Часть 7 — Одних поцелуев, кажется, не хватит
19 марта 2023 г., 00:00
В серой панельке уютно, тепло, чёрный чай греет вьюгам назло.
Сынмин пришёл спустя два дня. Привыкать к новому состоянию приходилось тяжело. Если с телом Чонин более-менее справлялся — он всё-таки использовал его на протяжении тысячи лет, чтобы спускаться к людям, — то со своими ощущениями нужно было совладать. Ангельская сила, хранившаяся в благородно оставленном Сынмином крыльях, помогала избегать холода, голода и сонливости. Чонин блуждал по окрестностям, наблюдал за падающим снегом, гладил бездомных собак и провожал взглядом Хёнджина, спешившего на встречу с друзьями. Ангелы твердили о том, что больнее всего — сгорать заживо несколько раз, но они даже не думали предупредить, что куда больнее — ощущать тоску по тому, ради кого ты навсегда отказался от смертной жизни. У Чонина не было разрешения врываться в жизнь Хёнджина, он больше не был его Защитником. Он стал обычным человеком — таким же, как сотни окружавших его других людей, и у Хёнджина есть более близкие друзья; у Хёнджина снова есть Чан. Чонин и сам Чана бы выбрал. Возможно, если судьба и правда изменилась, у Хёнджина появится возможность снова связать свою жизнь с этим прекрасным мужчиной. Всё, что позволял себе Чонин, это иногда блуждать по кампусу университета, изучать каменные изваяния и наблюдать издалека за студентами, привыкая к новой жизни. Он сидел на каменной скамье под фонтаном, в самом неприметном углу, в тени высоких деревьев, и думал, что делать со своей жизнью дальше. Среди ангелов ходили древние легенды о любви между хранителем и его смертным, но обрывались они на той части рассказа, в которой хранитель становится человеком. После перевоплощения он либо продолжает счастливую жизнь со своим человеком, либо умирает. Никто не давал инструкций, как выживать в новом мире; к сожалению, здесь было слишком много нюансов. Чонину даже податься некуда: на земле дома ещё нет, на Небеса вход уже закрыт. Наверное, как раз это люди и называют чудом, но других слов он точно не мог подобрать, когда посреди таких мыслей рядом с ним материализовался ангел Сынмин. В своём привычном обличии молодого мужчины с копной каштановых волос и равнодушным взглядом он был похож на главных героев тех самых дорам, которые любит смотреть Хёнджин. В руках Сынмин держал громоздкую папку бумаг, которую венчал увесистый пухлый конверт. Из-под ворота строгого узкого пальто проглядывалась белая рубашка — он выглядел, как мог бы выглядеть абсолютно любой студент престижного университета, не выделяясь из здешней обстановки. — Ангел Сынмин! — громким шёпотом произносит Чонин, настороженно озираясь по сторонам. — Вы что здесь… — Можешь не оборачиваться, меня все видят, — только и произносит он. — Я по делу пришёл. — По… делу?.. Сынмин безнадёжно вздыхает. — Я теперь твой ангел-хранитель. Чонин прижимает ладонь ко рту, громко вздыхая. Брови изгибаются, а губы расплываются в удивлённой улыбке. — Ангел Сынмин, это правда?.. Сынмин смеряет его разочарованным взглядом, протягивая усталое «ничего не изменилось». — Нет, конечно, не тупи. Ангел смерти не может переквалифицироваться в ангела-хранителя. Только два дня назад стал смертным, а уже все правила забыл. Чонин тут же дует губы, опуская взгляд. — А я-то подумал… раз я человек, мне свой нужен. — У тебя теперь Ёнджун. — Ёнджун?! — Чонин растерянно кусает губы. — А у… Хёнджина, у Хёнджина тогда кто? Кто же защитит теперь того, о ком Чонин заботился всю жизнь?.. — Субин. — Это что же… это же… это же те двое влюблён… Сынмин мгновенно прижимает руку ко рту, и последнее слово звучит смято и сжёванно. — Ни в коем случае такого не произноси! — шипит он, тряся над ним пальцем. — Услышат ведь, как сквернословишь! — Ладно-ладно, — мычит