Мотыльки

Алтан неуклюже согнул одну ногу и подтянул к груди — подоконник оказался гораздо уже, чем он запомнил, и для второй ноги тут попросту не осталось места. Он чувствовал себя полным идиотом, прячась в своем детском тайнике за бархатной портьерой, но раз уж сбежал в библиотеку, другого выхода не было. Здесь явно нечасто убирали в последнее время — в носу нещадно свербило от пыли, и он едва удержался от того, чтобы чихнуть. Алтан живо представил вдруг, что увидит в окне случайный заблудившийся гость — черную сгорбленную фигуру, бледное, вытянувшееся в глупой гримасе лицо. Он торопливо достал из кармана вейп, и тайник за портьерой заволокло мятным туманом. Застрявшие в мозгу осколки сегодняшних событий мучили его своей нереалистичностью. С утра в парадной гостиной вынесли всю мебель, сняли шторы и свернули ковры, отчего все звуки раздавались громко и отчетливо, беспрепятственно взлетая к потолку вместе с дымом зажженных благовоний. От их запаха кружилась голова, в ушах звенели ритуальные колокольчики, гудели заунывные звуки погребальных сутр. Толпа позади теснила, кто-то случайно толкнул его в спину, и Алтану оставалось только молиться, чтобы не рухнуть прямо к ногам покойника, лежащего в гробу посреди зала. Всеми силами избегая смотреть на гроб, он цеплялся взглядом за лица в толпе, пытаясь найти хоть одно знакомое — но наткнулся только на Юму. Ее лицо совсем не выглядело знакомым, как будто разом состарившись на десяток лет. Это были первые в его жизни похороны — на погребение матери Алтана попросту не пустили под предлогом, что он «не в себе» и «устроит истерику». Так бы и было, скорее всего, но он все равно не мог простить им этого. Сегодняшняя церемония приводила его лишь в ужас, казалась постановкой, собственная роль в которой ему была не до конца ясна. После прощания в доме тело Баатара должны отвезти на родовое кладбище, и в толпе постепенно нарастала деловитая суета. Никто не стенал и не плакал — да и кому тут было плакать по Баатару, его «деловым партнерам» или наследникам из мелких ветвей клана, которые его боялись и ненавидели? Алтан ловил на себе их взгляды — любопытные, неодобрительные, открыто насмешливые; но упрямо смотрел перед собой, не вслушивался в презрительные шепотки за спиной. Он втайне радовался, что его не заставили нести гроб — хоть и вряд ли пожалели, скорее просто не доверили столь ответственную задачу. Кладбище у леса смотрелось маленьким и каким-то заброшенным — ни крестов, ни памятников, лишь зеленела трава на могилах и трепетали ленты на ветвях деревьев, белизной разрезая хмурое небо. Пока гроб опускали в зияющую холодом и темнотой яму, Алтан заметил, что все неодобрительные взгляды теперь были обращены к сестре. Кто-то из старших родственников не сдержался, бормоча гневную тираду на бурятском, и он разобрал что-то про «женщину» и «запрещено». Но Юме, кажется, было все равно — она стояла, замерев у самого края могилы, сдержанная и собранная в своем черном брючном костюме. Ее бледное застывшее лицо теперь было скрыто за темными очками в широкой оправе. Пока процессия разворачивалась назад к дороге, Алтан успел бросить взгляд на холм с простым надгробием чуть в стороне. За пять лет тот совсем зарос травой, и ему больно было видеть мамину могилу такой запущенной — хоть в глубине души это казалось правильным. Вопреки буддистским обычаям, он однажды пришел к маме на кладбище — но почувствовал только, что здесь ее больше нет. Только тело, пустая оболочка, а сама мама теперь где-то далеко, она свободна и счастлива тем счастьем, которого живому человеку не узнать. Когда