Рядом с тобой

Связка ключей, едва коснувшись полки, соскользнула вниз и со звоном, заставившим всё внутри содрогнуться, рухнула вниз на кафель. Маринетт устало облокотилась спиной на дверь и, не зажигая в тесной прихожей свет, съехала вниз. Добрых двадцать минут она созерцала пустоту перед собой, затем стянула, не развязывая шнурки, кроссовки, забросила их в угол и прикрыла глаза. Медленно, но неизбежно, минута за минутой, она всё глубже погружалась в вязкую тишину, шла ко дну, беспечно раскинув руки в стороны, и покорно ждала, что запас кислорода в лёгких вот-вот закончится. Но это было её решение – взрослое, обдуманное, осознанное и такое… такое глупое. «Я сама этого хотела. Выдержу. Переживу. Привыкну». Самолёт, уносящий Адриана прочь, должно быть, уже на полпути в Лондон. Время вылета врезалось в память настолько прочно, что как Маринетт ни старалась, не смогла забыть. Но вместо того чтобы грустно махать ладошкой вслед удаляющемуся парню, украдкой вытирая слёзы, она бесцельно бродила по парижским улочкам. Кидала хлебные крошки голубям. Слушала успокаивающий шелест листьев, сливающийся с шумом фонтана. Косилась на собственное отражение в витринах. Пинала мелкие камешки, попадающие под ноги. Вспоминала каждый из последних девятисот семидесяти дней. Именно столько продлились её первые романтические отношения, что подарили крылья и обрекли на страдания. Она хотела лишь одного – множить и множить эти счастливые дни. Засыпать, уткнувшись в родное плечо, и просыпаться от невесомых касаний губ. Держаться за руки, смеяться в голос и сладко-долго целоваться, не взирая на укоризненные взгляды прохожих. Выбираться в тёплую погоду на пикники с корзинкой круассанов и травяным чаем в термосе. Планировать совместные путешествия, склонившись над потрёпанной и совершенно нелепой в век цифровых технологий картой. Тайком поглядывать на свадебные платья в нарядных витринах и мысленно примерять на себя модные фасоны. Но суровая реальность заставила запереть наивные мечты под замок. А ключ выбросить. «Переживу. Привыкну». Маринетт лениво потянулась за кроссовками, окинула некогда белоснежную подошву придирчивым взглядом и вздохнула. Не было в её жизни такой вещицы, такой мелочи, которая не напоминала бы об упущенном счастье. – Сегодня такой восхитительный закат. Я бы предложил тебе прогуляться ещё, но, боюсь, что ты слишком устала – проговорил Адриан, переводя восторженный взгляд с алых всполохов в голубом небе на нежный румянец, едва заметно тронувший девичьи скулы. – Ничего не устала! – вполне естественно возмутилась Маринетт. – Готова гулять ещё час. Или два. Или до рассвета. Уверена, он будет не менее прекрасным. Губы Адриана сложились в добродушную улыбку. Его крепкая ладонь обхватила тонкие пальчики. Сама Маринетт украдкой покосилась на босоножки, что ещё днём украшали витрину магазина, а вечером как влитые сели на её аккуратные ножки. Алья восторженно хлопала в ладоши и едва не подпрыгивала, пока подруга дефилировала по обувному отделу. Сама Маринетт не могла оторвать взгляд от безупречного маникюра, тонких кожаных ремешков и изящной шпильки. Сегодня ей хотелось быть самой красивой, поэтому накопленную за семестр стипендию и кое-что из тайных запасов она выложила без сожалений. Адриан, пригласивший девушку на вечернюю прогулку, романтичный образ оценил, зато босоножки в разгаре встречи не слишком деликатно продемонстрировали свой характер. Маринетт же, столь увлечённая спутником, сочла эти неудобства сущим пустяком. Душа просила, нет, требовала, бродить и бродить по парижским улочкам ночь напролёт, делиться милыми историями, вспоминать прошлое, когда они были застенчивыми подростками, не способными ни признаться в чувствах, ни толком распознать их. – Точно не устала? – Адриан заботливо замедлил ход и кивнул в сторону деревянной скамейки на набережной. – Присядем? – Давай – согласилась Маринетт не без облегчения в голосе. Впереди шумела беспокойная Сена. Позади сновали туда-сюда влюблённые парочки. Ветер путался в листве и шептал деревьям сокровенные тайны. Где тут не проникнуться атмосферой? Маринетт наметила улыбку и блаженно вытянула