Кусать запрещается!

— Это ужасно! — Ты преувеличиваешь. — Вовсе нет. Сам посмотри! Кавех говорит громко, осуждающе. Кавех стоит перед зеркалом и медленно разводит в стороны руки, наблюдая, как отражение повторяет всё след-в-след за ним. Оно выглядит истерзанным, как человек, побывавший в пасти дикого зверя. Только взгляните на его шею! На бордовые метки вдоль плеч и ключиц! Какое уж тут преувеличение, когда его «ужасно» не выражает и сотой доли всего кошмара! Хайтам произносит тягуче-неторопливо: — Я и так смотрю. Он встает с постели, по-кошачьи потягиваясь сразу всем телом, и подходит к нему почти беззвучно, так, что шагов по половицам не различить. Кавех замирает. Кавех не отрывает взгляд от зеркала, но следит за тем, как Хайтам приближается, как накрывает руками его поясницу и обнимает, притягивая ближе к себе. Кавех ждет, что он согласится. Раскается. Попросит прощения в конце-то концов. Кавех — такой наивный. Про таких говорят «Святая простота». Он жаждет услышать что-то в духе: «Прости меня, Кавех». «Я перестарался, Кавех». Но в выражении лица Хайтама нет ничего, кроме запредельно сытого удовольствия. Кавех хмыкает. Запрокидывает голову, упирается затылком в крепкое плечо и прогибается, чтобы потереться о твердый живот ягодицами. Все это он делает с максимально обиженным видом. И говорит, вкладывая в каждое слово столько укора, сколько позволяет воображение: — Ты же на мне места живого не оставил! — Неужели? — Легкое дыхание щекотно греет загривок, от него кожа покрывается мурашками и живот — Архонты, сколько можно, он кончил за ночь несколько раз! — сладко тянет. Но Кавех не оборачивается. Кавех не может оторвать взгляд от длинных — как мечта любого скульптора — пальцев, скользящих по его груди к покрытому синяками горлу. — Ужасно, — повторяет он враз пересохшим ртом. Лилово-синие отметины над ладонью Хайтама опоясывают шею словно змея, беспорядочные засосы, укусы, рассыпанные по плечам, груди и животу, наливаются бордово-фиолетовой краской. Уже завтра его тело можно будет считать персональной картой прикосновений аль-Хайтама. Несостоявшегося великого мудреца, обладающего обостренным чувством собственничества, если кто не в курсе. — А еще — довольно нездорово. Ты не думал сходить к психотерапевту? Я знаю одного неплохого. Начинающий ученый, перспективный специалист и… Эй! Ты опять меня не слушаешь! Хайтам не отвечает. Хайтам трется о него гладкой щекой и прихватывает зубами нетронутый еще участок кожи. В его движениях мелькает что-то властное, звериное, что-то, от чего у Кавеха поджилки трясутся и ноги подкашиваются. Хайтам знает. Хайтам тоже за ним наблюдает. Это — их обоюдный бесконечный эксперимент с целой тысячей нестабильных переменных. — Между прочим, из-за твоих выходок я пропустил несколько важных встреч, обязывающих соблюдать дресс-код. И мне надоело доказывать коллегам, что я не трахаюсь с дикой тигрицей. Аргумент, что они предпочитают людей есть, а не сношать, уже не справляется. С губ Хайтама срывается тихий смешок. — Тогда скажи им, что трахаешься с тигром. — …Это звучит еще хуже. — Ничем не могу помочь. Хайтам отвечает так, как отвечает студентам, неправильно оформившим заявку на доступ в архив. А затем склоняется над его несчастным плечом, с какой-то ненормально-деловитой жадностью целует один из синяков и вновь его же кусает. Кавех вздрагивает от боли и встречает взгляд прищуренных глаз в отражении. — Ты на этом помешан, да? Не удивлюсь, если в детстве ты подписывал каждую свою игрушку и книгу, а еще… — Подписывал, — совершенно серьезно отвечает Хайтам, ведя ладонью по животу, по бедрам, испачканным его — Хайтама — спермой. Лениво, без прежнего исступленного желания, но с мягкой ненавязчивой