они вернулись с кладбища, в доме уже накрыли столы для кейтеринга — и это разом скомкало траурную атмосферу, превратив поминальный обед в деловой ланч. Казалось, людей стало еще больше, по углам горели курильницы, отгоняя духов смерти, и воздуха отчаянно не хватало. Мельтешили лица, голоса становились громче, непринужденнее, сливались в неразборчивый гомон. Голова болела все сильнее, загустевшая кровь пульсировала в висках, и страшно хотелось распустить тугую косу. Алтан потянул галстук, ослабляя узел, расстегнул пуговицу рубашки, распахнул полы пиджака. Эту одежду утром привез ему утром в гостиницу помощник сестры, потому что наряд для похорон он с собой взять, конечно, не догадался. Костюм сел так безупречно, что теперь он был почти уверен — где-то в кабинете Юмы есть его личное дело со всеми мерками. Алтан не понимал, когда будет уместно уйти, и никак не мог набраться храбрости, чтобы сделать это. Он взял у проходящего мимо официанта бокал красного вина (пообещав себе, что этот будет последним), сделал торопливый и слишком большой глоток. Напротив покачивалась на каблуках невысокая круглолицая девушка, кто-то из его троюродных сестер. Гажит? Ганжир? Он не расслышал ее имени и стеснялся переспросить, а родственница все забрасывала его вопросами про жизнь в Петербурге, мечтательно покачивая бокал в пальцах. Алтан что-то отвечал ей невпопад, теребя узел галстука и украдкой вертя головой по сторонам, ища в толпе Вадима. Весь этот треклятый день Алтану отчаянно не хватало его рядом — тот не имел формального права участвовать в погребальной церемонии; но одни лишь мечты о том, чтобы убежать отсюда вместе, удерживали на грани обморока. Наконец Алтан заметил в толпе белую макушку, и пробормотав что-то извиняющееся Гажит (или Ганжир), двинулся сквозь поток снующих, болтающих и пожирающих закуски гостей. Вадим и правда был здесь — и от облегчения хотелось разрыдаться. Ему безумно шел строгий черный костюм и простая белая рубашка, из-под расстегнутых верхних пуговиц которой по шее бежали языки нарисованного пламени. Алтан думал о том, чтобы броситься ему на шею и поцеловать прямо здесь, при всех — а потом отвести куда-то наверх, в один из темных углов особняка. Расстегнуть эту рубашку, провести языком по рисунку на груди, а затем упасть на колени, и, быстро справившись с ремнем брюк, ублажить ртом, взять глубоко, до самого горла, наслаждаясь заполненностью во рту и пустотой в голове. Алтан быстро заморгал, прогоняя из-под век слишком яркое видение. Задыхаясь от предвкушения, хотел было окликнуть Вадима, но тут заметил неожиданное препятствие для казавшегося простым плана — маленькую старушку, с которой тот заботливо болтал, искренне улыбаясь. Алтан замер — он не слышал, о чем они говорили, но от этой картины, трогательного контраста высокого плечистого наемника и сгорбленной женщины, где-то в груди расцвела нежность, а затем сменилась вспышкой стыда за свои фантазии. Развернувшись, он поспешил уйти, прежде чем Вадим его заметит. — Что ты здесь делаешь? Портьера дернулась вбок, Алтан развернулся, выдернутый из размышлений, и едва удержался на подоконнике. В клубах пара блеснули пылающие гневом глаза Юмы. — Прости, я… — начал он, запинаясь. Сестра нашла его здесь — опять. — Ты — его наследник, ты должен быть там, представлять нашу семью, — перебила Юма севшим от ярости голосом. Но прежде, чем Алтан успел что-то придумать в ответ, она согнулась пополам, словно от удара в живот, обхватила себя руками. Голова ее упала, будто у брошенной марионетки, гладкие волосы закрыли лицо. — Ты… Ты не понимаешь, — проговорила