ноги. – А говоришь, что не устала – беззлобно хихикнул Адриан. – Не устала! – Маринетт вся подобралась, сцепила руки на груди и демонстративно надулась. – Я знаю, что мы сделаем! Среагировать на вскрик Адриана она не успела. Он ловко развернул её боком, притянул ноги к себе на колени и принялся расстёгивать злополучные босоножки. Миниатюрная пряжка на тонком ремешке никак не желала поддаваться, но Адриан не намеревался сдаваться. Пять минут неловкой возни, и вот освобождённые из плена модной обуви ступни Маринетт уже покоились на мужских бёдрах. – Один, два, три… – Адриан скрупулёзно осматривал кожу – четыре, пять… – приподнял пятки – … шесть, семь, восемь… – и бережно отпустил обратно. – Восемь мозолей! Как ты шла? А она не шла – порхала рядом с ним. И душа летела куда-то высоко-высоко в неизведанные дали, недоступные тем, кто никогда не влюблялся. Маринетт покатала между пальцами хвостики шнурков и наконец нашла в себе силы убрать обувь на место – в почётный ряд между мокасинами и балетками. Гулять по вечерней набережной стало их с Адрианом приятной традицией. И каждый раз, проходя мимо той самой скамейки, он, громко смеясь, вспоминал израненные красивыми босоножками до кровавых мозолей ступни своей любимой. «Переживу. Привыкну». Маринетт, едва заметно покачиваясь, поплелась на кухню, ткнула, не глядя, кнопку чайника, вытащила чашку и бросила в неё чайный пакетик. Села и задумчиво провела ладонью по столешнице, стряхивая на пол невидимые пылинки. Омут воспоминаний затягивал её с новой силой. – Волнуешься? – Адриан бережно сжал руку Маринетт и тут же осмотрел её на предмет ранок от осколков. Мог бы и не спрашивать. Дрожащие пальцы, не способные удержать чашку, выдавали её с потрохами. И пусть всё было готово от и до, а ещё сотню раз отрепетировано, мандража от осознания, что через каких-то двенадцать часов решится судьба, никто не отменял. – Я не умею не волноваться – выдала Маринетт первое, что пришло в голову, едва не трещавшую по швам накануне защиты диплома. – Ты умница. Ты невероятно талантлива – Адриан принялся покрывать поцелуями каждый её палец. – Я горжусь тобой. И верю в тебя. А это… – он покосился на отколотую ручку чашки – такие пустяки. Ведь так? – Эта была моя любимая – Маринетт покрутила в руках чашку, провела кончиком пальца по трещине и всхлипнула. – Жалко. – Я куплю тебе такую же – Адриан отреагировал незамедлительно. – Две, чтобы и у меня появилась любимая чашка. А лучше шесть – целый сервиз! Маринетт рассмеялась так, что сдерживаемые прежде слёзы брызнули из глаз. Адриан распахнул перед ней объятия и позволил плакать на своём плече столько, сколько ей нужно. Ничего не говорил, не спрашивал – лишь гладил её по волосам и изредка целовал в макушку. И Маринетт верила, что какие бы трудности не подстерегали её на жизненном пути, его плечо всегда будет рядом. Тогда она понятия не имела, сколько ещё волнений ей предстоит пережить в будущем, сколько тревог попытаются поселить смуту в её сердце, сколько сложных решений ей предстоит принять. Неизменным ей казалось одно – тёплые руки Адриана, прижимающие её к себе. Маринетт распахнула шкаф. С верхней полки на неё смотрели шесть до безумия странных здоровенных чашек с чёрными котами. Таких, какую она разбила, Адриан после долгих поисков, так и не нашёл. Купил замену. Маринетт долго смеялась, глядя на распушённые хвосты нарисованных котов, и на парня совсем не злилась. Сейчас лицезреть выбранную им посуду оказалось невыносимо. «Переживу. Привыкну». Маринетт силой хлопнула дверцей шкафа. Чашки жалобно звякнули. Внезапно захотелось расколотить их всех об кафельный пол, чтобы не задевали и без того открытые раны на сердце. Но Маринетт сжалилась над ни в чём не повинной посудой и вместо того чтобы в лучших традициях драматических сериалов крушить кухню, пошла в ванную. Резким движением повернула кран, набрала в ладони ледяной воды и сполоснула лицо. Присела на краешек тумбы. Воспоминания накрывали и здесь. И от них было больнее всего. – Что это, Адриан? – Маринетт вскинула брови и уставилась на тарелку в руках любимого. – Пахнет вроде съедобно, но выглядит… – Это печенье – с