лаской. — Отлично, тогда можешь и на мне расписаться. Я даже разрешу тебе сделать это несмываемыми чернилами. «Собственность аль-Хайтама. Смотреть можно, трогать нельзя», м? Хайтам морщится как кот, под нос которому сунули дольку лимона. — Не говори ерунды. — С чего вдруг? Если хочешь демонстрировать всем вокруг, что я принадлежу тебе, лучше способа не найти. — Подобные сравнения неуместны. К тому же все и так знают. Кавех собирается возмутиться, затем понимает, что Хайтам, в общем-то, прав. Все и так знают. Отрицать очевидное бессмысленно, но, не желая чувствовать себя побежденным, он хмурится, ерошит без того растрепанные волосы и тяжко вздыхает. Похоже, извинений он не дождется. — Тебе не нравится? — Хайтам нарочно спрашивает так, что не хочется отвечать, разбивает слова жгучими поцелуями, ускоряя на пару оборотов его кровоток. Как тут сказать «не нравится»? Убедительно не получится, а неубедительно Кавех не желает. Он все еще чувствует крепкую хватку на собственном горле. Если Хайтам сожмет сильнее — точно придушит. Это не удивительно. Удивительно то, насколько сильно Кавеха это заводит. — Не то чтобы, — уклончиво отвечает он, ощущая, как кожа покрывается мурашками, когда Хайтам лижет чувствительное место между лопаток. — Но, возможно, нам следует ввести определенные правила. В качестве временного эксперимента. — Например? — Никаких поцелуев, — Хайтам замирает. Кавех чувствует его неровный выдох вдоль позвонков, — никаких укусов. Никаких синяков. — Никаких? — голос Хайтама совершенно не читаем, а лица Кавех не видит. Он хочет обернуться, но держит себя и свое любопытство в узде. — Никаких, — Кавех кивает и все же улыбается. — Без моего разрешения. Он уверен, что Хайтам сразу же откажется. Что прочтет целую лекцию о том, почему вся его затея — одна огромная глупость. Но Хайтам молчит. Затем уточняет: — С сегодняшнего дня? — Он обхватывает основание члена, неторопливо проводит по всей длине, и у Кавеха — кто бы мог подумать — снова встает. Он шумно сглатывает, посылая в бездну желание лишний раз подтрунить. — Давай с завтрашнего, — отвечает он торопливо. И позволяет утащить себя на кровать.

***

Кавех не уверен, что более странно: его предложение — в целом — или то, что Хайтам согласился, — в частности. Вообще, Кавех не особо-то возражал против того, чтобы быть собственностью его животной сущности. Если той так спокойнее — бога ради. У него нет и не было проблем с собственничеством в лице Хайтама, они оба давали друг другу ровно столько свободы, сколько необходимо, а его необычайную привязанность к личным меткам Кавех считал довольно милой вещью. Кроме моментов, когда вся рабочая группа подозревала его в отношениях с любвеобильным ришболандом, конечно. По правде, к разнокалиберным шуткам ему не привыкать; к язвительным насмешкам тех, кто захлебывался слюной каждый раз, когда видел Хайтама, — тем более. Мог ли он на это наплевать? Вполне. Мог ли игнорировать многозначительные взгляды? Еще бы. Но… Так скучно. А Кавеху хочется интересно. Он думает, что в их общении слегка не хватает запала. А если чего-то хочешь, лучше сделать это самому, потому что скорее Архонты развяжут новую войну, чем Хайтам проявит в их сексуальных играх инициативу. На самом деле Кавех не уверен, просчитал ли тот его замысел. Скорее всего да. Это не то чтобы особо хитрый план. Но когда Хайтам разводит его бедра, нависает над ним, обжигает дыханием, не касаясь губами, щурит свои кошачьи глаза и шепчет тихо, низко, на паузе между ударами сердца: — Можно?.. Кавех понимает, что все пошло по звезде. Яркой, со всполохами. Он перестает быть так уверен в том, кто на самом деле ведет в его игре. — Можно, Кавех? Мне нужно твое разрешение. Хайтам склоняется