она, тише с каждым словом, будто воздух утекал куда-то из легких. — Ты ничего не понимаешь! На последнем слове голос ее фальшиво сорвался вверх и лицо исказилось так резко, будто кто-то переключил картинку. Алтан застыл, охваченный ужасом перед происходящим. Наконец он сполз с подоконника, сделал крохотный, осторожный шажок вперед, будто подбираясь к раненому дикому зверю, и притянул сестру к себе. Тело ее так и осталось застывшим, охваченным судорогой. Алтан легонько положил ладонь на спину и все повторял: «я понимаю», «мне так жаль» — бессмысленные, пустые слова, за которые он сам же себя ненавидел. Где ему было понять ее, представить хоть на секунду, как тяжело сегодня ей — единственному человеку во всем доме, для которого Баатар был не просто главой клана. Да они даже не разговаривали ни разу со дня его приезда: о смерти деда сообщил ее помощник, он же прислал все детали касаемо похорон. Алтан проклинал себя — за эти дни он даже не подумал сам позвонить сестре, спросить, как она. Судорожно вздохнув, Юма вернула контроль над собой, отступила назад, сбрасывая его руку. Аккуратно промакивая глаза тыльной стороной ладони, она невесело рассмеялась, глядя куда-то в потолок: — Ну ты-то по нему скучать точно не будешь. — Он прожил долгую жизнь, — пробормотал он, опустив взгляд. — И умер в своей постели. — Это да, — Юма закивала с преувеличенным усердием. — Редкость в нашей семье. Дай-ка сюда. Алтан недоуменно уставился на ее протянутую руку, но сестра уже сама выхватила из его пальцев вейп, опустилась на ручку кресла и сделала глубокую затяжку. — Я не знаю, что делать без него, — хохотнула она, выпуская пар. — Нам конец, они убьют нас и отберут все. — Кто? — заморгал Алтан. — Они, — Юма мотнула головой в сторону двери, откуда тут же, будто в подтверждение ее слов, раздался приглушенный взрыв смеха. — Дядюшки и тетушки, десятиюродные братья и сестры, все эти «партнеры» и «друзья семьи». Все, кто там сейчас жрут и пьют, хотят нашей с тобой смерти — чтобы и дальше жрать и пить за его счет. У Алтана вырвался нервный смешок, но она, кажется, говорила вполне серьезно. — Ты справишься, — ответил он, но голос предательски дрогнул. — У тебя всегда все получается. Ты же не я. Сестра вскинула голову и перестала нервно теребить нитку жемчуга на шее. — Верно, — наконец сказала она, глядя ему в глаза. — Я — не ты. Кому-то приходится усердно работать, чтобы ты жил жизнью мечты. Алтан опустил взгляд в пол, разглядывая узоры на темном паркете. Он вспомнил последний вечер, проведенный в этом доме, вечер своего восемнадцатилетия. Вспомнил, как подошел к сестре в столовой, где убирали со стола, и презрительно сообщил что-то вроде «не намерен оставаться под этой крышей даже еще на одну ночь». На самом деле, это был акт отчаяния — он-то ожидал, что его скрутят и запрут в доме, но Юма в ответ только кивнула. — Я переведу денег, — сказала она тогда и вскинула руку, не давая ему добавить какой-нибудь презрительно-остроумный отказ. — Это мой подарок. Какой же он все-таки ребенок, горько подумалось Алтану. Был, есть, да и будет. — Я справлюсь, конечно. Прости за… это, — добавила Юма, глядя через его плечо куда-то в окно и нервно покусывая губы. Алтан открыл было рот, но она продолжила, не глядя на него. — Но ты даже не представляешь, чего мне все это стоит. Едва он слег, как они тут же почуяли кровь. Мы лишились нескольких крупных сделок и одного предприятия, а лично я — еще и пары доверенных людей. — Поэтому ты приставила ко мне… охрану? — нервно сглотнул Алтан. Сестра кивнула, вновь поднося к губам вейп. — Что бы