Звездопад, или История о белых лилиях

Постеры, фотки — забей на бардак. К чёрту тревоги, усталость и страх.

      Стук клавиш почти сливается с ритмом льющейся из динамиков ноутбука мелодии. Вишнёвый аромат горящих свечей успокаивает и согревает зимним вечером, пока за окном вовсю бушует вьюга. Не видно становится и домов на горизонте: снежная пелена заволокла небо. Только дома уютно и тепло, лишь изредка мурашки заставляют вздрогнуть, как будто тело вспоминает уличный декабрьский холод.       Глаза уже болят от напряжения: Чонин пару часов без перерыва строчил текст исследовательской работы. Хёнджин временами отвлекал его на чашку чая или подкладывал под локоть конфеты в шуршащей упаковке, чтобы тот ненадолго отвлёкся. К сожалению, в одном они были совершенно одинаковы: стоило нахлынуть вдохновению, их становилось невозможно оторвать от дел. Но после финального абзаца второй главы наконец появляется точка, и Чонин сохраняет файл. Облокачиваясь о спинку стула, он сладко зевает и потягивается, понимая, что на сегодня нужно остановиться. Искусствоведение однажды высосет из него все силы. К счастью, его изучать гораздо легче, когда тебе чуть больше тысячи, а не двадцати лет.       Чонин оборачивается, украдкой наблюдая за Хёнджином. Он завершает на холсте новый портрет для смотра, что состоится на днях, но что Чонин находит особенно интересным, так это то, как сильно Хёнджин изменился по сравнению с первым курсом. Если в начале обучения он сомневался в своих способностях и с тревогой перекраивал каждый рисунок заново, то сейчас он со спокойной, умиротворённой улыбкой выводил яркие мазки и любовался собственным творением так, будто научился его обожать. Пятна краски засыхают на держащих кисть пальцах, случайно оставленные на джинсовом фартуке следы гуаши складываются в узоры — Хёнджин превратился в палитру. Он растворялся в искусстве, находил в нём покой, уживался вместе с ним — и его произведения выходили уверенными и отточенными. В каждом новом оттенке читалось вдохновение. Чонин был рад видеть, что живопись приносит ему удовольствие.       В конце концов, это его призвание.       А вот призвание Чонина — наука, так что если он не подготовит исследовательскую работу до следующей пятницы, не видать ему участия в японском семинаре. Протирая глаза, он возвращается к написанной главе и принимается вычитывать текст с самого начала.       Их дни были наполнены любовью, ночи — волшебством, и если бы случайный прохожий вдруг заглянул в окно их крохотной спаленки, то непременно смутился бы. И вовсе не потому, что увидел бы постыдное или неприличное — он застал бы кое-что слишком интимное. Такие чувства не для посторонних. Лёгкие касания нос к носу, губ к губам, сердца к сердцу; ток бежал по венам, искрясь в кончиках пальцев, и кожу, словно наэлектризованную, тянуло к чужой коже. Улыбки, вызванные приятными прострелами по телу, было невозможно сдержать. Совесть не позволяла смотреть любопытным глазам на эти откровения. Даже сами ангелы-хранители в такие моменты отворачивались.       Хёнджину трудно было привыкать. Как человек строго нерелигиозный он воспринимал легенды и притчи не правдивее любых других художественных произведений, но с появлением Чонина в жизни он стал всё чаще интересоваться божественным. Его глаза горели истинным восхищением и почтением при очередном взгляде на белые крылья, и он долго, долго молчал, понимая, что его картина мира меняется. Чонин его не торопил. Немного смущался от столь пристального любования, но никогда не торопил. Понимал, что не так уж это и обыденно — иметь в возлюбленных ангела. Однако Хёнджин тоже старался ради них