над ним и… Боже, откровенно ухмыляется. — Д-да… Я-я… я… Мягкие пряди щекочут скулы, лицо Хайтама так близко, что видно каждый блик в глубине зеленых радужек. Это почти… — М? Не могу разобрать, что ты бормочешь. …Красиво. Кавех не успевает закончить мысль. Его бьет раздражением пополам с возбуждением и каким-то больным восхищением. Ну почему Хайтам такой? Молчал бы — цены б ему не было. — Губы — нельзя, — отвечает Кавех вдруг. Не столько потому, что не хочет целоваться, — еще как хочет! — сколько для того, чтобы стереть самодовольное выражение с красивого лица. Из принципа, если угодно. Или вредности, что куда вероятней. — Нельзя? — Нельзя, — повторяет Кавех так строго, будто дрессирует собаку. Изрядно упрямую, жутко своевольную и очень опасную. Кавех говорит с Хайтамом, как с собакой, потому что кошки дрессировке не поддаются и делают лишь то, что хотят. Хайтам становится задумчивым, словно решает в уме очередную занудную теорему. Кавех откидывается назад, упирается затылком в мягкие подушки, наблюдая за Хайтамом из-под полуприкрытых ресниц. Он ощущает предвкушение и дикий азарт. В их необычном союзе Хайтам привык быть тем, кто диктует правила. И Кавеху любопытно, ему по-настоящему интересно, насколько хорошо он умеет подчиняться. Наконец Хайтам кивает. Говорит: — Принято. И сразу, почти без перехода: — Тогда что насчет этого места? — Его пальцы ведут вдоль яремной вены, ловя враз захлебнувшийся пульс. — Можно мне поцеловать тебя здесь, Кавех? А?.. — Или, может, — не дождавшись ответа, он опускает ладонь вниз, к ключицам, обводит их по линиям еще не сошедших меток и, похоже, делает это по памяти, потому что взгляд Хайтам не сводит с его лица, — здесь? Он что, серьезно?.. Кавех сдавленно охает, когда Хайтам касается затвердевших сосков и легонько щиплет, вызывая волну сладкой дрожи; он опускает голову, приоткрывая губы, будто и впрямь собирается наплевать на запрет и поцеловать без позволения, но вместо этого задает очередной вопрос: — Можно укусить тебя здесь, Кавех? — интонация у него ни разу не просящая, совсем не покладистая, а такая, что хочется врезать. И тут же — поцеловать как можно глубже. Кавех думает: может, это заразно? Может, любовь к насилию во время секса передается воздушно-капельным путем, как простуда? — Ты… абсолютно невыносим, знаешь? Хайтам выглядит… удовлетворенным этой фразой. Словесный выпад он игнорирует, зато накрывает руками его живот, гладя по нежной коже кончиками пальцев. — …Может быть, мне пометить тебя тут, где никто не увидит? Ты ведь не станешь раздеваться перед своим работодателем, верно, Кавех? — Ты… Ты… Кавех почти задыхается от возмущения, не в силах подобрать слов, способных выразить весь спектр его эмоций. — Говори, пожалуйста, четче. Я не смогу следовать твоим инструкциям, если не буду понимать требования. Да неужели?! — Если хочешь запретить мне прикасаться ко всем перечисленным местам, вариантов остается не так много. Твои бедра. Голени. Ступни. Твой член, разумеется. Что скажешь, Кавех? Разрешишь укусить тебя здесь? Он касается выступающих тазовых косточек, очерчивает контуры бледно-синих вен — от бедер прямо к паху. Кавех сглатывает, и, кажется, это выходит слишком шумно. При мысли о Хайтаме, вылизывающем и целующем его член, Хайтаме, который всегда — я не буду делать тебе минет, Кавех, и не мечтай, во рту становится совершенно сухо, а стояк, и без того вполне крепкий, прижимается к горящему животу так, что становится больно. В любой другой ситуации слова «зубы» и «член», сказанные в одном предложении, уничтожили бы его эрекцию в ноль, но сейчас… — О? Могу ли я считать это разрешением? Хайтам говорит мягко, его голос ласкает слух, и все, чего хочет Кавех, это — Да, боже, да, что