Чонин ему в ладонь. — Небеса решили дать таким придуркам, как вы, двух таких же безмозглых идиотов. Вопреки ожиданиям Сынмина, Чонин хихикает, и он убирает ладонь, брезгливо вытирая её о пальто. — Слюней мне своих оставил. Можешь не волноваться, в общем. Парочке приказали охранять парочку — очень удобно. И вы всегда вместе будете, и они. Но Чонин цепляется не за нужные слова. — Мы с ним всегда вместе будем? — Ну а ради чего ты весь этот цирк устроил?! — возмущённо стонет Сынмин. — Чтобы продолжать издалека на него смотреть? Так даже Высшие разочаруются, ну. Сынмин протягивает ему папку документов, которую бережливо прижимал к груди. — Здесь всё, что понадобится тебе в человеческом мире. Ну, как это у них называется: удостоверение, аттестат, всякие больничные бумажки… Я, честно, не разбираюсь. И вот тебе деньги на первое время. Только прошу, найди себе работу. Это первый и последний раз, когда я тебе помогаю, понял? — Но… откуда это у вас? — Не задавай лишних вопросов и бери, пока дают, — но, замечая настырный и любопытный взгляд Чонина, Сынмин, закатывая глаза, сдаётся: — Ёнджун подсобил. Считай, злоупотребили своей ангельской силой, чтобы устроить тебя на земле. Чонин неуклюже принимает бумаги от Сынмина, бегло рассматривая заголовки. — Почему… почему вы мне помогаете, ангел Сынмин? И эта холодная маска на его лице тает. Отворачиваясь, будто не хочет признавать своё поражение, Сынмин хмыкает и прячет руки в карманах. — Интересно мне. Чем всё кончится у вас. В конце концов… ты, ну… первый за последние три тысячи лет на такое решился. Нам… Не только мне интересно, в общем. Чонин пытается сдержать улыбку, пряча губы за стопой шуршащих документов. — Но только чтобы никому ни слова, ясно тебе?! — Сынмин грозит ему пальцем. — Если Высшие узнают… — Хорошо, хорошо, — улыбается Чонин. — Спасибо вам… Я, честно, не знаю, как вас отблагодарить. — Давай без этого фарса, ладно? — фыркает Сынмин. — Если правда хочешь отплатить мне той же монетой, то стань счастливым. Вместе со своим Хван Хёнджином, просто будьте счастливы. Чего там людям обычно желают? Дом большой, да? Детишек? Короче, сами решите. Чонин склоняет голову, любопытно рассматривая, как Сынмин поджимает губы. И гордо отмечает: — Вы самый лучший ангел, знаете? — Ян Чонин, стоило тебе превратиться в человека, так ты стал таким тошнотворно романтичным. А Чонин кладёт свои документы на скамью и заключает Сынмина в объятия. Тычется носом в мягкие каштановые волосы и сцепляет руки на шее, тихо посмеиваясь ему в шею. Сынмин ошарашенно отстраняется, но остаётся на месте. — Спасибо вам, — шепчет Чонин. — Спасибо, что были со мной всё это время. Не представляю, что случилось бы, будь на вашем месте кто-то другой. Вы тоже заслуживаете счастья, в чём бы оно для вас ни заключалось. Сынмин молчит в ответ. Может быть, человек Чонин становится таким же противным и скучным для него, как и все остальные смертные. Поэтому он понимающе отрывается, напоследок проводя ладонью по чужому плечу. — Вы иногда заглядывайте, — говорит Чонин. — Чтобы своим наверху передать, как мы с Хёнджином поживаем. А когда умрём, принесите наши лилии. — Раскомандовался. Чонин знает, что это нужно расценивать как произнесённое с улыбкой «конечно».***
