себя сдержанно лишь при них, уловив фишку впечатления с восприятием и «репутацией». По натуре Сугуру никогда бы не признал, что эта его именитая тактичность искренна и шла как подлинное дополнение к характеру: всего-то обыкновенный, выработанный и удобный инструмент для расположения собеседников напротив. Всегда рабочий, всегда в действии. На старших действовало на ура: в силу нового грубоватого и несносного поколения подобные ему являлись глотком свежего воздуха для них всех. Когда уж ошиваешься в районах, где все друг друга могут знать или иметь примерное представление — всегда проще и умнее молчать и грамотно лавировать, фильтруя информацию. Так говорил ему старик — такой урок усвоил он и на ошибках чужих. «Контролируй уста свои. И за ум не забывай: он имеет свойство покрываться навязанными установками и токсичными рамками, словно пылью. Лишь бы плесенью не порос. Уловил?». Да и это «прям как твой дед»… А знали ли они его настоящего, чтобы так смело заявлять? Если даже он сам его не знал. О Гето-старшем слышали практически все в округе: он действительно мог похвастаться широкой социальной паутиной с богатой историей, сотканной из самых разных связей и знакомств — даже за рубежом, что местным сплетникам представлялось некой «закуской», ведь старик был одним из последних в списке, которого можно было бы наградить статусом общительного и приветливого, ко всему и всем открытого. Многое Сугуру слышал про него и в мелких забегаловках или по рынкам; особенно про то, каким загадочным для всех Хиротацу представлялся, ведь он сам ни с кем слишком не сближался, удерживая видимую, грубо очерченную дистанцию. Однако то, как много людей могли уважительно с ним общаться, словно он что-то исключительное для них делал, или за что-то внезапно благодарить, умалчивая детали, провоцировало у особо любопытных и интересной жизни неимущих навязчивые вопросы. Да что уж там — возникали аналогичные вопросы и у самого Сугуру; и кого бы не заинтриговала такая обширная популярность, что присуща исключительно ему одному, не распространяясь на тех же отца с матерью? Так как они не были высокого положения и не пребывали в элитных слоях общества, не имели огромного денежного состояния, работая на самых обычных работах, то вопросы множились сами собой. «- Дед, как бы там ни было, а мне тоже любопытно: почему к тебе вчера подошла та женщина и плакала? Ты её что, бил? Если так, то скажи, я тебя не буду презирать. — Иди свои задачки школьные решай, мелочь. Раз лучшей версии не придумал. — Но я хочу знать! Мне вообще-то уже двенадцать! Ты всё обещаешь рассказать мне что-то важное, как ни спрошу, но вечно откладываешь и мучаешь меня интригами крышесносными. Прям как в этих книжках твоих, когда по пятьсот глав тянут, будто специально, чтоб я уснул! Я ведь всё равно узнаю: если надоесть маме или отцу, то они точно расколются. Они не могут не знать, — возмущённо смотря на старика, Сугуру стучал подушечками пальцев о столешницу. Как же раздражало, когда дед тихо и упорно стоял на своём, не оставляя ему маленьких лазеек, чтобы слегка надавить и получить нужную информацию. Обычно получалось, когда надо было, а у старика иммунитет, казалось, был на всё в мире. — Хе-хе, ну попробуй, сопляк. Они сами от тебя смоются, как только спросишь, — мужчина поджёг сигарету и обвёл карандашом запись в широкой тетради, плавно шевеля бровями в порыве задумчивости: он всегда так делал, когда пытался что-то решить, незаметно для окружающих общаясь с самим собой, — зелёный ты пока, чтоб всякими злодейскими делами рыло пушком пачкать. Наслаждался бы неведением и играл себе б на улице в стрелялки… или что у вас, молодёжи, сейчас актуально, — осыпав пепел, он повернулся, взглянув на внука и продемонстрировав привычный озорной блеск в слегка красных от недосыпа глазах. — «Неведение служит только наивным и пренебрегающим голой реальностью людям», — ты так постоянно мне твердишь. Что-то противоречишь ты себе, деда. — Таким неведением лучше наслаждаться, Сугуру. Рано или поздно ты сам всё узнаешь и без меня. Хотя, что до моего мнения, я бы этому помешал, будь такая возможность». Узнал Гето о своих способностях и тёмной стороне мира в период обучения в старшей школе — около семнадцати лет. И действительно без его вмешательства.

***

— Гето, объясни мне, пожалуйста, как мог такой неконфликтный и спокойный парень, как ты, влезть в такую абсурдную ситуацию, — тридцатилетняя женщина со странным хвостом на голове, в древних очках для зрения и со сложенными под идеальную линию тетрадями в руке стояла и вперялась в него своим пронзительным крокодильим взглядом, полным тупого недоумения и ошарашенных ноток. Её веко забавно подёргивалось в такт её речам, до которых Сугуру не было, по правде говоря, ни малейшего дела, — да ещё и с кем! С Накамурой! — Она возмутительным жестом положила стопку, для вида погромче стукнув ею, и, поставив руки на бока, снова уставилась на сидящего напротив парня. — Уж от кого-кого, но от тебя — чуть ли не от самого умного ученика в классе… нет, в нашей школе — я такого совершенно не ожидала. Чуть отросшие обсидиановые волосы слегка лезли в глаза, на радость парню закрывая надоевшее лицо классной руководительницы, что ни с того ни с сего ещё в начале знакомства записала его в любимчиков и умников класса. Это невероятно напрягало и до жути бесило. Каждому учителю требовалось напомнить ему, каков потенциал в нём заложен и на что он действительно способен, стоило ему приложить усилие или углубиться в тему. Хотя такие оды они распевали тогда в основном, когда дело касалось школьных рейтингов или базовых математических конкурсов, порой ко всему перечисленному предлагая затащить его на профиль английского. Гето вообще не понимал, почему его считали умным за то, что он просто делал домашние задания и разбирался в темах каждого предмета максимально поверхностно. То, что они считали такой низкий уровень — показателем ума, его только наоборот унижало, нежели заставляло собой гордиться. — Он приставал к моей однокласснице. Полагаю, данной причины вам должно быть достаточно, нет? — Слегка вежливо улыбаясь и щурясь, наблюдая при этом за движениями её мимики с меняющимися выражениями в глазах, будто в калейдоскопе, Сугуру потёр побитые костяшки. — Вы сами сказали, что я неконфликтный. Логично, что сделаю подобный шаг я не с пустого места. — Но, Гето! Насколько жестоко ты его побил… дело ведь даже не… Господи… ты правда не осознаёшь? — Теперь шевелилось второе веко. — У тебя самого могут быть серьёзные неприятности из-за побоев. Твоим родителям придётся наведаться и… — При таком я в стороне всё равно не смог бы стоять. Он заслуженно получил: вы не видели, что он с ней пытался сотворить. Я считаю, что это — правильно, и не буду оправдываться. В обычном случае Сугуру бы как максимум повысил голос на непривычно громкие для него тона, угрожая ублюдку заявлением и разбирательствами. Он мог, как бы и сделал при привычном раскладе, просто сфотографировать или вовсе заснять всё на видео, после чего без всяких проблем сдать всё учительскому совету. Так бы было в разы умнее. В его стиле: тихом, незаметном, из тени. Так, чтобы ударить в намеченную болевую точку на поражение и забыть о проблеме. — Бесполезно. Лучше поговорим вместе с твоими родителями в пятницу: ты мыслишь ещё не в полной мере рационально. Иди домой и подумай. Сугуру, как считал он сам, вёл собственную школьную жизнь весьма грамотным способом, незаметно перенимая и отыгрывая модель поведения старика. Однако не без индивидуальных деталей, каких, по его мнению, в идеале недоставало старшему в своё время. Хиротацу улыбался достаточно редко, умышленно не скрывал грубости, смешивая всё это с неудобной окружающим прямолинейностью, да и в общем плане нарабатывал себе статус и авторитетность благодаря силе и властной ауре, что обладала интенсивной давящей энергетикой. Старик чаще отталкивал от себя людей, чем притягивал их к себе, пока