неподдельной гордостью в голосе заявил Адриан. – Задумывалось в форме сердечек, но получилось то, что получилось. – Боже, ну зачем?! – Маринетт шагнула ближе, потянулась за угощением и осторожно попробовала один кусочек. – А на вкус… – она задумчиво пожевала – вполне неплохо. Адриан расплылся в по-детски непосредственной улыбке, как делал всегда, когда она его хвалила. Маринетт же легонько щёлкнула его по перепачканному мукой носу. Он ловко избавился от тарелки, пристроив горе-печенье на стол. В освободившиеся руки тут же нырнула Маринетт. И чихнула, едва прильнув к широкой груди. – Ты весь в муке! – возмутилась Маринетт, отстраняясь и хлопая по белому фартуку. – На кухню даже заходить страшно! – А ты не заходи – Адриан придвинулся вплотную и обвил тонкую талию руками. – А вот меня надо отмывать. И о-о-очень срочно. – Раз так, то марш в душ! Маринетт, уже вкусившая игривое настроение, положила ладонь на грудь Адриана и мягко подтолкнула его в сторону ванной. Он охотно принял правила игры и зашагал спиной вперёд до тех пор, пока не упёрся в двери. А как только остановился, захватил податливые губы Маринетт в плен. Она шутливо стучала маленькими кулачками по его плечам и пыталась увернуться. Но лишь для того, чтобы он вновь её поймал. – И что дальше? Я всё ещё в муке! – проговорил Адриан, отстраняясь от вмиг припухших губ. Руки Маринетт, до этого хаотично блуждающие по широкой спине, развязали узелок фартука и прямолинейно стянули футболку. Пальцы прошлись по обнажённому торсу оставляя за собой тонкие красные полоски. – Нет, милая, – зашептал Адриан – сегодня я хищник. Крепкие руки обхватили мягкие округлые ягодицы. Маринетт вмиг оказалась поднятой в воздух и прижатой к стене. Зелёные глаза, что неотрывно за ней следили, причудливо сверкали в полумраке коридора. Её грудь вздымалась от рваного дыхания, а тело плавилось от одного только осознания, что Адриан сделает с ней дальше. В следующую минуту они уже лихорадочно срывали друг с друга остатки одежды. Адриан утянул Маринетт за собой в душевую кабину и включил воду. Она взвизгнула от прохладных струй, упавших на плечи, но протяжно застонала, стоило ей ощутить жар мужского тела. Он неистово целовал её шею и грудь, безжалостно стискивал бёдра, сбивчиво шептал её имя, оседающее сладостью на губах. Овладевал ей с таким вожделением в помутневших радужках, словно она снизошла к нему с небес и в любую секунду исчезнет. Маринетт растворялась в нём без остатка. Шум воды заглушал её вскрики, но она знала – Адриан слышит, как ей сейчас хорошо. Маринетт хлестнула себя по лицу. Она никак не могла понять, почему от воспоминаний и грудь трещит по швам, и внутренности завязываются в узел. Она всего лишь хотела сберечь в памяти их счастливые моменты, где они восхищались друг другом, поддерживали друг друга. Мечтали, творили, верили, любили – жили. Маринетт решилась заглянуть в зеркало. Из отражения смотрела всё та же девушка, но глаза больше не горели огнём. Где теперь та искра, что Адриан одним жестом, словом, касанием умел превращать в бушующее пламя? «Переживу. Привыкну». Маринетт, напрочь забыв про открытый кран, вышла, немного постояла в коридоре, разглядывая гвоздики, где ещё вчера висели рамки с фотографиями – их совместными картинками красивой жизни, забрела в спальню и рухнула на кровать. Память, что никак не желала угомониться, вернула её на неделю назад. – Неужели совсем нет никакой возможности отказаться? – Маринетт словно в тумане бродила от двери до окна и обратно. – Ты же… имеешь право на собственное мнение! Что, если ты не хочешь лететь ни в какой Лондон? – Милая, – руки Адриана поймали подрагивающие плечи и вынудили замереть. – Конечно имею, но… – Ч-что «но»? – Маринетт обернулась и наткнулась на непривычно серьёзный взгляд. – Я хочу туда полететь – Адриан сделал маленький шаг навстречу. – Это совершенно другие возможности. Это… иной мир для меня. Я смогу… нет… мы сможем… Адриан продолжал, но Маринетт его уже не слушала. Сквозь сгустившуюся дымку обиды и непонимания, грозящую перерасти в неприступную стену между ними, до неё долетали лишь разрозненные обрывки фраз. Кажется, Адриан