ты ни делал, ты не перестанешь быть Дагбаевым. Всегда найдутся те, кто решит через тебя добраться до семьи. — Значит, я — слабое звено? — грустно усмехнулся он. Юма бросила на него холодный взгляд. — Я этого не говорила. Но после того, что случилось с мамой, — она отвела глаза, — ты, кажется, мог бы понять, что никогда не будешь в безопасности. Мама держалась в стороне от «семейного бизнеса», просто однажды ей срочно понадобилась машина. Она села в ту, что предназначалась Баатару — и потому оказалась заминирована. Алтану хотелось запрокинуть голову к потолку и смеяться над собой — громко, не сдерживаясь, до изнеможения. Как он мог эти полгода ходить на кастинги, в клубы и рестораны с огромной мишенью на спине? Как мог жить, не замечая этого тихого тиканья таймера на бомбе, которую всегда носит с собой? Как мог быть настолько самонадеянным, чтобы поверить в саму возможность начать новую жизнь? Может, потому ему так нравился моделинг — там можно было стереть себя, стать чистым холстом. — Я знаю, ты винишь его в смерти мамы, — продолжила Юма, нервно покачивая ногой в лакированой туфельке. На кончиках шпилек засохла кладбищенская грязь, пачкая обивку кресла. — И ты прав, конечно. Но ведь и жизнью она была обязана ему. Гардероб от кутюр, частные джеты, особняк в центре Петербурга… Алтан кивал, как болванчик, покорно и молча. Это звучало цинично, но справедливо. Пользуясь плодами «семейного бизнеса», принимаешь и риски. А то, как жил эти полгода он… Было нечестно, с какой стороны ни взгляни. — Кстати, о питерском особняке, — вскинулась вдруг Юма. — Он ведь завещал его тебе. Алтан заморгал от удивления. — Мне? — Ну да, — кивнула Юма, ерзая на ручке кресла. — Это ведь всегда был ваш с ней дом. Алтан покачнулся, все еще не веря в услышанное. Он и не думал, что когда-нибудь еще окажется в доме своего детства — их с мамой доме. Да и вообще не надеялся, что Баатар оставит ему хоть какое-то наследство. — Я возвращаюсь в Гонконг, — добавила вдруг Юма. — Что с этим замком делать, ума не приложу. Рука не поднимется родовую землю продать, да и хорошего здесь было много. С этим Алтан мог поспорить: почти на пять лет родовой особняк стал для него ненавистной тюрьмой. Но до этого хорошее и правда случалось, когда его совсем еще ребенком привозили сюда на каникулы, и дом в Бага Хурбэ вправду казался заколдованным замком. Иногда Юма даже снисходила до игр в прятки с младшим братом, и он прятался от нее в библиотеке — прямо здесь, на подоконнике за портьерой. — Знаешь, — начал он вдруг, и заговорил быстрее, чтобы не передумать. — Я бы хотел помочь тебе. С… семейными делами. Теперь настал черед сестры удивляться. — Это необязательно, — усмехнулась она. — Твоя часть наследства вполне может обеспечить тебе привычную жизнь в Питере. Ну, если правильно распорядиться активами. На мгновение он позволил себе поверить в это — что можно правда вернуться в Питер и продолжать ходить на кастинги, не замечая над своей головой дамоклова меча из собственной фамилии. Ждать Вадима из горячих точек — хорошо еще, если живого. Привычной жизни, о которой говорила Юма, больше не было — да и была ли она вообще? Прошедшие полгода в Петербурге походили на сладкий сон, от которого пора было проснуться. — Знаю, я мало на что гожусь, — склонил голову Алтан. — И все же. Больше он не намерен быть слабым звеном. Юма сощурила глаза и окинула его оценивающим взглядом, точь-в-точь как Баатар. — Я подумаю над твоим предложением. Поднявшись с ручки кресла, она оправила пиджак и протянула Алтану его вейп. — Спасибо, — сказал он, глядя ей в глаза. — За все.