Гето прознал все плюсы располагающего поведения ещё давно, ловко смешивая его со своими возможностями и качествами для всеобщего уважения в перспективах удобства и выгоды. Становление старостой, стабильное участие в спортивных соревнованиях, хождение в музыкальный кружок, дисциплина в домашних заданиях и выполнение их вплоть до устных задач (потому что за этим ему всегда следовали потенциальные послабления и возможности уйти пораньше), умеренная помощь одноклассникам и уважение впоследствии. Пока дед по россказням славился мощной аурой и стальным характером среди товарищей в своё время, Сугуру нажил себе статус на давным-давно приевшемся клейме «умного и порядочного парня», который по-настоящему чувствует справедливость и то, как правильно поступать. В отличие от деда, Гето сталью характера не мог похвастаться: у него он больше напоминал ветер, что мог при нужде менять формы и температуру, проникая в щели чужих дверей или окон, порой переходя на угрожающую тихую бурю, предупреждая о нежелательных смерчах; о том, что порой окружающим стоит упомянутые двери с окнами закрывать получше. И его это более чем устраивало, ведь сколько бы ребят в местной школе его не знало — их отношение так или иначе будет иметь фундамент, окрашенный в плодотворное сотрудничество. Ну или как минимум будет присутствовать не высказанная вслух договорённость нахождения на приятной, не мешающей друг другу дистанции. Таким образом, он ладил со всеми вокруг — и одновременно ни с кем. Случайные советы матери по вечерам о том, что с людьми лучше слишком не сближаться, соблюдая границы, — дали свои плоды. Однако, возможно, эти плоды немного перезрели. Как бы Сугуру ни старался влиться в общую тусовку ровесников, ему изредка что-то казалось в их увлечениях искренне интересным или стоящим хотя бы его внимания. Он старался тратить время на изучение футбола, который так любили парни из класса, пытался понять, в чём прикол совместных просмотров порно, зачем пить столько алкоголя и нажираться в хлам, снимая друг друга и выводя на стыд. Парень вместо привычных книг и аниме смотрел пресные подростковые сериалы, заменяя ими актуальные для себя лично, чтобы понимать хоть что-то из тех чудаковатых отсылок, пролетавших из уст в уста. В какой-то момент он просто понял, что это — совершенно не его стезя и совсем не его среда, когда «язык», который он усиленно изучал для адаптации, всё равно не работал должным образом, отдаляя ото всех только больше. Но что делать, если ты всё равно хочешь быть кем-то понятым? Как быть, если уже и проявленная через силу воли инициатива не сработала? Несмотря на комфортное единение и общение с самим собой, да или с тем же дедом, несмотря на жизненно необходимое и такое привычное одиночество — чем старше Сугуру становился, тем больше он ощущал какую-то еле различимую нехватку чего-то важного. Чего-то такого, что он упустил. Эта пустота становилась внутри понемногу всё шире и больше, давя на сознание парня и усугубляя внутренний конфликт, когда он разрывался между желанием быть в одиночестве и назойливой мыслью об общении и тесном контакте хоть с кем-нибудь. В нём огромными кучами копились самые разные впечатления, мнения, невысказанные никому эмоции, непрожитые чувства, не проговорённые вслух строки и цитаты из прочитанных с трепетом книг. Да, старик был прекрасным собеседником, но одного его почему-то стало катастрофически мало. Никто из всех его знакомых не интересовался даже обложкой книги, которую он мог читать прям в классе, неосознанно пытаясь выловить кого-то, кто также бы увлекался литературой хоть немного, — какая речь может идти тогда об обсуждении и немом восхищении от прожитого с героями сюжета, о глубоких мыслях и заветных мечтаниях? Да никакая. Всё, что привлекало внимание молодёжи, как и ожидалось, — это секс, дискотеки, бары и клубы, сериалы и фильмы с плоскими, по его мнению, сюжетами, что мозги особо не напрягали. И, казалось бы, что тут такого? Так закономерно и логично, ведь это наоборот нормально и ожидаемо. Просто так вышло, что он находился в меньшинстве. Положение также ухудшалось из-за странных изменений в самочувствии ближе ко всё ближе наступающему совершеннолетию и выпуску в целом. Сугуру могли беспричинно мучить головные боли, тело как-то странно ломало отдельными местами, а порой случалось и такое, когда при больших скоплениях людей его резко одолевала тревога или в крайнем случае накрывала лёгкая паника с ощущением адреналина. Можно было бы спихнуть всё на боязнь людей, но до этого у него подобного никогда не было: максимум, что он испытывал в толпе, — это дискомфорт, но не настолько гиперболизированный. Самостоятельные походы к врачам никаких патологий в организме не выявляли, а неоднократные вопросы дедушке и отцу с матерью заканчивались смятением и конфузом. Друг на друга всё буквально накладывалось — это если ещё не считать вопросов профориентации, что только больше провоцировало цепочку стресса, которую он старался подавлять и игнорировать. И даже так — всё слишком мешало беззаботно проводить будни. Оставалось надеяться на то, что данное самочувствие прекратится вместе с пиком чёртового подросткового периода. Нужно всего лишь перетерпеть. Может быть, кому-то и похуже, пока он отделывался лёгким недомоганием. — Сугуру! Да постой же ты, зову уже… не знаю, какой… раз… — задыхаясь от бега, она остановилась от парня на расстоянии около трёх метров. Возможно, касаемо традиционного отсутствия интереса в сторону общества в его жизни он всё же соврал. Ну как соврал: скорее, схитрил: хотел обмануть самого себя и отрицать мешающую привязанность и еле ощутимую симпатию своеобразного вида к ней, природу которой он плоховато различал. Он часто ухаживал за девушками и еле заметно флиртовал без усилий, но по-настоящему никогда не влюблялся и сильно не привязывался. Навряд ли и данный случай стал исключением, однако… что-то всё равно присутствовало. Он в какой-то неприсущей ему манере дорожил ею, как ему казалось. — Наоми. Тебе бы отдыхать после всего, — состроив рутинное выражение лица с привычной улыбкой и спрятав руки в карманы, незаметно для себя Сугуру ловким движением пальцев снял подаренное ею кольцо, что размером было чуть шире его пальца, и начал зачем-то его ощупывать. Может, качество материала его успокаивало, пока что-то стало снова давить на общее восприятие мировой картинки перед глазами; казалось, что где-то рядом и вовсе пробило канализацию: в коридоре отдавало как минимум чем-то неприятным на нюх. И этот запах будто больше концентрировался. — Ты… ты никогда никого не бил, так зачем… зачем ты влез? Я могла и сама справиться, ты же знаешь мой характер, я бы не позволила! А теперь у тебя будут проблемы… блин, ты же всегда думаешь перед тем, как что-то сделать! Идиот? — Гето всегда поражался её актёрской игре. Будто это не она совсем недавно заливалась слезами и молила того придурка перестать, пока сама от страха и шока не могла сопротивляться. — Если ты об этом, то давай завтра, — в ушах чуть шумело. Надо переждать — и оно уйдёт. — Нет, я просто хотела поблагодарить тебя всё равно и как обычно предложить через набережную пойти. В книжный зайдём, — её каштановые длинные волосы были похожи на потрёпанное гнездо, а глаза всё ещё выдавали настоящую реакцию. Школьная форма тоже была помятой из-за произошедшего. Сугуру раздражало, когда врали ему в лицо насчёт себя, хотя сам так безостановочно делал и останавливаться не желал. Почему-то делиться переживаниями было слишком сложно для него: будто поперёк горла установили специальный, невидимый и на рентгене механизм, что при лишнем слова сразу сработает и лишит возможности дышать. Это касалось не только переживаний и наболевшего — сюда же входили и намерения с искренними желаниями. Как бы близок ни был ему человек сейчас — у него не выходило. Помочь кому-то решить проблему? Без проблем. Выслушать, даже если займёт какое-то время, — не вопрос. Высказываться