Чонина устроили в студенческое общежитие. Благодаря проведённому рядом с Хёнджином времени, ему почти ничего не стоило подружиться с технологиями и начать учиться. Сынмин определил его на факультет теории и истории искусства, и первую пару месяцев Чонин усердно свыкался с новым режимом. Утром — на занятия, в обед — с новообретёнными однокурсниками в близлежащее кафе, вечером — выполнять домашнее задание в библиотеке. У него понемногу начали появляться хорошие знакомые в лице Бомгю и Тэхёна, профессора стали отмечать его знания и способности, Хёнджин временами показывался в поле зрения счастливый и здоровый, и как-то незаметно сошёл снег, а на вишнёвых деревьях распустились нежно-розовые лепестки. Они опускались на чёрную макушку, к которой так и тянулись бывшие когда-то ангельскими пальцы. «Это твой скетчбук?» «Да, — тёплая улыбка и полный надежды взгляд. — Хочешь взглянуть?» «Если можно…» «А если нельзя и я спросил это для того, чтобы тебя расстроить?» В глазах Хёнджина блестели сами звёзды. В жизнь пришла весна.***
Чонин знал: рано или поздно Хёнджину нужно будет открыться. Не то чтобы его первоначальным планом было влюбить его в себя — наоборот, Чонин считал это слишком наглым преимуществом, — просто скрывать это казалось нечестным. С Хёнджином они постепенно сближались, и здесь любой бы заметил, к чему ведёт их общение, когда он впервые предпочёл компании друзей прогулку с Чонином. Это не просто милый хубэ, с которым здороваются в коридоре. В перспективе была как минимум долгая и крепкая дружба, и Хёнджин заслуживает знать. Так же, как Чонин не мог его не любить, Чонин не мог ему врать. Что усугубляло эти мысли о необходимости признания, так это зарождавшиеся к Хёнджину чувства. Смертным отведено чуть меньше века, чтобы прожить и познать то, что бессмертные изучают в течение целой вечности, и всё то, что даровано небожителям, у людей как будто сжато — им ведь нужно успеть. Влюблённость ангела Чонина в Хёнджина ощущалась возвышенно и приятно, словно аромат лилий, витающий посреди облаков, но влюблённость человека Чонина в Хёнджина… кажется, давала предельно чётко понять, почему лишаются бессмертия только самые храбрые. Оказывается, столь долго любить человека, не будучи в силах признаться, — очень больно. Тысячелетие любви к нему сжалось в комок полыхающего пламени в груди, и он не знал, невыносимо это тяжело или же невыносимо приятно. Как потоку шумящей воды, этому чувству хотелось поддаться, отдаться, раствориться в нём. В том, что всегда считалось греховным. Это мучило Чонина ровно до того момента, когда на их лица легли краски с полотен великих живописцев, а Хёнджин прошептал ему о своих чувствах — когда их губы сомкнулись в первом поцелуе. Тогда Чонин понял, что за такие ощущения не жалко умереть. Не жалко сгореть, истлеть, ведь человеческая жизнь того стоила. Небожители даже малейшего представления не имеют о том, что значит обыкновенный человеческий поцелуй и обыкновенная человеческая любовь. Говорили, что там, на Небесах, существование наиболее верное, наиболее правильное, наименее грязное, но там, на Небесах, нет Хёнджина, а значит, это совершенно не то, чего хочет Чонин.***
Хёнджин закрывает дверь своей квартиры и опускает взгляд, тихо посмеиваясь. — Ты… проходи пока, ладно? Я чай налью и… что-нибудь из сладкого принесу. Чонин согласно кивает. Квартира, конечно, не была ему незнакомой: он самолично укладывался на уютном коврике возле кровати каждую ночь, следя, чтобы Хёнджина не потревожили кошмары. Чонин шагает осторожно, рассматривая каждый уголок. Он ведь уже очень долгое время здесь не бывал. Холст на мольберте сменился — теперь с него на Чонина смотрел портрет, уютные гирлянды обволакивали квартиру в нежный туман, терпкий коричный аромат свечей расходился невидимой дымкой. Большую часть времени Хёнджин проводил здесь в одиночестве, если не считать встреч с однокурсниками, и теперь он приводит сюда Чонина. Но не как друга, с которым они договорились подготовить проект. Хёнджин привёл его сюда как своего возлюбленного, и Чонину казалось, что он это звание должен оправдать. В такие моменты не хотелось, чтобы их прерывали: после долгожданного признания им необходимо было украсть немного времени у целого мира, чтобы узнать друг друга в более интимном