***

Многоэтажки обступили их, тесня к краю кольцевой дороги. Алтан открыл дверь с переднего сиденья «Ленд Ровера», шагнул на асфальт, щурясь от солнца. В опасной близости от двери промчался ребенок на велосипеде, оглушительно треща звонком. От быстрой смены часовых поясов мутило, голова кружилась так, будто он сошел на сушу с корабля. В этом насильно растянутом дне было слишком много событий, людей и пейзажей, но оставаться чуть дольше необходимого в доме Баатара было нестерпимо даже после его смерти. После разговора с Юмой он спешно вернулся в зал, и, вытащив Вадима за локоть из толпы, поднял подбородок к самому его уху и сказал: — Поехали домой. На что Вадим как-то растерянно улыбнулся, и сердце у Алтана резко ухнуло вниз, предчувствуя подвох. — Конечно, золотце… Только не совсем домой, — ответил тот и обо всем рассказал. Когда во время обратного полета удалось ненадолго провалиться в беспокойный сон, Алтану привиделся пожар: обугленные стены, вздувшийся паркет, покрытая копотью мебель; а посреди всего, в мареве подрагивающего воздуха, — Серёжа. Пламя разгорелось внутри него, взметнулось вверх вместе с щупальцами рыжих волос, обдало жаром, ослепило — и Алтан проснулся, бессмысленно уставившись в иллюминатор на проплывающие внизу квадраты полей. Если честно, он предпочел бы жить на пепелище, чем снова столкнуться лицом к лицу с Серёжей. В Бага Хурбэ было слишком много других забот, но сейчас воспоминания об их прощании расцвели с новой силой, и Алтан чувствовал, как горло обжигает едкая желчь стыда. Он имел все основания злиться и обижаться на Серёжу, сказать ему даже что-то похуже — но ничего не мог с собой поделать. Близость Серёжи всегда разоружала его, делала слабым и беспомощным. От привычки всеми средствами заслуживать его любовь было так просто не избавиться, но он должен был постараться — ради себя, ради их с Вадимом будущего. Тот пропустил его перед собой в лифт, и, нажав на кнопку, обнял Алтана за талию, притянул к себе. — Эй, — окликнул вдруг Вадим, и Алтан вскинул голову от пола, встретился с ободряющим взглядом. Мочку уха на мгновение согрело дыханием, на коже осталась влага поцелуя. — Все будет хорошо. Темную железную дверь им открыл Олег. Алтан поспешно отвел взгляд: он совсем забыл про Олега! Вот уж кто не заслужил ничего из того, что на него свалилось — особенно узнать об измене любимого человека вот таким образом. Однако Олег остался с Серёжей, пустил в свой дом и его, и даже Алтана, которого имел полное право ненавидеть. Шагнув в темный коридор, Алтан пробормотал: — Я, наверное, лучше в отель поеду. — Не глупи, — Вадим легонько подтолкнул его в спину. Впереди, привалившись спиной к стене, стоял Серёжа в простой белой футболке. — Приветик, — тихо проговорил он, неловко вскинув руку, и Алтану стало дурно от чувства дежавю. — Мне жаль… По поводу твоего деда, — сказал Серёжа, потупив глаза в пол. Незаметно они остались вдвоем на крохотной кухне, и видно было, что и ему неловко быть здесь. Короткие волосы падали на его лицо, и Алтан в замешательстве смотрел на них, собираясь с мыслями. — Ага, — ответил он, и Серёжа поднял затравленный взгляд. — Как ты? Не обжегся? Тот энергично замотал головой, и вьющиеся пряди хлестнули его по щекам. — Нет, там