самому и делиться тем, что внутри? Пожалуй, в другой раз. Гето это особого вреда не приносило, на самом-то деле: он привык всё решать в одиночку, задавая вопросы самому себе и отвечая таким же образом. Данная специфическая деталь мешала больше его отношениям с другими, если они продолжались больше одного дня, как с той же Наоми. «- Ну слушай, умник: вот ты как рассчитываешь поступать, если у тебя вдруг появится девушка? — На её лице возникла недовольная гримаса, а глаза смешно сощурились. — И не надо тут твоего скепсиса: уж ты-то точно одиночкой из нас двоих не останешься, — включая какую-то игру на приставке, она продолжала, пока Сугуру насмешливо поглядывал на неё, — не суть. Это и нашей с тобой дружбы касается. Да любой, что у тебя есть или будет. Неужели ты думаешь, что доверие в любых взаимоотношениях будет держаться на одной лишь стороне? Сам посуди: стоит тебе попросить, что у меня дома случилось, раз я такая унылая, — я сразу тебе выкладываю. Потому что мы — друзья, Гето, — фамилию она специально выделила голосовой интонацией и повернула голову в его сторону, из-за чего её причудливые круглые серьги-тоннели блеснули на солнечном вечернем свету, подчёркивая претензию во взгляде и в общем впечатлении от её поведения, — и это естественно, что я, блин, захочу от тебя отдачи! Полагаешь, мне норм смотреть на твою напряжённую физиономию и вместо того, чтобы услышать настоящую причину, слышу: «Да так, ничего такого, Наоми, подустал чуток». Сугуру, у людей так не работает. И я, к сожалению, не исключение. Мне не настолько на тебя всё равно, чтобы поверить в этот стрёмный недоответ, — парень наблюдал за ловкими движениями её пальцев, что водили по экрану и направляли оружия аниме-персонажей в мобов, — подобный жест не делает тебя благородным. Наоборот оттолкнёшь. Людям свойственно уставать, когда они бьются над чем-то много времени и получают ноль отдачи в итоге. Также и здесь: мало кому понравится на постоянке терпеть твоё молчание и вытягивать ответы силой, понимаешь? — Понимаю. И знаю это. Но у меня не получается. — Ой, — с ухмылкой на лице она закончила уровень битвы и посмотрела парню в лицо, — на мне твои методы не работают. Не преподноси мне свой ответ для галочки так, словно ты хоть раз на все сто процентов пытался открыться хоть кому-либо. Хз, откуда у тебя проблемки с доверием, но знаешь, — Наоми приподнялась с бордюра, завязала распутавшиеся шнурки кедов и поправила завязанные в высокий хвост волосы, по привычке проверив наличие серёжек. Как-то раз она их странным образом посеяла, — все мы — существа так или иначе лживые. И доверие всё равно предастся. Никогда не будет такого, чтобы тебя не предали, я думаю. В противном случае наш мир был бы утопичен как-то, ты так не считаешь? — Хитрая ухмылка всё ещё красовалась на её физиономии. — Когда ты осознаёшь эту донельзя очевидную, но ужасно сложную для осознания мысль, то жить становится в разы проще. Ты уже заранее готов к этому проявлению естественного процесса возможного разочарования среди себе подобных. Или что там может случиться, — начиная привычно пританцовывать и подпевать какую-то сочинённую мелодию, девушка ударила Сугуру по руке в качестве своеобразного дружеского жеста, — ну и плюсом фильтрация подаваемой тобой инфы всегда прокатывает и актуальна. Можно говорить то, что будет иметь цену не слишком дорогую, однако с перспективой отдачи в виде приятных бонусов от окружающих. Немного выгоды, как ты всегда и любишь. Что-то вроде бартера?.. Или про что ты мне умные монологи свои вёл в прошлый раз. Но, Сугуру, говорить нужно. Смысл постоянно молчать из каких-то страхов? Для меня это как добровольное лишение свободы, фу». С Наоми Харадой Гето увиделся ещё в классах средней школы, когда её семья в очередной раз перекочевала на новое место, и ей заново приходилось вливаться в новый коллектив, где её по началу, к слову, не особо приняли, отстранившись. Харада по натуре была немного, грубо говоря, «чудачкой» среди остальных: её одежда помимо школьной формы была весьма вычурной и выделяемой — например, пальто с разными аниме-значками и нашивками, потрёпанные временем кеды с самодельными рисунками, футболки со специфическими принтами, тоннели в ушах и покрашенные местами пряди волос, — да и сама она была тоже необычного, стойкого и уникального нрава. Её характер Сугуру описал бы не детским, а революционным, либеральным и чересчур молодёжным. Она делала, что хотела, шутила странные шутки, которые редко кто понимал (взять ту же тематику с «совком» или гитлерюгендом; та же аморальная сторона жизни, о которой говорить не любят от слова совсем) и временами наносила яркую для очей учительского состава косметику. Наложив всё это слоями — и получится типичный потенциальный общественный изгой. Особенно в их менталитете, где такое самовыражение редко кто приветствует. Так и вышло, в общем-то. Хотя учителям она всё равно нравилась, несмотря на видимое неодобрение её стиля и вычурности, ведь даже школьную форму она умудрялась «запятнать» собственным творческим драйвом. Общаться они начали вообще не сразу, да и вышло это случайно: Сугуру для галочки вступил в новый клуб музыки, который нуждался в раскрутке; учитывая, что Гето был весьма популярен среди девушек, то это было клубу на руку. Плюсом сам Сугуру был не против обучиться гитаре для саморазвития. Так и завязался их первый разговор с Наоми, которая была одним из инициаторов создания самого клуба. Как узнали все участники из их общего представления друг перед другом, она побывала во многих музыкальных школах и практиковалась на самых разных инструментах, развивая азы в дальнейшем уже самостоятельно: частые переезды и нестабильные походы на уроки специальности, сольфеджио и музыкальной литературы мешали линейному и структурному обучению. Девушка любила музыку всей душой и при выяснении, что в их местной школе с музыкой всё более чем скудно, она пообщалась с классной учительницей, подключив и очаровав директора своей харизмой, после чего пришла к желаемому успеху. Как итог, она стала учить Гето игре на гитаре, так как каждому проявляющему инициативу давали кого-то из тех, кто уже более-менее приемлемо умел играть. Харада была одной из лучших — если не самой. Ещё одна проблема Гето в плане общения с людьми заключалась в том, что он не отличался обильной разговорчивостью: он предпочитал больше слушать, нежели болтать. Если для него это представлялось абсолютно нормальным, то для остальных, как оказалось, это было той ещё проблемой. Но не для Наоми: ту хлебом не корми, но дай поговорить о том да о сём. Подобная динамика полностью устраивала Гето, да и саму Хараду, казалось, тоже. Всё стало завязываться до внезапных совместных походов в магазин на переменах за напитками или едой, а не только посиделки в клубной комнате; жили они друг от друга не так уж и далеко, поэтому и на метро ездили временами вместе, переговариваясь о совершенно разных вещах или вещая о проблемах в семье. Так как её день рождения был в октябре, то в итоге совмещалось всё с тематикой хэллоуина, пока день рождения Сугуру сопровождался новогодней атмосферой и снегом. Как-то так вышло, что совершенно случайное обстоятельство по классике завязало крепкую и совершенно ненавязчивую дружбу. Сугуру на близкую связь вне романтики между парнем и девушкой смотрел ранее с неким скепсисом, однако после появления Харады в его не очень насыщенной жизни он свою позицию немного всё-таки поменял. Пока вокруг все пускали сплетни, что один из самых умных ребят в школе встречается с безвкусной чудачкой, они оба максимально над этим сюром смеялись как какие-то кони, порой провоцируя шумиху ещё больше, пародируя интимные объятия или прикрываясь книгами для видимости поцелуя, чтобы никто не расслаблялся. Друг для друга они были как не названные брат и сестра. Ну и ещё она была первой, кто спросил, о чём он вообще читал. Порой самый минимальный и незначительный жест в