смысле. Так, как не знает никто другой. Чонин опускается на кровать, прислоняясь к стене, и робко поджимает колени, пока на кухне шумит чайник и с треском раскрывается упаковка шоколадного печенья. Основная причина, по которой он боялся признаваться, заключалась в страхе того, что Хёнджин его не примет. Не примет этого полу-ангела полу-человека, испугается его крыльев и его многовековой бессовестной слежки. Это действительно звучит жутко: тот, которому ты решил довериться, наблюдал за тобой, возможно, даже в самые постыдные моменты. Чонин не хочет осквернять Хёнджина такой любовью. И он будет только счастлив, если Хёнджин всё поймёт, но ведь то, что для Чонина привычно, для Хёнджина невероятно, так что либо он согласится любить его дальше, либо выгонит — и Чонин послушно уйдёт. Ведь в первую очередь он стал человеком, чтобы спасти Хёнджина от смерти. И Хёнджин его об этом не просил. Но он такой прелестный и очаровательно искренний, когда садится рядом и доверчиво протягивает Чонину печенье с горячим чаем, предлагая самое вкусное, что у него есть, что хочется раскрыть все карты сразу. — Значит, сегодня наш первый день? — застенчиво улыбается Хёнджин, пытаясь спрятать румянец на щеках чашкой. — Всеми руками за, — отвечает Чонин. Хёнджин заправляет волосы за ухо и отводит взгляд. Поджимает щёки и облизывает губы, будто миллионы слов сейчас хочет произнести, но стесняется. — У тебя… сколько пар завтра? — Две, — Чонин мечтательно засматривается. — И у меня две. Можно тогда… ну, точнее, ты не против сходить куда-нибудь вместе? Вдвоём, я имею в виду. — На свидание приглашаешь? Хёнджин довольно кивает. Чонину хочется обнять его и расцеловать всего-всего, целиком, защекотать, заобнимать и заласкать, чтобы он не переставал обаятельно смеяться. Чонин любит, как ребёнок. — Я согласен. — Давай… в кино сходим? — Давай. Что ты любишь смотреть? — Аниме и… ты будешь смеяться. Но Чонин заинтересованно выгибает бровь. — Ну… — Хёнджин пожимает плечами. — Романтические комедии. Но Чонин не будет смеяться. Потому что всегда в нужный момент двигал к Хёнджину салфетки, когда тот плакал над очередным просмотром «Отпуска по обмену». — Я тоже их люблю, — говорит он. — Правда? — А как же? Там ведь такая любовь красивая, — задумывается Чонин. — Хочется верить, что в жизни такая же существует. — Ну… мы можем постараться, — Хёнджин краснеет ещё сильнее. «Обязательно», — думает Чонин, зная, что если самая сильная любовь на свете есть, то только между ними. Аромат чая успокаивает и развеивает дымку той неловкости, воцарившуюся между ними после поцелуя в галерее. Квартира, в которой Чонину разрешалось блуждать только в качестве призрака, принимает его и обволакивает в атмосферу любви и уюта, словно всегда ждала его появления здесь. — Чонин… а можно спросить у тебя? Чонин с улыбкой кивает. — Как давно ты испытывал ко мне чувства? Мне просто интересно, у кого это началось раньше. Чонин лукаво улыбается и приближается, утыкаясь носом в щёку. — У меня. У меня, Хёнджин. Считай, что я влюбился в тебя, когда впервые увидел в окне кабинета, как ты пишешь. — Звучит как сюжет очередного ром-кома. — Не нравится? — Нравится. Ещё как нравится. Хёнджин оборачивается к нему, и их носы сталкиваются. Влюблённые глаза бегают по чужому лицу, любуются, потерянно ищут, за что бы зацепиться. Они оба знают, к чему это приведёт, но Хёнджин всё равно задаёт вопрос: — Поцелуешь меня? Снова. А Чонин касается губами уголка его губ и отставляет в сторону чашку. Между ними сейчас зарождается вибрация, похожая на стук крыльев бабочек по рёбрам. Делающая их совершенно уязвимыми и беспомощно умоляющими. Чонин обнимает его за плечи, целуя совершенно неопытно и неумело. Хёнджин отвечает тем же: это его первые отношения, и у него не было