что-то говорил о доле в отцовском бизнесе, обучении в Лондоне и его желании прославлять фамилию Агрест на всю Европу. – А мы? – прошептала Маринетт одними губами. – Что будет с нами? – Я всё продумал – отчеканил Адриан, но отчего-то спрятал взгляд. – Я знаю, как для тебя важно твоё дело и не прошу бросать начинания. Я… полечу в Лондон и как только обустроюсь и поднимусь на ноги, сразу заберу тебя. Маринетт силилась расслышать хоть что-то за напускной уверенностью, но тщетно. Она вновь шагнула ближе, коснулась пальцами линии подбородка и вынудила Адриана посмотреть ей в глаза. Растерянность, отчаяние, полное непонимание, страх перед будущим – там было всё, но не этого жаждала сейчас Маринетт. – И как долго ты планируешь подниматься на ноги? – Года полтора, может, два – Адриан притянул Маринетт к себе. – Но я не… – он сглотнул подступивший к горлу комок – не хочу тебя терять. – Я тоже… – теперь Маринетт спрятала глаза за густой чёлкой. – Если ты готова следовать за мной, то полетели вместе. Сейчас – в срывающемся голосе мелькнула надежда и мольба. – Ты лучше меня знаешь, что я не могу оставить работу здесь. Я только-только обрела себя. И не меньше тебя мечтаю об успехе. Уехать сейчас равноценно краху. Адриан обнял Маринетт так крепко, словно пытался спрятать от всех бед этого мира. Он перебирал её пряди в попытке успокоить и вселить уверенность. Он целовал её в лоб, безмолвно обещая, что никогда и никому её не отдаст. Но у дрожащей от слёз девушки земля медленно уплывала из-под ног. Маринетт легла на бок, свернулась калачиком и стиснула подушку до боли в пальцах. Закусила губу, чтобы рвущиеся наружу рыдания утихли. Она желала одного – провалиться в сон, граничащий с забвением, и не чувствовать больше ничего. «Переживу. Привыкну». Горячие слёзы текли непрерывным потоком, оставляя на белоснежной наволочке некрасивые чёрные разводы от поплывшей туши. Маринетт отбросила подушку, села и резко смахнула влагу со скул. Она сама виновата. Она одна и только. – Ты же это не всерьёз? Адриан коснулся щеки Маринетт, потянулся за поцелуем, но наткнулся на обречённый потухший взгляд. И понял – она всерьёз. – Я… много думала – начала Маринетт. – Каждую минуту с тех пор, как ты сообщил мне про отъезд, я искала выход. Но… его нет. – Как это нет? Мы можем… – Мы не можем, Адриан. Твоя карьера там, моё дело жизни здесь. А отношения на расстоянии… – Маринетт коснулась пальцами виска – не для нас. Не для меня. – Ты уверена? Она кивнула, но произнести до боли простое «да» не смогла. Потому что хотелось выть, рыдать и бить стёкла, а нужно было держать лицо. – То есть мы… расстаёмся? – побледневший Адриан не смел сделать ни шага к Маринетт. Она снова кивнула. Снова не смогла выдавить из себя ни звука. – Я… приму твоё решение – Адриан нервно теребил пуговицу рубашки. – Но вряд ли когда-нибудь пойму. Маринетт развернулась и зашагала прочь, пока сердце не прекратило биться оттого, что в него одна за другой вонзаются раскалённые иглы, пока слёзы не задушили её окончательно, пока ноги способны отыскивать дорогу без команд разума. – Мой вылет в пятницу в 17:40. И я люблю тебя, Маринетт – донеслось до её слуха. Она свернула за угол и, скрывшись из поля зрения Адриана, рухнула на колени прямо посреди тротуара. Как прошёл оставшийся путь до дома и сколько времени он занял, она не знала. Трель звонка заставила вздрогнуть. Маринетт гостей не ждала, но была благодарна этому внезапному звуку за то, что прервал поток болезненных воспоминаний. Она больше не думала о невольном расставании и счастье, разрушенном собственными руками, а лишь молчаливо скользила взглядом по потолку. Мелодичная трель сменилась настойчивым глухим стуком. Упрямый человек за дверью уходить не спешил. Маринетт мысленно перебирала немногочисленные варианты. Родители, что всю неделю одаривали её сочувственными взглядами? Алья, без умолку отчитывавшая её за глупость? Лука, готовый часами сидеть и держать её за руку, лишь бы с дрожащих ресниц больше не сорвалось ни одной слезинки? Маринетт рухнула лицом в постель и накрыла голову подушкой. Кто бы ни стоял под её дверью, она не желала его видеть и слышать.