глазах людей от другого человека значит слишком много для того, кто глубоко в душе на самом деле одинок. Набережная освещалась лёгкими лучами солнца, пока Наоми чуть нервно переминалась с ноги на ногу, порой запрыгивая на бордюр и снова спрыгивая с него, направляя их обоих в сторону книжного. — И не надоело тебе притворяться, что всё в порядке, интересно… — Извиняй уж, Сугуру, но на этот раз держу всё в себе я. Так мне пока удобнее, ладно? Она ловко уклонялась от привычного и вместе с тем наблюдательного взгляда Гето, но у Харады из-за произошедшего манипулировать масками видов «честности» выходило коряво. Поэтому временами обновляемые слёзы было видно. Парень действительно не понимал, что ему делать, потому что он вроде и понимал, что требовалось человеку сейчас пространство и дистанция, но так ли это? В теории Сугуру знал, что порой к людям нужен более настырный подход, когда нужно идти до победного, потому что так будет лучше и приятнее им самим. Однако это всё настолько индивидуально… ведь с другой стороны ту же Наоми аналогичное действие могло только оттолкнуть и нанести больше вреда. Особенно сейчас. Выбирать интуитивно и надеяться на навыки эмпатии? Положиться на природу её характера? Гето в таком слишком осторожен и даже, грубо говоря, боязлив, неумел: в его видении мира было комфортнее не делать ничего, чем осмелиться и навредить. Но… бездействие тоже ведь являлось действием. И что же тогда лучше? Подойдя к привычному виду уже родного книжного магазина, Харада побежала куда-то за стеллажи, специально не давая Сугуру последовать за ней. Пока он просто так рассматривал будущих «жертв» для чтива, мысленно парень отметил присутствие всё того же надоедливого, как-то сторонне раздражающего запаха тухлых продуктов. Но если в здании школы концентрат дискомфорта крутился вокруг ощущений в теле и вонью, то сейчас Гето начинал подозревать свой ум в бредовых галлюцинациях; иначе он не мог объяснить, с какой стати боковым зрением он мог замечать редкие движения теней с фиолетовым отсветом. И дело даже не в возможных психических отклонениях, так как об этом он беспокоился ещё в начале, приходя к врачам: дело крылось именно в их отсутствии. Как это вообще объяснить? Для игры света это всё слишком нереалистично и противоречит физике. Глубоко внутри себя Сугуру начинал нервничать. Это состояние затягивалось дольше обычного. — Чего встал? Пошли, я всё. Или ты что-то выбираешь? — Девушка слегка подрагивала ногой, словно от нетерпения. Отрицательно кивнув, он вышел вслед за ней. Дойдя до чуток заржавевших и заброшенных железных путей, Харада остановилась, сжимая в пальцах новую книгу в чёрном мягком переплёте. — Держи, — немного трясущаяся рука протянула недавно купленную вещь, пока лицо Наоми выражало нечто между смятением и будто бы болью. Честно говоря, у Гето в голове присутствовало слишком много вопросов по поводу её странноватой реакции на то, что было. Казалось бы, это неудивительно: отходит так вот она от стресса и давления. Если он просто замыкался в себе с непроницаемым лицом, то это не значит, что так делали поголовно все. Но что-то тут всё равно не складывалось. Взять хотя бы то, что её настроение и ведение тела могло слишком между собой контрастировать, да и нервные движения конечностей больно бросались в глаза. — Так ты это мне? — Сугуру, аккуратно схватив книгу, любопытно всматривался в титульную надпись, ощупывая пальцами обложку и перелистывая ими белоснежные страницы. «Мастер и Маргарита». — Я знаю, что дарить книгу, которая м… моя любимая, — она напористо почесала за ухом, — эгоистично, наверно… но ты её не читал, да и я отблагодарить тебя всё равно хотела хоть как-нибудь за то, что ты меня защитил. Да, я на тебя немного накричала, но и ты меня пойми — я не хочу быть проблемой, — её пальцы блуждали по коже, раздирая ногтями чистую кожу предплечий. — Наоми, спасибо, я её обязательно прочту, но… — она яростно начала ни с того ни с сего расчёсывать ногтями ноги чуть ли не до крови. Сугуру не на шутку стал пугаться таким внезапным поведением, — эй, Наоми! Ты чего? Эй! Положив резким движением подаренную книгу в сумку и кинув их в сторону, Гето подбежал к девушке, стараясь удержать её судорожно трясущиеся руки, что не останавливались и расчёсывали кожу даже там, где расчёсывать уже смысла не было из-за напрочь растерзанных ею же ран. Оглядываясь по сторонам и пытаясь найти взглядом хоть кого-нибудь, парень натыкался только на внезапную пустоту улиц. После осознания невозможности обратиться к кому-то поблизости, Сугуру начал пытаться вытащить мобильник из карманов кинутой недавно школьной сумки, чтобы вызвать скорую помощь, но не успел он подняться и начать набирать запланированный номер, как Харада озверело набросилась на него и со всей силы повалила на землю, издавая пугающие стоны или крики, ухватившись за запястья и выбив из неподготовленной к такому несильной хватки парня телефон. В обыкновенной ситуации Сугуру бы быстро перегруппировался и забрал не так далеко отлетевший мобильник обратно, но то, что смотрело на него вместо привычного и родного улыбающегося лица подруги его банально обездвижило, повергнув в немой шок: из глаз и ушей девушки лилась чёрная слизь неизвестного происхождения, мелкими каплями приземляясь ему на рубашку, пока радужка вместо натурального карего цвета глаз заполнилась желтоватым и мутным оттенком; сам цвет кожи приблизился к мертвенно-бледному, словно её тело давным-давно посмертно окоченело, а на щеках можно было заметить вздувшиеся вены; губы превратились в некое подобие тёмно-синей кваши, смешиваясь с эбонитовой субстанцией, изливающейся из её тела. Мозги Гето усиленно сопротивлялись понимать хоть что-либо в данной обстановке, в том, что сейчас вообще происходило. Он не мог понять ровным счётом ничего. Искажённое и искривлённое выражение лица Наоми лишало способности шевелить даже кончиками пальцев, заставляя всё его нутро скрутиться внутри от страха и от сковывающей тело липкой тревоги. Само телосложение Харады и её размеры уступали далеко не низкому Сугуру, что являлось частой причиной подколов и бесполезных попыток со стороны девушки дотянуться до его рук, когда он что-то высоко держал над её головой и умышленно не отдавал. Да и по силе она, что естественно, была в разы слабее. Однако то, как её руки, казалось, прибили его кисти к асфальту, не давая выбраться из-под агрессивной давки, ошарашивало Сугуру не меньше остального. Чем ближе её лицо к нему наклонялось, тем больше ему казалось, что её глазные яблоки скоро вывалятся из орбит. На помощь кричать Гето не мог банально потому, что голос будто в одно мгновение пропал. Исчез. Наступала дереализация. Требовалось срочно что-то предпринимать. Кое-как сосредоточившись на собственных конечностях и максимально поверхностно оценивая обстановку сквозь тошноту, Сугуру, отвернув лицо, попытался собрать всю силу в ноге и ударил Наоми в район солнечного сплетения. Как выяснилось впоследствии: какой бы силой её тело каким-то образом сейчас не владело, — уязвимость и состав тела оставались прежними — человеческими, — что давало ему весьма внушительное преимущество в этом дурдоме. Тело Харады откинуло, благодаря чему Сугуру, за мгновения заметив железку возле заброшенных гаражей, двинулся к ней, моля всё, что могло существовать свыше, чтобы это что-то, что каких-то полчаса назад было его подругой, отвлеклось ещё хотя бы на долю жалкой секунды. Так у него хотя б появилось бы средство защиты. Однако сразу после того, как Сугуру схватил упомянутую длинную железную палку и встал в стойку нападения, ожидая одержимую Наоми спереди, он наткнулся на пустую дорогу. Она внезапно скрылась из поля зрения. Спустя всего один миг, Гето ощутил резкую боль в пояснице, не замечая, как он сам уже давно отлетает в сторону невысоких бордюров, что окаймляли границы их набережной. Приобретённое орудие и вовсе высоко отлетело, что делало Гето абсолютно безоружным и