двоих. «Мама в детстве говорила, что у меня есть ангел-хранитель, который защищает меня, потому что любит, — вспоминал он. — И я всегда хотел его увидеть. А теперь ты появляешься передо мной, и мне кажется, что сбылась моя самая большая мечта». Хёнджин спрашивал, каково там, среди облаков, не скучно ли живётся целую вечность, есть ли у ангелов мечты и правда ли, что своим настоящим обликом они могут ослепить. Чонин рассказывал небесные тайны одна за другой, чтобы ненароком Хёнджина не запутать, не напугать, и день за днём тот всё больше проникался миром, в котором несколько сотен лет существовал Чонин.       «Ты правда весь мир успел посмотреть?» — восторженно спрашивал Хёнджин, когда долго не мог уснуть, потерянный в собственных мыслях. «Когда был уверен, что ты в безопасности, путешествовал иногда, — задумывается Чонин. — Не могу же я наблюдать за тобой каждую секунду твоей жизни. Это слишком нагло». «И где тебе понравилось больше всего?» Чонин рассказывал ему о том, как строили Нотр-Дам-де-Пари, как Клод Моне торопился написать восходящее солнце над портом Гавр, как высыхали реки и появлялись на равнинах новые города. Чонин каждую мелочь хотел рассказать Хёнджину, показать ему целый мир, такой многогранный и глубокий. «Может быть, теперь у нас будет шанс посмотреть его вместе».       «Пророков на фреске Микеланджело в Сикстинской капелле помнишь?» — спрашивал Чонин. «Конечно, помню, я по ним доклад писал». Чонин гордо задирал нос: «Это я ему позировал». Хёнджин шутливо ударял его кулаками в живот: «Ну да, давай, придумывай теперь легенды про свои похождения. Шутишь, да?» «Конечно шучу, — отвечал Чонин, отбиваясь и ёрзая по постели. И когда Хёнджин успокаивался, добавлял: — Или нет». А Хёнджин задирал его футболку и показывал на плоский живот: «Микеланджело качков любил, врунишка». Чонин громко смеялся, но эти его байки о знакомствах с другими художниками вскоре забывались: им хватало того, что Чонин наконец становился центральной фигурой всех портретов самого Хёнджина. И это — самое важное. Хёнджин заполнял скетчбуки набросками Чонина, когда тот учился или спал, усаживаясь рядом и зарисовывая любимые черты. Их не нужно было долго изучать, чтобы запомнить — покрывавшие поцелуями лицо губы сделали это вместо Хёнджина.       А иногда Хёнджин спрашивал его про прошлые жизни. Про то, кем он был, чем он жил и с кем общался. Про то, как выглядел и о чём мечтал. Чонин поправлял его волосы, заглядывал в глаза и долго молчал, потому что не знал, как объяснить, что в любой жизни он был прекрасен. Хёнджин терпеливо ждал, смотря на Чонина влюблённым взглядом. «Помнишь, ты говорил, что хотел бы побывать на первой выставке импрессионистов?» — вздыхал он. Хёнджин радостно кивал. — Мы ходили туда вместе, меценат Хван, — Чонин гладил его по щеке. — Ты был одним из немногих зрителей, кто не критиковал художников. Наоборот, решил вкладываться». Хёнджин опускал взгляд и долго мечтал о том, как гулял по улочкам Парижа. С каждым таким рассказом крепла вера в Небеса и всех их обитателей. «Ты знаешь обо мне куда больше, чем я могу представить, — говорил он заворожённо. — Ты смотришь на меня так, будто моя жизнь — ещё и твоя собственная история».       Что было сущей правдой.       Со скрипом двигается по полу стул, и Хёнджин поднимается со своего места, возможно, решая взять небольшой перерыв. Он уходит в сторону ванной, а через пару минут возвращается, но не к мольберту, а к Чонину. Руки огибают его талию, губы оставляют тихий поцелуй на макушке.       — Спать пора, а ты всё учишься, — Хёнджин фыркает в густые пряди. Чонин откидывается в его объятия и поднимает голову.       — Беру пример с тебя, полуночник.       Хёнджин поглаживает его по плечу и опускается за стол, укладывая голову на скрещенные руки. Кольцо чёрной пряди спадает на ресницы. Чонин осторожно поправляет локон — от невесомого прикосновения Хёнджин тает, прикрывая глаза. Они устали.       Чонин закрывает документ, оставляя лишь тихую музыку. Пальцы играются с завязанными в тугой хвост волосами. Хёнджин соткан из лепестков небесных лилий. Однажды коснувшись, остановиться уже не сможешь. Его взгляд столь невинен и нежен, будто он сам не осознаёт, насколько дурманящим может быть. Чонин удивляется с каждым днём всё сильнее, почему до сих пор Хёнджин не украл сердца всех окружающих его людей.       — Чонин-и, — мурлычет он, — расскажешь мне?       Чонин вопросительно хмыкает.       — Что рассказать?       — О белых лилиях.       — Правда хочешь услышать?       Хёнджин кивает. Чонин делает глубокий вдох, отводя взгляд и с ноткой ностальгии улыбаясь.       — Белые лилии для ангелов-хранителей — их дом.       Хёнджин удивлённо вскидывает брови.       — Дом?       — Да, настоящий дом. Понимаешь, как бы ангелы ни отрицали чувства, хранители были созданы для того, чтобы защищать смертных. Их единственное предназначение — уберегать людей от боли, горя и бед. И без любви к ним они попросту не смогут выполнять свою миссию. У нас формируется привязанность.       — Как красная нить судьбы?       — Да, что-то похожее. Но, к сожалению, эта связь как будто односторонняя, ведь люди своих хранителей видеть не могут. Не могут поделиться с ними своими переживаниями и попросить у них совет. По сути, ангелы только меняют мир для того, чтобы уберечь человека: случайный прохожий крикнет, чтобы он отошёл от приближающейся машины, кто-нибудь из близких утешит и поддержит. Ангел-хранитель — существо эфемерное, он может воплощаться в миллионах разных образов. Но если ему правда захочется познакомиться с человеком поближе, он отправится в сад на Небесах.       — Хотелось бы взглянуть на него…       — Ты бы рисовал его часами. Цветы растут широкими коврами, в каждом из них слышится своя уникальная песня. Это песня воспоминаний. Лилия копит в себе все страхи, мысли, слёзы человека и цветёт благодаря им. Только так человек может попросить ангела о помощи. А ангел слушает его внимательно и проникается им всё сильнее. И приходит к человеку во сне, принося с собой спокойствие, вдохновение и надежду. Если ты проснулся с улыбкой на лице после долгих изнурительных ночей, знай: тебя навестил твой хранитель.       Хёнджин мечтательно смотрит на Чонина снизу вверх.       — Настоящее чудо.       — И правда… в саду так тихо и спокойно — и приятно пахнет. Я иногда сидел там целыми днями, слушая твои мысли и вдыхая аромат твоих эмоций. Думаю, я и сам в какой-то степени исцелялся и находил в этом настоящего себя.       — Цветы, сотканные из мыслей… звучит так красиво.       Чонин снимает тугую резинку с его волос и позволяет прядям упасть на плечи.       «Пока на земле есть ты, люди в принципе безумно красивы».       Следующим утром Чонин просыпается в одиночестве. По привычке протягивает руку, чтобы коснуться чужих волос, но пальцы безвольно падают на остывшую подушку.       Он настороженно приподнимается в постели, потирая сонные глаза. Одеяло тяжёлым сугробом укрывает его тело, а простынь на месте Хёнджина — мятая и холодная. Видимо, улизнул пораньше. Чонин спешно соображает: сегодня ведь выходной, разве они о чём-то забыли? Хёнджин бы в любом случае его разбудил, правда? Он включает телефон и не обнаруживает никаких сообщений или звонков. Дисплей показывает половину девятого утра, и если честно, в выходной день для них обоих такое время —незаконная рань.       