угодно! Он закусывает губы, не желая сдаваться так просто. Потому что сдаться — значит признать превосходство Хайтама даже в их постели, а подобное — уже слишком. — Абсолютно. Невыносим. Кавех повторяет, старательно пытаясь унять дрожащий голос. Но Хайтам — кто бы мог подумать — совсем не выглядит впечатленным таким ответом. — Кавех, — его речь мягкая, как патока, и сладкая, как мед, — течешь так, что придется менять простыни, ты, а невыносим — я? Определенно, самый ядовитый в мире мед. — Ну же, Кавех. Скажи, где мне тебя коснуться? Его ладонь скользит между ног, ласкает, дразнит, и в ответ на прикосновение внутри Кавеха все сжимается. Он хочет большего. Хочет Хайтама всего, с головы до ног. Ему кажется, что желание ощутить Хайтама в себе такое сильное, что его можно потрогать руками. Кавех не уверен, осознает ли он сейчас происходящее. Кавех вообще ни в чем не уверен. — Взгляни на себя, ты похож на животное в течке. Так объясни, чего хочешь? — Чтобы ты прекратил болтать. Кавеху не нужно смотреть. Кавех и так знает — чувствует, — как напрягается после этих слов его член, как выступает на нежной коже густая, липкая смазка. Он сдвигает бедра, толкает Хайтама коленом в плечо, поторапливает, потому что терпение у него на исходе. Хайтам улыбается. Зрачки у него — два озера черной, как копоть, смолы, и глядит он с таким выражением, что становится тяжело дышать, а сердце заходится в сбивчивом ритме. Потому что ни на кого, никогда он так не… — Только это? Горячие пальцы ласкают член, взлетают вверх по стволу, обводя сеть рельефных венок, и цепляют головку, заставляя рвано вздохнуть. Кавех еще держится. Кавех не знает, что заводит его сильнее: слова, тембр голоса, прикосновения или же взгляд. Он жадно вбирает в себя горячий воздух с примесью благовоний и сладких цветов. Старается абстрагироваться хоть на секунду. Жарко. Особенно там, где Хайтам касается. Мозговая деятельность сосредотачивается внизу живота, все мысли переходят в горизонтальную плоскость. Не то чтобы Кавех это контролировал. На самом деле он сейчас почти не соображает. Вся его сообразительность, вся гениальность его ума растеклась, расплавилась, как брошенная на солнцепек карамель. Хайтам склоняется над ним, не убирая рук, прихватывает губами мочку уха, шепча: — Попроси, Кавех. Он надавливает большим пальцем на уздечку, медленно, с нажимом ведет вверх, к увлажнившейся от смазки щелке уретры, обводит по кругу, задевая мелкие складки крайней плоти. Его ладонь разом становится мокрой, приятно-скользкой, и Кавех издает слабый полувсхлип. Через дурман возбуждения он чувствует прикосновения языка: Хайтам все же кусает его, едва смыкая зубы. Прикосновение посылает по телу короткие импульсы, больше похожие на разряды низковольтного тока. Сквозь них едва пробивается шепот: «Не отворачивайся, Кавех» «Посмотри на меня, Кавех». «Я мог бы кончить, лишь глядя в твое лицо, Кавех». Он касается обожженных румянцем щек, и Кавех не сдерживается, подается к нему, прижимается к горячей ладони, как помятый мартом кот. А потом наконец-то находит свой голос. Ну, или что-то похожее на него. — Делай, что хочешь, но не смей… оставлять… метки на видных местах. У меня завтра… встреча с… с заказчиком… Кавех не договаривает — срывается в протяжный, низкий стон, потому что пальцы Хайтама оказываются внутри, и, боже, это так прия… Мысль обрывается на половине, потому что Хайтам утыкается носом в его шею, проводит языком чуть ниже кадыка и въезжает вглубь почти по костяшки. Кавех выгибается дугой, вскидывает мелко дрожащие бедра и стонет. Что за дурень! Ему приходится думать о тригонометрических кругах, чтобы не кончить позорно и быстро, а до Хайтама доходит, как до жирафа. Но. Все же