беспомощным перед существом уж точно. От мощного удара и болевого шока Сугуру почти ничего физически не ощущал: даже собственное сознание казалось ныне какой-то пространственной туманностью, перевернув привычную картинку мира вверх дном, окрашивая её жидким отрицанием и чувством небытия. Может быть, это всё всего лишь сон? И он сейчас проснётся в своей завешенной чёрными, как смоль, шторами комнате, нащупывая под ногами мягкий ковёр; пойдёт и пожелает всем проснувшимся членам семьи доброго утра, после чего засядет за книжку под аромат свежего кофе? Ну, а потом созвонится как-нибудь с Харадой. Может быть, так оно и было? А это всё — просто последствия неосознанного стресса, что воплотились в кошмары? Пожалуйста, вот бы только проснуться. Открывая кое-как поцарапанный глаз, Гето увидел не желанный вид утренней комнаты, а процесс, который в обычной ситуации сто процентов бы вызвал рвоту: когда-то принадлежавшее Хараде тело с каждой секундой раздувало, одновременно окутывая участки кожи тёмной субстанцией и превращая обыкновенное строение человеческого организма в его размытое подобие, покрытое венозными узорами и уродливыми нагноениями. Лицо, что раньше отличало девушку от остальных людей, словно потеряло контуры и заплыло инородной жижей, обезличив окончательно. От аномальных размеров чуть выше двух метров её и без того потрёпанная школьная форма разорвалась, а конечности вытянулись, деформируясь. Всё вокруг Сугуру и существа, что совсем недавно было его близкой подругой, казалось, остановило естественный ход времени: не было ни единой живой души, отрезая надежды на постороннюю помощь, что теплилась до сих пор. Наблюдая, как сие нечто подходило к нему всё ближе, давая возможность детально рассматривать то, чем стала куда-то пропавшая Наоми, у Сугуру слёзы полились как-то совершенно непроизвольно, случайно и слишком неожиданно. Они всё лились и лились, пока горло не давало по неизвестной причине хотя бы промычать. Всё, что он сейчас мог, — это, онемев, валяться на асфальте и ожидать, как он интуитивно сам для себя подытожил, надвигающейся на двух тонких костлявых палках смерти. Порой человек — такое удивительное и бессмысленное, беспомощное и не влияющее ни на что существо. Вот он лежит сейчас, хотя мог бы встать и бороться с ней, бороться с тем, что стало с Харадой, ведь, кто знает, — а вдруг её можно каким-то чудесным образом спасти, если он снесёт эту её новую голову железкой, пересилив мнимые тысячи тонн, что прижимали его к земле? Ему не переломало позвоночник, нет, он почему-то максимально не хотел делать хоть что-либо: психологически оцепенел, не в силах выявить мотивацию и возвратить вдруг куда-то пропавшее желание жить. Может быть, Наоми с самого начала была «дементором», а он просто-напросто упустил этот момент, и вот, к чему это всё в конце концов привело? Когда ходячее уродство подошло впритык к нему и смотрело своими аномально выпуклыми глазами сверху вниз, анализируя и делая себе свои какие-то выводы, если это нечто обладало хоть малыми крупицами ума. А ведь её серьги всё ещё оставались на месте. Почему-то ушей эта метаморфоза коснулась меньше всего. — С… Су-у-у-у… Приоткрыв рот, из обросшей коростами полости вытекли несколько линей слюны, навевая парню психоделическую картинку ходячего трупа исполинского бульдога. Гето бы дал стопроцентную гарантию, что если бы не парализовавший его всего шок, то от концентрата невероятно странного, максимально ужасного запаха он бы выплюнул желудок. Стоял самый что ни на есть смрад, пока внутри него бытовали непомерные ощущения эфемерных колебаний, отдаваясь дрожью по всему телу и еле дающей о себе знать вибрацией в кончиках указательных и больших пальцев. Ожидая в любую секунду собственную смерть, Сугуру просто закрыл глаза, после чего буквально в следующее мгновение рядом с его лицом что-то приземляется, издав чавкающий звук. Стало ещё тише. Не дождавшись исполнения приговора, парень переступил через себя и снова сосредоточил внимание взгляда на прошедшем звуке. Упала её голова, с шеи которой выливалось подобие человеческой крови, что своим потоком подбиралась к его щекам и растрёпанным отросшим волосам. На фоне вместе со снующим ветром, что посвистывал, стали слышны чьи-то шаги. До боли знакомые. У каждого человека был только одному ему свойственный звук шагов, и подобный парень точно уже где-то слышал; и чем ближе и громче он становился, чем чётче становилась картинка обуви перед уставшими глазами, тем больше внутри всё скручивалось от резкой волны волнения и нахлынувших заблокированных от раннего страха эмоций, ведь обувь принадлежала старику. Вид кого-то родного и знакомого пробудил в Сугуру иррациональную бурю, провоцируя тихие слёзы литься с новой силой. В ушах шумело, а голова начинала болеть от пережитого глухого стресса. Он всё ещё ничего не понимал — разве что то, что прямо перед ним мир только что сошёл с ума и вывел на поле новых игроков, происхождение которых он даже в представлении за всю жизнь не имел. Почувствовав крупицу безопасности, Гето попробовал приподняться сквозь ломящую боль в теле; кажется, рука всё же была сломана из-за достаточно сильного столкновения о бордюр. Пыль покрыла всю одежду вместе с обувью, в районе груди красовались чёрные пятна, а на кончиках волос и около затылка можно было нащупать чуть высохшую жижу крови. Если это ею можно именовать. Сумка с вещами валялась где-то далеко сбоку. На запястьях красовались следы слишком крепкой хватки Харады. Опомнившись и вмиг осознав какую-то часть произошедшего, Гето резко обернулся в сторону появившегося Хиротацу. В левой руке старика удобно и крепко располагался длинный и мощно выглядящий острый меч, выпачканный в тёмной крови, пока ногами он пинал обездвиженное двухметровое туловище для проверки. Оно больше не двигалось. Точнее, она. — От неё что-то осталось? — Взяв в кармане широких домашних штанов привычную пачку сигарет и зажигалку, мужчина закурил, отстранённо рассматривая тушу и подмечая какие-то одному ему известные детали. Сугуру, смотря на обрывки формы Наоми, впадал в своего рода тихую агонию, не в силах осознать то, что лежачий кусок искажённого синеватого мяса с опухшими и кровоточащими наростами являлся когда-то смеющейся и играющей на гитаре и пианино подругой. — Вещи любые. Может быть, с тела что-то до этого падало? Украшения? Телефон? Резко вспомнив за оставшиеся в теле серьги, Гето на ватных ногах подошёл и начал выковыривать их из чужих разбухших ушей. Однако вместо того, чтобы положить их в протянутую ладонь Хиротацу, Сугуру демонстративно запрятал их себе в карман, сообщив через затуманенный взгляд готовность к хилому сопротивлению. Дед в ответ вдохнул тягу и безмолвно прошёл к трупу ближе, вытягивая правую руку и пытаясь, как казалось Сугуру, сжать воздух. В какой-то момент растерзанное на две части тело стало формироваться в расплывчатые частицы, засасывая себя именно в то место, куда старик будто ловил в руку кислород. Пока Гето ошарашено смотрел на постепенно исчезающее физическое туловище, Хиротацу поддерживал сумрачный туманный шар. Не успев опомниться, банально хотя бы понять, что происходило прям сейчас, Гето-старший выкинул недокуренную сигарету, наступив на неё твёрдым и резким шагом, и в одно скоростное движение приблизился к Сугуру, запихнул созданный шар ему в рот вплоть до вызова рвотного рефлекса и лишил возможности выплюнуть, накрыв губы рукой. Попытки сопротивляться вышли безуспешными, вынудив парня прочувствовать весь вкус какой-то половой тряпки, пропитанной гнилой блевотиной. Проглоченный предмет будто распространялся по всем органам, начиная с лёгких и заканчивая почками, отчего его потряхивало, а в глазах темнело, пока сломанная рука ныла. Сознание в прямом смысле летело в тартарары. — Добро пожаловать в мир проклятий, Сугуру. Увидев новую сигарету в его сморщенных узловатых пальцах, Гето присмотрелся на её вид и в один момент просто отключился.