только кухня загорелась, быстро потушили. — Как так вообще получилось? — спросил Алтан, и Серёжа съежился, будто ожидая удара. — Хотел поесть приготовить, плеснул в кипящее масло воды, ну и, — он осекся, пожал плечами. — Стал полотенцем тушить, но получилось только хуже. — Ничего, — поспешно сказал Алтан. — Не переживай, квартира наверняка застрахована. Главное, что ты в порядке. А что случилось с волосами? Серёжа сдавленно хохотнул, быстро провел между прядями длинными белыми пальцами, будто гребнем. — А, это… Да я сам обстриг. Давно хотел это сделать, они ж наращенные, — сказал он и добавил, глядя в изумленно раскрытые глаза Алтана. — Ты думаешь, в детском доме получилось бы отрастить такие патлы? Алтан выдохнул, оторвав наконец взгляд от Серёжиных волос. Ну конечно. Ожившая Венера Ботичелли — это всего лишь рукотворный образ. Серёжа вдруг вскочил, скрылся за занавеской и вернулся, сжимая в руках пластиковый горшок. Черная орхидея! — Спас ее, — сказал он, протягивая горшок. — Сразу схватил с подоконника. — Спасибо, — улыбнулся Алтан, разглядывая орхидею. Упрямый цветок все разрастался, несмотря на тесный горшок и отсутствие должного ухода. А говорят еще, орхидеи капризны. Видно, эта характером пошла в своего дарителя. Они замолчали, и Алтан вдруг почувствовал, как непривычно сидеть на кухне без постоянного мерного шума Невского за окном. Стоило только об этом подумать, как над головой раздался чей-то топот, будто в тяжелых латных ботинках, послышались недовольные голоса. Серёжа мучительно скривился. — Алтан, — произнес наконец он, набрав воздуха в грудь, словно перед прыжком в воду. — Не знаю, что сказать. Я так виноват перед тобой, что «прости» тут явно недостаточно. Алтан посмотрел на него, чувствуя, как земля уплывает из-под ног. — Это ты меня прости, — начал было он, но Серёжа лишь махнул рукой. — Нет, ты был прав! Ты столько сделал для меня, так обо мне заботился, так… Он осекся, кусая губу. «Любил», — договорил про себя Алтан. Серёжа знал это, конечно. И знал, что никогда не сможет ответить на эти чувства, никогда не сможет быть с ним на равных. — Я вел себя как полный придурок, — с горечью договорил он, закрыв лицо руками. — А уж квартира… Прости меня. Если можешь. — Все нормально, — Алтан попытался рассмеяться, но вместо этого получился лишь прерывистый хрип. Отчего-то ему хотелось провалиться со стыда через все девятнадцать этажей, хоть разум и твердил — Серёже действительно есть за что извиняться. — Я все тебе отдам, — поспешно добавил Серёжа. — Восстановлюсь в институте, начну снова кодить, найду нормальную работу. — Серёж, перестань, — протестующе замотал головой Алтан, прижимая к себе орхидею. — А как же моделинг? — Нет уж, хватит с меня кастингов, — Серёжа засмеялся и принялся обкусывать кожу на указательном пальце. — Я тоже ухожу, — почти прошептал Алтан, будто постыдное признание. — Марго будет в ярости. — Она поймет, — Серёжа улыбнулся и сложил руки на коленях. — Пока лето не закончилось, мы с Олегом хотим попутешествовать по Европе. Поедем в Италию, начнем с Рима, потом в Венецию… Подняв взгляд на мечтательно улыбающегося Серёжу, Алтан будто увидел его в первый раз. Перед ним снова был тот парень с кастинга, — сияющий, влекущий, ради которого можно