доходит. Он смещает руку, пережимает основание болезненно занывшего члена и делает это, не прекращая вылизывать его несчастную шею своим потрясающе мягким, скользким языком. Боже. Если господин Ратхам увидит его в таком виде, то точно откажется от любых сделок, но Хайтаму явно плевать на эти нюансы. Он тяжело наваливается сверху, вдавливает Кавеха в матрас, разогревая его быстро, почти грубо. — Чтобы я… Еще хоть раз… дал тебе готовить себя… Хайтам на провокацию не реагирует. Он сползает ниже, прикусывает затвердевший сосок и тут же обводит его языком, одновременно проталкиваясь еще глубже. Кавех помогает ему, насаживается сам, тут же толкаясь членом в крепко сжатый кулак. Поясницу потягивает от напряжения, и мышцы ног слегка сводит, но болезненные ощущения миксуются с удовольствием, и этот контраст заводит еще сильнее. Хайтам двигает ладонью вверх и вниз, обхватывает головку, проходясь по ее поверхности мокрыми от смазки кончиками пальцев, в одно движение выбивая из легких воздух. Кавех все же умудряется простонать: — Е…еще… сделай… так… еще… — Скажи «пожалуйста». — Пожа-ах-луйста!.. Его послушание Хайтаму приходится по душе: он растирает особенно чувствительные места, сжимает, скользит так плавно, так до безумия хорошо, что Кавех весь напрягается, удерживая себя от оргазма каким-то нечеловеческим усилием воли. Его живот похож на один пульсирующий сгусток, его сердце, кажется, стучит прямо в поджавшихся яйцах. Он стискивает внутри ласкающие его пальцы, беспомощно пытаясь удержать их в себе. Хайтам замедляет движения рук, кажется, ища точки, способные доставить ему еще больше удовольствия. Его губы порхают по коже, усыпают ее поцелуями, он сдавливают головку, одновременно дразня узкий вход, заставляя его испытывать смесь наслаждения и дискомфорта, затем спускаются ниже, цепяют чувствительную уздечку, плотнее обхватывают ствол, идеально имитируя проникновение. Кавех вздрагивает, стискивает зубы, чувствуя, что еще немного, и он заорет так, что штукатурка, не дай боже, осыпется. Все вокруг начинает плыть, картинка наливается насыщенно-красным, и Кавех жмурится, слабо постанывая в такт непрекращающимся толчкам. Хайтам ловит этот импульс, ускоряется, пока Кавеха не накрывает. Внутри будто что-то лопается — он почти не чувствует, как Хайтам разжимает сомкнутые вокруг члена пальцы, или как тугая струя спермы обжигает грудь и живот. Перед глазами резко мутнеет, темнеет, и все окончательно затягивает багрово-алым туманом. Все его тело обмякает, мышцы напоминают взболтанное желе. Кавех облизывает губы, морщит нос от резкого соленого вкуса — ох, прошла, наверное, тысяча лет с тех пор, как он он в последний раз пробовал свое семя, — и тяжело выдыхает. В послеоргазменной истоме он пропускает момент, когда Хайтам укладывает его на бок, раздвигает ягодицы и растирает растянутый вход собственным членом. Его дыхание, тяжелое, сбитое в хлам, звучит слаще самой изысканной музыки. Проникновение выходит обжигающим, слегка болезненным, Кавех вздрагивает, комкая простыни, и стискивает зубы, заставляя себя расслабиться, чтобы впустить Хайтама глубже. Когда он открывает глаза, когда встречает взгляд Хайтама, то ему кажется, что он вполне смог бы кончить снова. Потому что взгляд Хайтама — это лесной пожар. Это пустыня, вечно голодная. В нем можно утонуть, как тонут в зыбучих песках, и это — слишком для кого-то вроде Кавеха. Он протягивает ладонь, касается горячей, мягкой щеки, и Хайтам толкается внутрь него — сильно, глубоко, грубо — и прижимается лицом к его руке. Он поворачивает голову, утыкается носом в его запястье, прикрывает ресницы изламывая от наслаждения брови, приоткрывает рот. — Можно? — голос Хайтама хриплый, низкий, готовый вот-вот