***

Смотреть на уходящую спину Сатору было, откровенно говоря, странно. Непривычно. Неприятно. Неправильно? В районе грудной клетки сдавливало чем-то отдалённо похожим на сожаление и внезапную нерациональную обиду. Нерациональную, потому что реакция вполне себе предсказуемая и естественная, учитывая, что на резко нахлынувших подавленных эмоциях он высказал то, что высказывать вслух при Годжо вообще не следовало. Вероятно, он с ним ещё и легко отделался. Отданные им очки в руке словно горели на коже ладони, наталкивая парня на мысли и насыщенные желания побежать вслед за ним, догнать и надеть их на него собственноручно, уверяя, что никуда он уходить всё же не собирается. Так, всего-то помутнение рассудка минутное, ведь как он мог просто взять и расторгнуть их извечный, неразлучный и немного сумасшедший дуэт сильнейших идиотов? Это кажется немыслимым ему самому, чем-то губительным, чем-то таким, что повергнет всю вселенную в беспорядочную конструкцию, спровоцировав впоследствии коллапс. Кажется так и до сих пор, но уйти из техникума он действительно намеревался. И думает об этой стратегии каждый день, каждую минуту и каждую секунду, когда Сатору рядом нет. Сугуру иногда казалось, что между ним и беловолосым придурком существовала невидимая, самая прочная во всём существовании нить и закреплена она была явно где-то около сердца, иначе он не мог объяснить, почему Годжо так сильно влиял на него, почему своим существованием мог так легко пошатнуть установившуюся в голове систему. Как бы он за всю их общую историю ни пытался отдалиться, поссориться, оттолкнуть его от себя или не обращать на него внимания — жизнь их сталкивала снова и снова, перечёркивая красным маркером все те рамки и запреты на близость с малейшей привязанностью, которых он старательно остерегался, как какого-то цунами. После того, как он начал постепенно вливаться в такой ненавистный по началу «мир проклятий», что был с ним рядом ещё, как выяснилось, с самого рождения, слухи о существовании «сильнейшего звена», олицетворения высшей ступени их шаманской иерархии непременно дошли до него чуть ли не с самого начала адаптации к новому образу жизни. Если раньше его день состоял из плёвой домашней работы и подработки в баре у знакомого Хиротацу, что сопровождались посещениями подвыпившей Харады, то в дальнейшем же они наполнялись походами на могилу подруги, тренировками со стариком и шоком от окружающих проклятий среди людей. Точнее, шоком от того, как же их всё-таки много. От того, что всё это время, пока он слепо следовал рутине и не заботился о подобных вещах, не подозревал об их существовании, — оно постоянно было рядом и дышало ему в затылок, отдавая в носоглотке тухлятиной. Всё прожитое им время. В обыкновенном порядке проклятая энергия, переданная по наследству, развивается последовательным образом и проявляется она чуть ли не в младенчестве, что помогает грамотно её развивать и держать под разумным контролем. Гето оказался исключением, так как в связи с нестабильной передачей способностей по наследству — отец родился обыкновенным человеком, пока его старший брат с проявленными силами скончался — его энергия проявила себя с опозданием и с характеристикой классического нераскрытого потенциала. Несмотря на запоздалое развитие, старик и остальные шаманы, с которыми Сугуру через какое-то время познакомился, отмечали масштаб будущей силы парня и с особым благоговением пророчили ему специальные тренировки, не забывая добавить, что он является невероятно значимой фигурой в их «общем» деле. Вот тогда-то он впервые и услышал его имя. Имя человека, к которому его самого по силам и «гениальности» считали самым приближённым. Сам Сугуру на это заявление в первое время смеялся и только. Пренебрегал и мысленно оспаривал, не желая возникать и пререкаться со всеми вслух. В его голове с трудом укладывалось то, что недавно он был самым обычным парнем из чуть ли не бедного малоизвестного места, а теперь ему пророчили будущее одного из сильнейших и талантливых шаманов. Он с трудом воспринимал то, что вместо беспокойства о том, куда ему поступить и чем дальше заниматься по жизни, должен теперь заниматься вообще максимально другим обучением и тренировками для дальнейшего устранения прогнивших масс их подноготной. С огромным трудом он ныне воспринимал себя, общество с новой точки зрения, своё восприятие. Что он теперь? Кем ему быть, кем стать и к чему стремиться? Гето не знал точных ответов на перечисленные вопросы и до этого, а после и вовсе казался самому себе сходящим с ума. Вокруг всё слишком менялось, он банально не успевал это переваривать, подстраиваться, адекватно адаптироваться и «редактировать» курс одновременно с прямыми линиями его нетерпеливой жизни, что вместо параллельных положений стремились к перпендикуляру, к тотальному расхождению. Смерть Наоми и все эти новости подбили и исказили ему такое важное для любого существа чувство безопасности, комфорта, осмысленности и предназначения. На протяжении года перед поступлением в какой-то магический техникум Гето дал бы себе описание апатичного овоща без грамма эмоций, который для галочки следовал указаниям Хиротацу и выполнял задания, поедая время от времени странную круглую субстанцию, ещё больше утопая в ментальной канаве. Чуть ли не каждый «приём» он жаждал вытащить это всё из себя, а не ждать, пока поглощаемая отвратительная материя уляжется в его организме и согласуется с энергией. Мало того, что оно имело, мягко говоря, ужасный вкус, так ещё и сопровождался этот процесс желанием застрелиться, потому что к тому, как мысли и переживания после этого становились в черепной коробке в два раза громче, привыкнуть было абсолютно невозможно. Ходить к психотерапевту и пить антидепрессанты по наставлениям шамана-медика — очередной знакомый старика — было вообще отдельным весельем. Очевидно, что к общему состоянию прибавлялись осложнения от прямого близкого контакта с иной, более загрязнённой, искажённой чужим негативом и отличными наполнителями энергией. И бороться с этим являлось актом бесполезным, если только полностью не прекратить или не совершать длительные перерывы. Если углубляться в исторические и актуальные исследования научных кругов шаманов, то можно выяснить термины идентификации и индивидуализации состава у самих проклятий и проклятой энергии, что является физическим продолжением обладающего ею субъекта; у всего перечисленного присутствуют отдельный запах и элементы с инородными проклятыми ферментами, сочетание которых максимально разнилось друг от друга у любого, кто принадлежал к проклятой стороне. Хотя бы из-за этой причины слияние двух разных энергий в себе для пользователя считалось действием губительным и противопоказанным, и именно поэтому род Гето считался редким и чуть ли не сильнейшим после клана Годжо. Разве что малоизвестным и теневым, подпольным ещё с самого зарождения их личной маленькой истории существования. Феномен прямого поглощения проклятий без смертельных последствий действительно был чем-то ненормальным, новым и в какой-то степени «совершенным», извращённо аристократическим. К слишком часто упоминаемому Сатору Годжо в шаманских кругах, в которые его постепенно вливал старик, Сугуру относился настороженно и как-то двояко. Как только он слышал о нём что-либо, в его голове возникала картинка избалованного и высокомерного подростка, в чьих руках находился непомерный потенциал; Гето судил больше по своему личному опыту, ведь те, у кого в руках было слишком много власти, возможностей и привилегий всегда жадно этим злоупотребляли, не осознавая ответственности. Подобные индивиды его раздражали и отталкивали, отчего тех же богачей, что временами попадались ему на пути, Сугуру успешно избегал или натягивал вежливую улыбочку, чтобы не возникало лишних вопросов к его антипатии. Лицемерие, как бы то ни было, временами очень даже помогало. Слепота и безразличие людей в определённых областях являли собой слишком уж соблазнительный инструмент для тонкой выгоды. Упрощало жизнь в какой-то мере, так он думал. Или привык так думать. Он и не предполагал, что вообще встретится с нашумевшим «сильнейшим». Как-то в голове не укладывалось, чтобы подобного мага могли поместить в обыкновенный магический колледж. Возможно, дело крылось в их небольшой численности: сама популяция шаманов и развитие их как «отдельной расы» не особо славились проработкой и чёткостью системы: множество особ могли не осознавать в себе частицы проклятой энергии и жить в неведении; заведения даже при магическом профиле страдали от дисбаланса и отсутствия достаточной организации программ; международные отношения не всегда характеризовались стабильностью и качеством; медицина, судя по его личным наблюдениям, так и вовсе держалась на соплях, так как включала основы нетрадиционного использования энергии, к навыкам чего приспособлено от силы процентов двадцать пять из ста магов. И что делать остальным семидесяти пяти? Их ответом был всего лишь вариант расположения медиков в отрядах как обязательной позиции, но Сугуру это не особо прельщало. Куда надёжнее было бы каждому шаману в мире уметь лечить