было поехать куда угодно. Не он разделит все мечты с Серёжей — но больно от этого уже не было. — Удачи, — искренне ответил Алтан. — Привези мне оттуда хорошего вина. Кровать в комнате Вадима впору было назвать койкой — та была слишком узкой и жесткой, и вдобавок им пришлось делить одну подушку. Алтан примостился головой на ее уголке, зажатый между жарким телом Вадима и холодной шершавой стеной. Сквозь открытую форточку едва просачивался душный воздух, а тонкие дешевые шторы из синтетического тюля не сдерживали красноватого зарева, разлившегося в небе. Несмотря на усталость, заснуть не получалось. Алтан вздохнул, поднял руку и легонько провел кончиками пальцев по обнаженной груди Вадима над одеялом. Тот сразу открыл глаза, покосился на Алтана. — Давно хотел спросить, — проговорил тот, обрисовывая ноготком оскалившуюся волчью морду, — что все это означает? — Это? — Вадим ухмыльнулся и перевернулся на бок, подперев голову кулаком. Бугры мышц перекатились под кожей, и чернильные чудовища на мгновение ожили, зашевелились. — Это означает, что в какой-то момент у меня было слишком много бабок. И не очень много мозгов. — Что-то в этом есть, — улыбнулся Алтан. — Так плохо, что даже хорошо. — Ну спасибо. Алтан высвободил из-под одеяла ногу и закинул ее на Вадима. — Я бы тоже хотел сделать татуировку, — сказал он и погладил себя по бедру. — Золотые цветы отсюда и до лодыжек. — Тебе пойдет, — загорелые пальцы впились в белеющую в полутьме кожу. — Но эти ножки и без татуировок прекрасны. Сбросив одеяло на пол, Алтан забрался на Вадима. Склонившись к его груди, нежно поцеловал нарисованную морду дракона. Затем спустился, обвел языком затвердевший сосок и легко прикусил. Рука скользнула вниз по рельефному животу, пальцы сжали крупный член сквозь ткань белья. — Что ты творишь? — негромко засмеялся Вадим ему на ухо, обжигая дыханием и зарываясь рукой в волосы. — А что такое? — Алтан выпрямился, невинно захлопал глазами. — Тут же стены из картона, любой чих слышно. Хочешь, чтобы нас с тобой услышал Разумовский? — в глазах Вадима блеснуло что-то недоброе. — Мне все равно, — мотнул головой Алтан. — Хочу тебя. — Прости, золотце, я так не могу. — Ну нет так нет, — пожал плечами Алтан. Но слезать не спешил — вместо этого приспустил резинку трусов и вытащил свой напрягшийся член. Не отрывая взгляда от Вадима, положил в рот ладонь, позволил слюне стечь по пальцам и медленно растер ее по набухшей головке. — Блять, — зашипел Вадим, и, зажмурив глаза, откинул голову на подушку. Бедра его рефлекторно дернулись, и Алтан довольно засмеялся, принявшись ритмично приподниматься и тереться об его пах. Рука двигалась в такт, пальцы сильнее сжимались, обхватывая головку, и член уже бесстыдно стоял, истекая смазкой. — Блять, ну что за картина, — повторил Вадим, усмехаясь. До боли впившись пальцами в бедра Алтана, он пожирал его глазами. — Точно не можешь? — жалостливо спросил тот, не прекращая ласкать себя. — Мне самому все закончить? — Ты невыносим, — шумно выдохнул Вадим, из горла его вырвался сдавленный, хриплый стон. Обхватив Алтана за талию, он приподнял его и, развернувшись, уложил на кровать. Тот раздвинул ноги, потянулся к жару нависшего над ним тела, и весь остальной мир перестал существовать.