возможности научиться. Однако эти мимолётные касания губ ощущаются так волнительно и в каком-то роде требовательно, как будто им обоим хочется перейти к чему-то большему, просто они не знают как. Хёнджин ложится на спину, утягивая Чонина за собой. Тот теряет равновесие — падает ему на грудь, не разрывая их долгого тихого поцелуя. Чонин зарывается пальцами в чёрные волосы, подушечками проводя по вискам, выглаживает каждый локон, прячет Хёнджина от целого мира. «Обещаю, я ни за что в жизни тебя не раню, — думает он, вдыхая аромат его тела. — Я позабочусь о тебе, Хёнджин-и… Так же, как заботился всегда. Прошу, прими мою любовь». Сквозь слой одежды Чонин слышит ритм его сердца, но что куда важнее — он слышит стук собственного сердца, такого живого, горячего и изнывающего. И если любовь в теле отзывается так трепетно, так громко и так голодно, то он обязан, просто обязан доказать Хёнджину, что всегда будет рядом, что любить совершенно не страшно. Хёнджин обнимает его за талию и ведёт ладонями вверх по спине, знакомясь с телом Чонина; выгибается, стоит поцелую чуть задержаться, раскрывает губы, горячо дыша. Его потряхивает. Чонин опускается, утешительно целуя ямочку на подбородке и тихо, даже сухо касаясь линии челюсти, чтобы перейти к шее. Так вот что это значит — ощутить ласку и любовь Хван Хёнджина. Вот что это значит — оказаться в его объятиях. Чонин поддаётся движению его рук и вплетается в их прикосновения, становясь мягким, горячим, словно пластилин, из которого позволяет Хёнджину лепить себя. Чужие ладони мнут его плечи, сжимают талию, подхватывают под бёдра, а Чонин заходится в удовольствии, которое никогда не будет подвластно бессмертным. Может быть, потому люди и умирают, что им завидуют наверху. Они слишком слабы друг перед другом. Хёнджин похож на цветок лилии: он так же одурманивает своим ароматом и оплетает своими листьями. А ещё он так же бесконечно красив, когда взглядом из-под полуопущенных ресниц пытается отыскать взгляд Чонина — и снова нетерпеливо припадает к его губам. Он соткан из белоснежных лепестков и сладкого запаха, в его дыхании звучат воспоминания, и если Чонину разрешат, он станет потайным садом с самым ярким солнцем и с самыми питательными дождями, чтобы Хёнджина оттуда никогда не сорвали. Тысяча лет безответной любви наконец воплощается в признаниях, произнесённых в поцелуях. «Я не умею любить, как человек, — слишком громко думает Чонин, — но ради тебя я научусь». «Тебе не нужно учиться, — словно отвечает ему Хёнджин, обнажая Чонина — пальцы поднимают его рубашку и тянут вверх. Кожа касается кожи. Чонин вздрагивает. — Ты всё делаешь замечательно». Сквозь молчание прорывается пьяная улыбка. — Чонин-и… мне одних поцелуев с тобой, кажется, не хватит… Чонин задерживает свой взгляд на его дрожащих ресницах. Он понимает. Он всё понимает. Он знает, насколько Хёнджин до таких вещей жадный. — Ты уверен? Хёнджин кивает. — Я тебе доверяю. Одежда шуршит по постели, лениво скатываясь на пол, и руки находят чужие; пальцы переплетаются, словно искали друг друга сотни лет. Воздуха становится слишком мало и слишком много одновременно: лёгкие наполняются до отказа и тут же пустеют. Чонин не верит, что Хёнджин разрешает управлять его телом, но с благодарностью это принимает, обещая, что это доверие оправдает. Он мало что знает — и мало что понимает, руководствуясь лишь тем, за чем изредка наблюдал и что так давно хотел ощутить на себе. Губы оставляют на коже влажные следы; жадные, голодные и ненасытные, они пробуют на вкус хрупкое тело. Как будто каждая клеточка тела становится эрогенной зоной Хёнджина, он громко выдыхает в наслаждении от новых поцелуев и невинных прикосновений, — на нём живого места не остаётся. Он измождённый, но Чонин не может сказать, что