себя самому при крайних мерах. Вполне вероятно, что и лучше токийского техникума тогда для Годжо не нашлось, либо клан не хотел отправлять отпрыска в сторону далёкого запада — иного объяснения он не видел. И какой же своеобразный шок Гето испытал, когда вместо чванливого, тщеславного, больно гордого и чересчур избалованного пацана увидел по-своему закрытого в себе человека, что удивлялся самым простым и очевидным вещам — таким, как кинотеатр и аттракцион, — пока мог объяснить сложнейшие законы, услышанные где-то там «на скучных уроках». Или вовсе сжать кусок пространства. Принц бесконечности, который не мог нормально приготовить себе еду и питался одним шоколадом с чупа-чупсами. Нет, избалованным и высокомерным он всё же несомненно был, но немного в другой форме: собственной и только одному ему присущей; не в такой, какую Сугуру себе воображал, представляя среднестатистического тупоголового мажора с чертами гротескного юмористического снобизма. Его противные задиристые замашки и надменные взоры с последствиями воспитания проявлялись сразу же тогда, когда речь заходила о вопросах силы, о рассмотрении её с точки зрения философии или с точки зрения пользования с измерением нею любого субъекта. Вот в подобные спорные моменты в начале их чудаковатого знакомства и прощупывания почвы характеров друг друга всё, что хотелось Гето со своим не лучшим внутренним состоянием, — это зашить ему рот и набить его дерьмом, лишь бы не слушать этот обесценивающий бред с нотами пренебрежения и чистого цинизма. Если он сам тихо принимал его такое странное для своей ценностной системы мнение, то этому идиоту на одном месте не сиделось от слова совсем: стоило разговору затронуть неустойчивую тему — и Годжо упорствовал, стараясь будто убедить Сугуру в собственной глупости и необъективности его личных взглядов. И это казалось ему таким тупым с его стороны, что отношение Гето к Сатору скакало из крайности в крайность: хороший вроде парень, харизматичный и чем-то до боли привлекательный, что аж как-то смущало, однако только он откроет рот — и снова отношение и мнение меняются. Их взгляды на жизнь, на мир и на вопросы предназначения с высшими смыслами слишком отличались. После смерти Наоми по причине выброса проклятой энергии, что был обусловлен приставаниями и домашними насильственными обстоятельствами со стороны её отца, Сугуру долгое время себя винил. Может, винит и до сих пор: не то чтобы он справился с этой темой. Как выяснилось далее, больше всего заражениям подвержены в первую очередь люди с уязвимой или натерпевшейся психикой: те, кто себя по каким-либо причинам терзал изнутри или склонялся к депрессивным состояниям. Отсюда он легко дошёл до вывода, что пока она улыбалась ему в лицо и играла запрашиваемые им песни на гитаре, объясняя очевидные вещи для удачного общения с людьми и облегчения жизни — сама Харада была далеко не в порядке. И он не заметил. Думал, что раз она такие мудрые вещи втолковывает его недалёкой голове, то и сама она живёт по продиктованному уставу. Как наивно с его стороны. Возможно, если бы он обратил внимание и попытался поговорить один на один с ней, то что-то бы изменилось? Вдруг она бы сейчас могла хотя бы дышать и играть на любимой старой гитаре, купленной на ярмарке? У него присутствовали все способности, чтобы хотя бы догадаться, что что-то не так. Она действительно выглядела подавленно какое-то время до того дня, а набивший оскомину тухлый запах давал о себе знать. И он всё равно её не защитил. Паршивый друг, получается. Обещание защищать обычных смертных от проклятий, что порождают они сами, стало его спасательным кругом, чтобы продолжать ради чего-то жить, ради чего-то двигаться и искупить хоть долю того, какой ущерб нанесли его невнимательность и эгоизм. И слышать то, как из раза в раз ему намекают на то, какой чушью он на самом деле живёт, — било по терпению и проверяло Гето на устойчивость. Это было своего рода смыслом его бесполезной жизни. И даже при таком раскладе следовало признать, как беловолосый медленно, но верно становился частью его повседневной жизни, проживая с Сугуру под одной крышей, хоть это и было немного странновато. Если в настоящее время Сатору забывает напрочь, что такое личное пространство и понятие границ, то тогда, при заселении перед началом учёбы с тренировками, он вёл себя как настороженное дикое животное: вечно осторожничал и был уж больно тихим, смешно осваивался к новому жилищу, запирался на замок и зачастую носил наушники, ел в одиночестве и мог непроизвольно грубить, вредничать. В прошлые времена Годжо слишком ярко демонстрировал своё недоверие, скрываясь за маской нелюдимости и показательной надменности, жирно намекая тому же Сугуру, что сближаться не особо-то и хочет. Иронично вообще, потому что в списке «жизненных целей и желаний» у Гето последним, что было написано, — это близко общаться с Годжо. С ним спорить адекватно невозможно, о каком дружелюбном и нормальном соседском общении шла речь тогда вообще? Однако нашей жизни слишком уж присущи парадоксы и законы подлости. Постепенно Сугуру сам того не успел заметить, как беловолосая макушка начала мелькать перед носом сразу же после начальной боевой тренировки. И мелькала она в разы чаще, чем та же Сёко, с которой они временами курили на заднем дворе и перекидывались новостями. Несмотря на то, сколько он молил всех существующих богов, чтобы Годжо не попал ему в партнёры — дело не в какой-то неприязни, а в обыкновенной лени: с сильнейшим индивидом в их именитой шаманской пищевой цепи навряд ли можно было бы расслабиться и подумать при случае, — Яга-Сэнсэй был тем ещё приколистом и назвал их чуть ли не первыми. Гето уже и забыл, что сам числится как один из самых сильных, потому логично бы было и самому догадаться, что его приставили бы к нему. Их тренировочный бой прошёл как-то слишком скомкано: по крайней мере, так думал Сугуру. Сатору был каким-то странным и дёрганным, хотя в обычном состоянии он вёл себя слишком уверенно и резко, с расчётом. Движения и удары были мощными, но рассредоточенными, несмелыми, а малейший контакт их кожи беловолосый будто по мере имеющихся возможностей избегал. Подножки, захваты и прямые удары с его стороны с лёгкостью осуществлялись, однако стоило Сугуру дотронуться до него хоть кончиком мизинца, как тот тут же сбивался с налаженного ритма — и опять по новой. Воспользовавшись замеченной слабостью, Гето уловил момент в паузе и накрыл ладонью его ногу, поймав ступор и повалив парня на землю. Накрыв его телом и придавив с полсилы, Сугуру заметил игривую ухмылку на лице оппонента, после чего его резко оттолкнуло невидимой, но весьма внушительной и твёрдой волной, отправив на пару метров в противоположный конец поля и ощутимо дав по рёбрам. «- Какого хера?.. По правилам тренировки энергию нельзя активировать же, чисто рукопашка, тебе мозги отбило?.. Ц… — А ведь оттолкнул он нехило, вибрация активно бродила по всему нутру. — Терпеть не могу правила. Давай забьём, а? На кулаках слишком скучно, а Яга-Сэнсэй как раз, кажется, отлить ушёл. Нам с тобой всё равно ничего не будет, мы ведь на первом месте среди всех по силе, — наглая улыбка окрасила привычно равнодушную и надменную физиономию. Сугуру понимал, что парень просто прикрывается обстоятельствами, пока на деле ему было дико некомфортно от чужих прямых прикосновений. Не проработал. Это слишком видно, и Сатору это понимал, читая реакции на ходу. Однако было очень хитро и подло с его стороны нажать на больное место Сугуру в качестве некой контратаки: ему сейчас было тяжко использовать накопленные за неполный год проклятия из-за всё ещё ярких воспоминаний о том дне. Неужели он наблюдал за ним? Видел его индивидуальные тренировки перед официальной учёбой с Ягой-Сэнсэем? Нарыл информацию о его прошлом с помощью отца? Или он сам себя накрутил, пока Сатору всего лишь защищался и случайно посчитал уместным данное предложение на «дуэль»? Показывать свою уязвимость перед сильнейшим шаманом — перед Годжо, — почему-то являлось даже для обыденного флегматизма Сугуру слишком унизительным, поэтому вызов он принял, еле заметно и настороженно кивнув. Пока Сатору, всё также непривычно для Гето ухмыляясь, настраивался с попутной разминкой и манипуляциями пространства, сам Сугуру, глубоко вдыхая и выдыхая, старался аккуратно призвать нужное проклятье. Вот только чем дальше он пытался, тем больше паники в нём нарастало, а сердце набирало темп. Может, зря он пренебрёг указаниями Яги по поводу того, что спешить нельзя? И почему он повёлся так глупо на провокацию этого самодовольного идиота, если знал, что ничем хорошим это не закончится? В потенциально задетом эго ли дело? Скорее, разгадка в ощущении собственной бесполезности и желании побороть настолько глупое психологическое препятствие. Уже год прошёл ведь. Почему те же стабильные терапии и прорабатывания проблем наболевших ему не помогали? — Эй, Гето, ты чё… Гето, послушай, ладно, давай просто на руках подерёмся, я это сдуру ляпнул». Дальше Сугуру помнил только испуганные яркие голубые глаза. После того случая Сатору стал больно покладистым с ним в словах и действиях, ходил