сорваться, наглухо подвешивает нервную систему Кавеха. Он тяжело дышит и выгибается, стараясь не забывать дышать. — Можно укусить? — Хайтам и правда просит, Хайтам почти умоляет. Этот голос доводит Кавеха до исступления. Когда Хайтам жгуче целует его предплечье, Кавех прикрывает глаза, и под веками вспышками бьется расплавленное солнце. Видеть его таким — это слишком. Он кончит, снова кончит, честное слово. Кавеха хватает лишь на кивок, и тело прошивает больная дрожь, когда зубы прикусывают тонкую кожу. Хайтам кусает сначала одно запястье, затем другое, обводит языком выступающие косточки, раскрывает его ладони внутренней стороной к себе, лижет их, обводя линии жизни, судьбы и любви, толкается в пространство меж пальцами. Кавеху кажется, он слышит урчание. — И правда тигр, — бормочет он, и Хайтам по-звериному наклоняет голову, а затем тянет его на себя, усаживая к себе на колени, чтобы войти резко, до упора. Кавех вцепляется в его плечи, бессильно вздрагивая каждый раз, когда член Хайтама задевает простату, и — боже, у него самого снова встал. Сил стонать не хватает, Кавех тихо скулит, стараясь не разжать руки, когда взгляд Хайтама соскальзывает с его глаз на губы, замирает на них, и в нем столько обожания, страсти, желания, что это заводит сильнее афродизиака. Хайтам утыкается в его шею, сжимает бока так, что точно останутся синяки. Твердые, упрямо сжатые зубы давят на излучину плеча, и отказать ему сейчас — значит совершить эмоциональное убийство. А Кавех уж точно не из таких. Он говорит: — Кусай. — Кавех… — Кусай. Пока не передумал. Он зарывается пальцами во влажные от пота волосы, запрокидывает голову, открывая для Хайтама беззащитное горло, и внезапно, с яркостью взорвавшейся звезды осознает, что, похоже, влип. Окончательно и бесповоротно.

***

И, конечно, Кавех снова кончает. И конечно — кто бы мог подумать, — к утру на его шее красуется огроменный синяк. Что ж, возможно, аль-Хайтам прав. Возможно, все его эксперименты обречены на провал. По его милости Кавеху приходится провести несколько часов в завалах своего гардероба, чтобы найти купленный бог весть когда шарф. И, по милости Хайтама, ему приходится носить этот шарф в сорокоградусную жару, старательно изображая простуженного и отказываться от любых предложений присесть даже на пять минут. Он не уверен, поверил ли в его притворство кто-либо, но договор был заключен на отличных условиях. Это воодушевляло. Но. Но. Кавех не был бы собой, если бы не решился на месть — он ведь просил быть аккуратным и делал это крайне вежливо — поэтому на очередное собрание мудрецов Хайтам отправился с огромным засосом на добрую половину шеи и укусом на не менее доброй половине задницы. Конечно, последний никто, кроме самого Кавеха, увидеть был не в состоянии, но его существование все равно изрядно грело душу. А потом Хайтам покидает Сумеру, утянутый прославленным путешественником в очередную рутину. Они должны отправится куда-то на юг или на восток, честно говоря, в подробности Кавех не вдавался, потому что эта экспедиция не должна затянуться дольше, чем на пару недель. По-крайней мере, так обещает Хайтам. Уходя, он даже толком не прощается. Лишь треплет по голове, как щенка, и говорит: — Пустишь в мой дом кого-то, пока меня нет, выгоню и запру дверь изнутри. Выражение его лица расшифровывает: «Будешь дебоширить — выставлю на улицу. Переспишь с кем-то — точно прикончу». Детские уловки. Кавех рассеянно кивает, не отрываясь от работы. У него — куча проектов. У него — ненормированное расписание и чертежи, которые нужно было сдать еще вчера. — Я тоже буду скучать по тебе. Он слышит тихие шаги и негромкий хлопок двери. Дом Хайтама погружается в абсолютную, беспросветную тишину.