не чувствует себя точно так же. На мгновение ему тоже хочется стать художником. Нарисовать Хёнджина на полотне и показать, как ярко он сияет. — Я не сделаю тебе больно? Хёнджин понимающе улыбается. — Всё хорошо, милый, продолжай. Чонин нарисовал бы, как его тонкие, стройные ноги красиво выгибаются, как колени тесно сжимают чужую талию, а пальцы и ступни сводит судорога. Как блестит его кожа в переплетении света гирлянд. Какими волнами путаются его волосы и в каком исступлении дрожат его ресницы. Чонин бы использовал самые дорогие краски и исписал бы тысячи холстов, прежде чем дошёл бы до идеального результата. Он очень уважал импрессионистов, но это мгновение нельзя написать за пару часов: здесь нужны долгие дни на совершенствование деталей, ведь Хёнджин идеален, а такой Хёнджин… Нет, пожалуй, ни одни краски на свете не смогут передать его таким, каким видит его Чонин. Это настоящее творение Небес. Он припадает к его губам, надеясь, что выглядит для него хотя бы вполовину так же красиво. Любовь Хёнджина впитывает Чонина целиком, он теряет вес и отдаёт всего себя его дыханию. Что-то внутри громко ломается, само сердце напрягается, отдавая сильнейший отток крови по венам. Его тело замирает — и из-за спины с шорохом раскрываются крылья. Чонин падает на Хёнджина, смотря ему в глаза. На лице никаких эмоций: Хёнджин глотает необходимый воздух. И Чонин понимает: сейчас Хёнджин его выгонит. Скрывать крылья тяжело — приходится прилагать усилия, чтобы сдерживать их внутри. Но когда тело лишается веса, вряд ли оно будет слушать разум. Чонин готов плакать и умолять. Но понимает: это не удержит человека, если его возлюбленный вдруг станет ему противен. А Хёнджин делает совершенно не то, что Чонин ожидает. Он тянется пальцами к крыльям и подушечками гладит пушистые белые перья. Тихий шёпот вырывается вместе с выдохом: — Я что, сплю? Чонин испуганно жмурится, пряча лицо у Хёнджина в груди. — Я всё объясню. Всё тебе объясню, Хёнджин-и. Только выслушай меня, ладно? Хёнджин усмехается, проводя по белоснежным узорам ладонью, будто гладит лепестки тюльпанов. Они податливо тянутся к его рукам, знакомятся с ним. В конце концов, ведь Хёнджин первый человек, что их коснулся. Тот Хёнджин, которого так сильно любил их хозяин. А в глазах у него нет испуга. Набираясь сил, он внимательно изучает крылья и тянется к лопаткам, пряча пальцы в их тепле. — Ты что, совсем не удивлён? — Чонин смаргивает с ресниц влагу. Хёнджин только качает головой. — Если честно, в глубине души я всегда подозревал, что ты ангел.***
Чонин ложится в постель, укрывая их с Хёнджином хрустящим одеялом. Тот ёрзает по постели, закидывая свою ногу ему на бедро и обнимая за талию. Оставляет тёплый поцелуй на кончике носа, заправляет светлые волосы за ухо и тихо смеётся. — Слушаю тебя очень, очень внимательно, — он кокетливо морщит нос. Чонин смущается. Пытается сдержать улыбку, но получается только громко выдохнуть и простонать недовольно. — Это прозвучит невероятно. — Не увиливайте от ответа, господин Ян. Чонин гладит его по волосам и оставляет ладонь на скуле, не в силах осознать, что этот Хёнджин, самый драгоценный человек на свете, готов так же сильно любить его в ответ. — Есть одна легенда, — произносит он, — про ангела, возлюбившего человека. У Хёнджина в глазах отражаются мерцающие огоньки гирлянды. Он приоткрывает губы, с восторгом слушая его рассказ. Была единственная вещь, объединявшая ангела Чонина и человека Чонина: он в любом своём воплощении при каждом новом взгляде на Хёнджина умудрялся в него влюбляться. — На него возложили большую ответственность, доверив ему важную миссию, — Чонин практически шепчет, чтобы их ненароком не услышали Небеса. — Стать хранителем одной чистейшей души. И он пообещал, что справится.