Кутаясь в одеяло, Чонин лениво встаёт с кровати, босыми ногами шлёпая по полу. В квартире зябко и немного влажно; он негромко шмыгает носом, чувствуя, как замерзают уши. Кажется, осень разбаловалась — одним ноябрьским воскресеньем приходят в Сеул заморозки.       В кухне пусто: со вчерашнего вечера на столе остался разрядившийся ноутбук, возле раковины застоялись опустошённые чашки, на холодильнике висит напоминание купить продукты. Высохшие кисточки в беспорядке лежат на табурете у мольберта — Хёнджин забыл сложить их в футляр. Всё осталось прежним, он ни к чему и не притронулся, волшебным образом растворившись из квартиры. Чонин хмурится: и что это за сюрпризы такие?..       Однако единственная вещь всё-таки поменялась, и её Чонин замечает, когда косится в сторону окна. Потому что, в отличие от предыдущих солнечных осенних дней, сегодня небо было чернильным, словно до сих пор не отпустило ночь. А о стекло, желая проникнуть внутрь, стучались снежинки. Чонин подбегает к подоконнику, удивлённо выдыхая. Там, на улице, пурга вихрями снега засыпала город: дорогу на выезде из жилого комплекса замело, окна автомобилей покрылись корочкой льда, в облаках жёлтого фонарного света закружились ураганы хлопьев. Ещё вчера опавшие пожухлые листья, что кружились в лужах, теперь тонут под насыпью. Это же… Это же, получается…       Первый снег пошёл.       Чонин устало вздыхает. Тогда понятно, куда Хёнджин исчез: проснулся ни свет ни заря, увидел, как на горизонте в пелене исчезли дома — и… потащился на улицу. Как же это на него похоже!..       — Хоть бы под машину не попал, а… — канючит он, ударяясь лбом о холодное стекло. Тяжёлый выдох оставляет матовые пятнышки. Он больше не хранитель, появиться рядом с Хёнджином не сможет, как только почувствует опасность. — Хёнджин-и, хоть бы предупредил…       Но, будто отзываясь на его слова, пищит электронный дверной замок — дверь распахивается, впуская в прихожую юркий поток сквозняка, и на пороге появляется Хёнджин.       У него всё пальто белое-белое, лохматые мокрые волосы липнут ко лбу и щекам. Зато в глазах такие огни сияют, что Чонин невольно прыскает, качая головой — он совершенно не удивлён. Руки Хёнджин держит за спиной, застенчиво топчась на коврике.       — Ты уже проснулся! — бодро и громко произносит он, и кое-что в его руках требовательно шуршит. — Видел, какая погода за окном чудесная?       — Твой любимый снег идёт, — мягко улыбается Чонин. Теперь, когда Хёнджин дома, тревога отступает. Конечно, это было ожидаемо: Хёнджин не из тех, кто в первый снегопад закрывается в квартире.       Тот гордо и довольно кивает.       — Я купил тебе небольшой подарок, — произносит он. — Конечно, это не то, что ты, возможно, ожидаешь, но… Очень хочу, чтобы тебе понравилось, — а затем из-за спины достаёт букет цветов.       По квартире разносится крепкий и сладкий аромат — лилий.       Чонин срывается с места, подбегая к Хёнджину. Из упаковки к нему тянутся пышные белые бутоны: любопытно озираясь, они норовят выскочить из связки. Снежинки тают на лепестках, каплями стекая к стеблям, кончики бумажных листов загибаются от влаги. Букет сверкает созвездиями, освещая крохотную прихожую ярче самого горячего солнца.       — У нас тут… за углом цветочный есть… — выдыхает Хёнджин. — А я подумал, ведь это наша с тобой первая зима, Чонин-и.       Чонин поднимает взгляд. Так много слов сказать хочется, но все они застревают глубоко внутри, лишь уголки губ приподнимаются.       — Хёнджин…       — Конечно, они не те, что растут на Небесах, но… может быть, эти тоже смогут стать твоим домом?       