***

Разумеется, обещанные две недели растягиваются почти на полный месяц. Не то чтобы Кавех был этим фактом удивлен, вовсе нет. Он достаточно знал и слышал о Итэре, чтобы знать наверняка — куда бы тот ни пошел, обязательно попадет в переплет. Возможно, когда-нибудь он узнает путешественника достаточно хорошо, чтобы отправится в путешествия вместе с ним. Но пока со свободным временем туго. За этот почти-месяц Кавех успевает сдать два проекта, нахапать себе пять новых, завалить по одному из них сроки и работать три дня без перерыва на сон. Результат, разумеется, стоит всех усилий, и, сдавая его, Кавех ощущает почти отцовскую гордость. Но затем он возвращается домой. И дом все так же тих, пуст и холоден. Иногда, особенно долгими, бессонными ночами, плавно переходящими в раздражающие своим существованием утра, Кавех раздевался донага и становился перед зеркалом, в задумчивости рассматривая упорно светлеющую кожу. Синяки сходили с нее, как старая чешуя со змеи, выцветали, белели, не оставляя после себя ни следа. В такие моменты Кавех чувствовал что-то сродни разочарованию, которое становилось сильнее прямо пропорционально скорости, с которой белело его тело. Это казалось ошибкой, даже чем-то противоестественным. Возможно, потому, что таким оно не было очень и очень давно. Если бы кто-то сказал Кавеху, да хотя бы три недели назад, что он будет дрочить, глазея на свои засосы, он бы рассмеялся этому человеку в лицо, и смеялся бы долго, со вкусом. И вот, посмотрите на него, снова стоит перед зеркалом, снова кусает губы, растерянно глядя на пожелтевшие синяки. Через день-два они полностью сойдут. Через день-два все следы, оставленные Хайтамом, полностью исчезнут с его кожи. Это заставляло его чувствовать себя… Неуютно? Некомфортно? Неправильно. Да. Это слово подходит лучше всего. Он касается бледных пятен, надавливает на них ногтями, и чертит розоватые дорожки вниз, от ключиц к паху, повторяя движение, которое так любит делать Хайтам. В голове мелькают мысли, мелькают образы, и в каждом из них Хайтам-Хайтам-Хайтам-Боже-помоги-ему-снова-Хайтам. Кавех прикрывает веки, и там — кто бы мог подумать — снова Хайтам. Со своим раздражающе-невозмутимым лицом, почти не меняющимся даже в момент оргазма. Со своими руками, губами, язвящим душу взглядом. Секретарь аль-Хайтам во всем своем до трясучки бесящем великолепии. Он делает глубокий вдох. Он пропускает момент, когда кладет ладонь на член. И когда первый раз толкается в сжатый кулак. Кавех морщит нос, хмурит брови — смазки слишком мало, и в такой дрочке больше дискомфорта, чем удовольствия, но ощущения остаются где-то там, на грани, так правильно — ох — остаются, что хочется сильнее, больше, больнее. Кавех открывает глаза. Глядит на свое отражение, но видит лишь светлые метки. И руки Хайтама поверх них — в своем воображении. Он будто чувствует укусы, каждый — так отчетливо, будто все повторяется наяву. И боль, и удовольствие, и плавящий живот жар, когда кровь отливает от головы почти до удушья. Он кончает, выдыхая сквозь стиснутые зубы до ненавистного обожаемое имя, и представляет вместо своих рук пальцы Хайтама, шершавые, горячие, скользкие от слюны вперемешку с миндальным маслом. Его поцелуи. Сводящий с ума шепот. Сквозь оргазменную пелену мелькает смутная мысль, что Кавех в своих предположениях ошибся. Может, кто-то из них и правда нездоров. Может, кто-то из них действительно нуждается в помощи. Но похоже этот «кто-то» совсем не Хайтам.