***

Луч автомобильных фар выхватил из темноты кованый узор железной решетки. Будто по волшебству, автоматические ворота распахнулись, и шины зашуршали по подъездной дорожке. Вадим негромко присвистнул, и даже Алтан не сдержал восхищенного вздоха. Особняк, успевший слегка померкнуть в его памяти, вырос перед ними во всей красе, сияя в ночи, словно новогодняя елка. Свет лизнул бежевые стены из песчаника и погас, когда машина остановилась у дверей. Трехэтажный дом, скрытый от чужих глаз в сердце Петербурга, был главной диковинкой в коллекции Дагбаевых. Они добрались сюда даже слишком быстро, мчась по пустым дорогам из Пулково — сейчас оттуда, должно быть, уже взлетел самолет в Рим. Алтан до сих пор чувствовал запах дорого шампуня, окутавший его, когда они с Серёжей обнялись на прощание. Едва тот с груженым багажом Олегом скрылся из виду, Вадим повернулся к Алтану и сказал: — Ну удачи им. Если кто и может выдержать твоего Разумовского, то это Олег. Алтан вылез из машины, сжимая горшок с черной орхидеей. Сердце набухло от волнения, оглушительно билось о ребра — ему так не терпелось перебраться в этот дом, его дом, что они поехали сюда прямо посреди ночи. По дороге он все мечтал, как покажет это сокровище Вадиму, и его восхищенными глазами, как будто в первый раз увидит изящные колонны, устремленные к небу башенки с зеленой кровлей, воздушный купол крыши. Окна горели теплым золотистым светом — здесь ждали его прибытия, приготовили дом для него, нового хозяина, полноправного наследника. От машины до тяжелой деревянной двери было каких-то пять шагов, но сделать их почему-то не было сил. Вадим обошел машину, встал рядом. Скрестив руки на груди и молча задрав голову, молча оглядел особняк. — Ну что, золотце, добро пожаловать домой? — усмехнулся он. Поежившись от ночной прохлады, Алтан наконец оторвал приросшие к земле ноги, но вместо того, чтобы пойти к парадному входу, свернул влево к призрачно белеющей оранжерее. Темная и пустая, она напоминала скелет какого-то диковинного существа, свернувшегося перед домом. Стеклянная дверь была не заперта. Алтан ступил на бетонный пол, сделал пару шагов, застыл, оглядываясь по сторонам. Голая земля чернела в темноте, и ему казалось, что он чувствует жизненную силу, дремлющую где-то в ее глубине. — Мама построила ее для меня, — сказал он, не оборачиваясь, Вадиму, зашедшему следом. — Но не успела закончить, тут нет электричества и воды. А вон там, — он показал на стену напротив, — по плану вообще должна была быть огромная статуя Будды. — Куда ж без Будды. — Только представь, как тут будет красиво. Лозы на стенах, огромные пальмы, клумбы, цветущие круглый год. — По центру не помешает диванчик, чтобы ты мог отдохнуть после того, как все это посадишь, — добавил Вадим, обнимая его за талию. Алтан шагнул на одну из пустых клумб и поставил в землю горшок с орхидеей. Сделал шаг назад, довольно кивнул, глядя на свой первый цветок. — Вот здесь будут орхидеи, — проговорил он. — Разных цветов. А рядом папоротники, чтобы их оттенять. Повернувшись к Вадиму, он положил руки на его грудь, поправил ворот футболки поло. — Хотел тебя поблагодарить, — проговорил он, поднимая глаза. — За то, что был рядом. Без тебя я бы не смог все это пережить. Без этих рук, и губ, и пылающих жизнью серых глаз. Придумывая речь, Алтан имел в виду поездку на родину и похороны, но сейчас понял, что ошибался. Он стал обязан Вадиму намного, намного раньше. — Рад был помочь, — улыбнулся тот, блеснув в темноте белыми зубами, и наклонился для поцелуя. Алтан закинул руки ему на шею, прижался подбородком к плечу, впитывая чужое тепло. Затем, оторвавшись наконец от Вадима, запрокинул голову назад, глядя в беззвездное небо через стеклянный потолок. Над ними, словно отсвет далекого пожара, пылали огни Санкт-Петербурга. — Я теперь тоже работаю на Юму, так что твоя помощь пригодится, — добавил Алтан куда-то в сторону неба. — Получается, мы коллеги? — хохотнул Вадим, гладя его по спине и спускаясь ниже. — Или ты на правах молодого господина будешь моим начальником? — Не знаю, — мотнул головой Алтан. — Главное, будь со мной.