Чонин забирает у него из рук букет и опускает его на полку, и пока Хёнджин в лёгком недоумении следит за его движениями, он обхватывает его в крепкие объятия и прижимает к своей груди.       — Ты и есть мой дом, — шепчет Чонин.       А вокруг них царит пелена густого цветочного запаха, величественные облака проплывают у них над головами и яркое солнце согревает их прохладным утром. Они на минутку оказываются в волшебном небесном саду.       Чонин прячет лицо, утыкаясь Хёнджину в плечо, и борется с горячими слезами, что вот-вот вырвутся из-под сомкнутых ресниц. Хёнджин мягко похлопывает его по спине, расслабляясь и податливо вливаясь в его руки.       — Ну чего ты, Чонин-и? Расчувствовался совсем…       А Чонин всхлипывает. Потому что не верит. Не верит до сих пор, что такую любовь его огромную, преданную принимают, отвечают на неё, заботятся о ней, за неё благодарны. Он всегда знал, что Хёнджин — человек хороший, добрый, романтичный, Чонин старался быть с ним осторожным, чтобы ненароком не ранить, но и сам Хёнджин стремился сблизиться с ним, доказать, что они совершенно обычная, такая же, как все, заслуживающая права любить пара. Им не нужно прятать свои чувства и бояться испортить что-то в отношениях, потому что с самого начала они понимали друг друга как никто другой. Хёнджин убежал рано утром за букетом белоснежных лилий в снегопад и вернулся домой мокрый и замёрзший — капли стекают по щекам и Чонину на шею попадают.       Дом… Хёнджин хочет стать домом для Чонина.       — Я так люблю тебя, — шепчет он. — Ты… ты даже не представляешь, как сильно, Хёнджин…       Хёнджин смеётся, целуя его в висок.       — Представляю, — он ныряет руками под одеяло, касаясь руками дрожащих плеч. — Потому что и сам так же бесконечно сильно тебя люблю.       А Чонин и слёз не скрывает — он слишком слаб становится, когда дело доходит до признаний. «Я думаю, нам не понадобится много времени, чтобы я сказал тебе то же самое», — сказал однажды Хёнджин. И не солгал.       — Да ладно тебе, — успокаивает его Хёнджин. — Не грусти. Нашей с тобой любви на все следующие жизни с лихвой хватит.

***

      — И всё-таки почему ты решил спуститься на землю? — спрашивает Хёнджин сквозь сон. — Ну, да, я бы погиб, но я бы родился снова. Мы бы всё равно остались вместе.       А причина заключалась далеко не в том, чтобы удержать Хёнджина рядом с собой.       — Я не хотел, чтобы ты умирал молодым. У тебя ведь столько целей было, столько желаний, — говорит Чонин. — Ты мечтал и сиял, буквально расцветал, ты хотел показать миру все свои идеи. В твоём сознании это была единственная твоя жизнь, ты не знал, родишься ли снова и продолжишь ли своё дело. Ты всегда жил сегодняшним днём. Твоя душа не успокоилась бы из-за тяжёлой обиды. Я не хотел видеть, как ты превращаешься в злого духа, а твоя чистая любовь к живописи становится проклятьем.       И Хёнджин невероятно ему за это благодарен. Но не только за то, что Чонин спас его от гибели.       — Просто скажи, что захотел украсть моё сердце, — ухмыляется он. — Чтобы теперь мы перерождались вместе.       Об одном Хёнджин никогда Чонина не спрашивал — о том, кого он в прошлых жизнях любил. Это совершенно не важно, потому что Чонин — самый верный вариант.       — Спи, радость, — Чонин треплет его по волосам и прикрывает глаза. — Спокойной тебе ночи.       — И тебе спокойной, ангелок. С днём рождения.       Когда Хёнджин проваливается в сон, яркая, словно первая снежинка в ночи, мысль заставляет его улыбнуться.       Ему всё-таки удалось удержать небо в своих руках.

Спи здесь, на моих руках, твои сны сберегу от прочих.