***

Когда Хайтам все же возвращается, они не выходят из спальни сорок восемь часов. Это — сорок восемь часов почти беспрерывных оргазмов, сладкого сна и крепких объятий. Они трахаются как кролики, и к концу двухдневного марафона Кавех чувствует себя выжатым как лимон и высушенным до последней капли. Они лежат на смятой, мокрой от пота, спермы и смазки постели, и Кавех не имеет никакого желания вставать даже ради душа. Он знает, что пожалеет об этом утром, когда проснется, но сейчас, в середине ночи, утро кажется ему чем-то настолько далеким, что почти ненастоящим. Он говорит, поддавшись моменту: — Знаешь, Хайтам, твой член — произведение искусства. Не будь он тобой, я бы женился. — Я должен чувствовать себя оскорбленным? — Польщенным, дубина! Я не каждому члену в любви признаюсь, вообще-то! — Хм. Хайтам щурится, утыкается лбом в его плечо. Разморенный и сытый. Кавех касается указательным пальцем его лба, разглаживает хмурую морщинку меж бровей, делающую лицо Хайтама особенно строгим. Хайтам открывает глаза. Приподнимается на локтях. По-привычке тянется к его губам, но вдруг тормозит. Опять хмурится. Ну что ты будешь делать. — Мож… — Можно, — обрывает его Кавех, догадавшись о сути вопроса. — Все можно. Изначально дурацкая затея была. Честно говоря, за эти дни он придумал тысячу и один вариант смены своего гардероба. За счет Хайтама, разумеется, потому что, серьезно, кто во всем этом безобразии виноват?! — Ты просто не умеешь правильно реализовывать свои идеи. — Чего? — Кавех садится, отбрасывая упавшие на глаза волосы, и недовольно кривится. — Хочешь сказать, у тебя получилось бы лучше? — Естественно лучше, Кавех. Сексуальные игры и манипуляции — не твое От такой наглости тот буквально теряет дар речи. И тут же требует: — Докажи! Если не трусишь. Кажется, какое-то время Хайтам всерьез раздумывает над таким вариантом. А затем вдруг говорит: — Обязательно, раз ты просишь очередную наглядную демонстрацию моего над тобой превосходства. Но не сейчас. — Почему?! — Потому, — отвечает Хайтам тоном «Кавех, ты тупой». А затем целует его. Целует глубоко, со вкусом — так, как Кавех вино пробует, — оторвавшись от губ, широко мажет языком по цепочке уже наливающихся темным цветом следов, спускающихся по шее — и ниже, и прижимается бедрами, давая Кавеху напрямую почувствовать ответ на свой вопрос. Любитель «наглядной демонстрации», чтоб его. — Боже, — стонет Кавех в ответ, как только Хайтам отстраняется. — Опять?! Синяки что — реально твой фетиш?! Выражение лица Хайтама становится… многообещающим. — Раз уж ты спросил — да. Но — только оставленные мной. Что ж, отлично. Похоже, он и правда собирается вступить в отношения со слегка азартным, занудным тигром, по какой-то нелепой причине запихнутым в человеческое тело. Но так даже интересней. Пусть и немного рискованно. Потому что, по правде, Кавеха рискованные игры всегда к себе влекли.