долгое время с перебинтованным животом, замалчивая от него подробности и настойчиво игнорируя вопросы о том, что же он всё-таки сделал. Гето с одной стороны чувствовал ужасную вину, а с другой — Годжо тоже был виноват ведь. Они оба дебилы, с которых Сёко смеялась, покуривая новые сигареты. Как бы иронично это ни звучало, но общая вина стала фактором для их постепенного сближения. Сколько бы Сугуру ни упоминал про то, что сладкое особо не жалует, всё равно находил в сумках после неудавшейся битвы подкинутые моти или ананасовые чупа-чупсы, бумажки которых в их общем зале его постоянно бесили. Но Гето в какой-то степени умиляло то, что Годжо запомнил о вкусовой благосклонности парня к ананасам. Его всегда удивляло, как Сатору вообще не сдох от какого-нибудь передоза глюкозой или сахара, а зубы оставались на месте, да ещё и покрепче, чем у него. На телефон время от времени приходили сообщения с тупыми анекдотами, постироничными мемами или фотками с разорванными проклятиями, частыми предложениями пройтись до техникума вместе, которые он сначала из принципа игнорировал, однако всё равно с недовольной для вида физиономией выходил и слушал его импровизированный бред для провокации в нём реакций со смехом. Годжо потихоньку раскрывался с Сугуру рядом, и это было весьма примечательно: вместо перманентной холодной серьёзности и вредного поведения с неуместным упрямством он на глазах переходил потихоньку на детские и шутовские повадки, показывая шаловливую сторону своей личности и преодолевая поставленные собой рамки. Правда, «страдал» от этих перемен больше всего почему-то именно Гето: на парах тот мог начать под биты песен в наушниках двигать его парту; после того, как Сугуру сдался и сел вместе с ним, отпустив настойчивость, Годжо и вовсе разогнался, пойдя во все тяжкие и взяв за привычку биться с ним коленями, трогать его просто так, засовывать ему фантики от шипучек в пенал, шептать всякую чушь и отвлекать от важных для промежуточных экзаменов лекций. Вечно пытался потрогать его за отросшие, уже достаточной длины волосы. «- Завязывай их в пучок, тебе очень идёт, — говорил он, вертя карандаш в руках и смотря в окно». Стадия дружбы дошла до того, что в техникуме их часто стали видеть вместе, а когда кого-то из них встречали по отдельности, то на лице можно было увидеть красноречивое недоумение и немые вопросы. Друг с другом они посещали любимые магазины со сладостями Сатору и проверяли в местных кофейнях чай и кофе на вкус, отбирая лучшие варианты. Вместе они смотрели абсурдные популярные сериалы и глубокомысленные фильмы с аниме, жарили попкорн и экспериментировали над сочетанием еды под просмотр любимого для Годжо Гарри Поттера, ждали письма с Хогвартса и имитировали заклинания. Остервенело жали на кнопки джойстиков, пытаясь пристрелить и выиграть друг друга в катке. Срывали пары по инициативе Сатору и молчаливому согласию Гето, которое для галочки прикрывалось правильностью, чтобы сохранять образ и позицию мозга в их дуэте. Взрывали всякую муть в химической лаборатории, после чего влетало от Сёко и Яги. Смех Годжо. Первые походы в кинотеатр и американские горки, приторная клубничная сладкая вата. Подаренные для Годжо очки и бенгальские огни. Любование звёздами и ужасающее осознание беспрекословного доверия при всё ещё закрытых устах. Гето до сих пор помнил странное то ощущение где-то внутри себя, когда Сатору не оставлял попытки узнать личный топ его книг. До сих пор он чётко бы смог описать тот момент, когда в груди что-то защемило и отдалось по всему телу доселе незнакомой комфортной аномалией, потому что Сатору прочитал все его любимые книги до единой. Даже тогда, когда не захватывало. Это ощущение было очень странным. Это ощущение стало началом его личного конца: медленной, но верной цепочки его безмолвного распада на атомы. Удобнее бы было, конечно, осознанно давиться обманом и откашливаться иллюзиями, убеждая самого себя, что всё в порядке вещей. Что так надо — всё нормально ведь. Что это всё какая-то лихорадка от привычной нестабильности его проклятой энергии, что это она провоцирует ходором ходящее в грудной клетке сердце при малейшем обыденном касании Сатору к его волосам и желание, чтобы он провёл своими пальцами по его шее, спине, лопаткам и позвонкам. Желание дотронуться и до его волос в ответ. Насколько помнил Гето, в отличие от своих обсидиановых жёстких прядей у Годжо они были нежные и мягкие — под стать его врождённому белоснежному цвету. Однако он опасался до него дотрагиваться даже тогда, когда знал, что тот отключил при нём свою незаметную защиту от окружающего мира. Может быть, потому что бы не сдержался. Не знал. С каждым днём что-то инородное внутри усиливалось, а небесная радужка напротив, навевающая ассоциации океанских вод, являлась во снах против воли. Страшно. Очень. Такое чувствовать к лучшему другу не есть норма, верно? Да и почему это вообще происходило, почему именно с ним и с какой целью? А вдруг он попутал это с приливами искреннего уважения и симпатией к его личности, как бывало с девушками в школе? Вдруг это проявление очень прочной привязанности, и он глупо это всё в голове спутал? Он ведь никогда по-настоящему не влюблялся, так как и на какой основе мог гарантировать себе точность собственной гипотезы? Ну бьётся сердце — и бог с ним, поди тахикардия. Хочется физического контакта, ещё и очень сильно? — Это сто процентов из-за долгого отсутствия секса и вообще какой-либо близости, бывает. Ему ещё везло, что лицо от природы у него не краснело. Сложность состояла не столько в принятии этого даже, а в том, как с этим смириться теперь. Как ему с этим жить? Как бы Сугуру ни пытался ссориться и отталкивать Сатору от себя — кончалось это максимум драками, что — наоборот — всё усугубляло: они провоцировали ещё более частый физический контакт. Даже если насильственный. Гето всё равно позорно плавился под его ударами. Отрицать для себя самого было бессмысленно. Сугуру испытывал что-то романтически окрашенное в его сторону. И явно не кратковременно. Все признаки скроены под клише: учащённое сердцебиение, искажённое восприятие человека, поиск смыслов в обыкновенных движениях и жестах, жажда контакта при всём относительном равнодушии к нему ранее, вечный поиск взгляда, но одновременная боязнь и внутренняя неловкость при всём внешнем уверенном хладнокровии. Ведь шансов практически под ноль. Да и стоило ли это всё того? Он не был готов платить за неверный расчёт и излишнюю прямолинейность их дружбой. Лучше тогда уж перетерпеть. И раз отталкивать не получалось — он особо и не хотел, как бы ни пытался переубедить себя, — оставалось только подавить, удалить, вырвать или вырезать это всё из себя, устранить и уничтожить. Вернуть всё до тёплых дружеских состояний, обыкновенных и приятельских отношений в его представлении, лишь бы ничего между ними не испортить, не вызвать у друга отвращение и ничего между ними навсегда не разрушить. По старому доброму закону — «цель оправдывает средства», поэтому Сугуру взялся за идею радикально, начав отношения из чистой выгоды с расчётом на переключение интереса или хотя бы временное его отвлечение. На деле он чувствовал себя последней сволочью и скотиной хотя бы по той причине, что пользовался такой же искренней симпатией с её стороны, как и у него самого, чтобы забыть кого-то другого, давая ей при этом ложные жестокие надежды и пуская пыль в глаза. Отвратительно. У него ещё и ничего при этом не получалось. Она всё также оставалась для него приятной знакомой-подругой, и ничего большего Гето в ней совершенно не видел. Как бы ни старался себя заставить, внушить себе в мозг насильно. Даже при попытках переспать с ней всё катилось к немым отчаянным вопросам на её бледном лице и подступающим слезам, так как все проблемы с отсутствием инициативы с его стороны проецировала она сразу же на себя. Вина банально не давала Сугуру продолжать этот спектакль одного выступающего актёра-клоуна. Пользоваться чувствами других людей действительно ужасно. Проще уже либо полностью забить на проблему и ждать до победного конца пропажи патологических чувств, либо сказать о них прямо, чтобы не мучиться. Вот только случай с сосудом решил всё за него.

***

Придя где-то через час в их временное жильё, Сугуру почувствовал запах собственных сигарет, запасную пачку которых оставил дома. Вывод и причина ему не особо понравились. Что забавно, так это то, что этот идиот при всей своей обиде всё равно выхватил пакеты с купленной одеждой из его рук и унёс все домой, чтобы Сугуру не напрягался лишний раз. Пройдя вперёд, Гето заметил торчащую из-за дивана белую голову случайно уснувшего Годжо, в руках которого еле удерживалось ведро с мороженым, а сбоку покоилась маленькая пластмассовая тарелка, переполненная кучей скуренных бычков. — Вот не был бы ты спящим, я б тебе всыпал. Наверняка ж назло это мне сделал, да ещё и специально столько выкурил, чтоб заметно было. Пятилетка, блять. Убрав всё и выкинув мусор, Сугуру накрыл беловолосого своим одеялом и уселся рядом, открыв норвежский лес. Спать абсолютно бессмысленно. Всё равно без него он обречён на кошмары.